«Последние пять лет я боюсь жить в этой стране» Нам написала Лариса (имя изменено). Ей 32 года. Она закупщик, а её муж — инженер. Они год как переехали с юга России в Петербург, опасаясь возвращения многочисленных военных домой. — Моей дочери 12 лет. Последние пять лет я боюсь жить в этой стране. У меня весьма […]
«Последние пять лет я боюсь жить в этой стране» Читать далее »
Бывший учитель из Красноярского края вспоминает время, когда они расклеивали листовки, спорили о сменяемости власти и верили, что могут что-то изменить. Теперь местные активисты читают новости об обысках с выбитыми дверями, автобусах ОМОНа, уголовных делах за донаты и всё чаще приходят к одному выводу: «Повзрослеть» в современной России значит залечь на дно и притвориться слепоглухонемым
«Повзрослеть значит залечь на дно» Читать далее »
Студентка и начинающая писательница из Беларуси рассказывает, как после 2020 года и начала войны начала «стирать себя из интернета»: удалять лайки, прятать старые посты и бояться, что за репост или разговор «по душам» можно получить срок. Она скупает квир-литературу «пока не успели запретить», носит пины и принты для своих, пишет автофикшн о пережитом и пытается выстроить вокруг себя «островок безопасности» в стране, где «их мнение — законное, а моё — нет».
«Их мнение – законное, а моё – нет» Читать далее »
Реальная история контрактника, которому грозит реальный срок по статье 337 за самовольное оставление части. Откровенная исповедь.
«Я хотел просто уволиться, жить, найти любовь и воспитать сына» Читать далее »
24-летняя жительница Красноярска пишет о жизни, где приходится «затягивать пояса», выбирать между едой и одеждой, держать VPN включённым круглые сутки и тайком срывать милитаристские плакаты. Она наблюдает за птицами, ходит на концерты «музыкантов, которых ещё не запретили», пишет маркером антивоенные фразы на остановках и чувствует, что её поколение живёт «не в жизни, а в выживании».
«Злость копится. Я мечтаю о революции» Читать далее »
Москвичка рассказывает о жизни семьи, которая решила остаться в России ради пожилых родственников. Это история про друзей, оставляющих вещи перед отъездом, купленный втридорога билет на случай мобилизации, страх открывать дверь незнакомым и постоянные попытки уберечь ребёнка от милитаристского «воспитания». «Мы на острове, у которого осыпаются берега», — так она описывает четыре года жизни среди потерь, тревоги и медленного исчезновения привычного мира.
«Мы на острове, у которого осыпаются берега» Читать далее »
Уехавшая в Казахстан иллюстратор рассказывает о несостоявшемся доме, детях, которых так и не решилась родить, и отце, оставшемся на Урале с пенсией в 15 тысяч рублей. Это письмо о разлуке, эмиграции, чувстве бездомности и попытке жить дальше под уже рухнувшим небом.
«Дома нет. Нет детей. На это нет никаких сил» Читать далее »
26-летний петербуржец рассказывает, как уже третий год судится с военкоматом, настраивает VPN «про запас» и живёт в режиме постоянного ожидания худшего. Это письмо о поколении, которое вместо саморазвития занимается выживанием: медкомиссии, гонорары юристам, страх закрытия границ, заблокированный интернет и ощущение, что «ты проклят».
«Ощущаю себя крысой, над которой ставят опыты» Читать далее »
Бывший IT-специалист рассказывает, как после эмиграции в Армению вернулся в Россию без работы и теперь живёт в деревне, ухаживая за двоюродным дедом-путинистом. Это письмо о провале эмиграции, чувстве одиночества, жизни «на автопилоте» и ощущении, что «никаких “нас”, никаких “мы” нет»
«Боня – в Монако. А я тут, и я один» Читать далее »
0-летняя жительница Подмосковья рассказывает о поколении, которое вместо путешествий и нормальной жизни получило страх, мизерные зарплаты, плакаты с погибшими и работу, где «не думают, а делают». В её городе закрываются места, куда раньше ходили люди, на улицах — баннеры с призывами на войну, а 300 рублей теперь хватает только на хлеб, молоко и масло.
«Мои сверстники поголовно в отчаянии» Читать далее »