Нашему читателю больше тридцати. Его письмо — размышление о том, почему ложь, равнодушие и жестокость постепенно стали восприниматься как норма. И о том, как в одночасье можно превратиться во врага из-за своего мнения, внешности или ориентации.

— Какая-то мистификация, какая-то иллюзия. Эти мысли засели в моей голове задолго до войны.

Любой государственный праздник превращался в театр пафоса ровно на один день. А дальше — всё те же интриги, сплетни и враньё по кругу. Сказка про величие. На старой кассете, идущей по бесконечному кругу.

Дилемма и корень всего — молчать красиво или неудобно говорить.

В 2014 году, устав от бесконечного спектакля, я с интересом смотрел на революцию в Украине. Тогда мне казалось очевидным: каждый народ имеет право сказать «нет» тому, кого сам избрал.

Украинцев называли «купленными», «англосаксами», «наркоманами». Потом был Крым. Разговоры про богоизбранность, особый путь, «возвращение исторических земель». Постоянное повторение одной и той же мантры.

А как же международное право? Почему половина украинского телевидения вещала на русском языке, если русский язык там якобы запрещали? Кто такие эти «зелёные человечки»? Почему на конкретные вопросы отвечали так же уклончиво, как когда-то ответили: «Она утонула»?

А внутри страны? Внутри страны раздутая, пьяная от вседозволенности чиновничья машина. За словами о величии оставались всё те же сплетни, ложь, равнодушие и ощущение бесконечно повторяющейся плёнки.

Весь этот театр существует не для того, чтобы убеждать, а для того, чтобы люди вообще перестали задавать вопросы.

Каждая компания, каждый коллектив, каждый человек, видя, что пафос и лицемерие стали официальной линией, старательно копировали эту модель. Садизм постепенно превращался в привилегию. В символ силы.

Я видел это в компаниях, где сотрудникам давали клички, потому что «мы одна большая семья».

В бесконечном буллинге из-за неславянской внешности. Долгое время это вводило меня в ступор, пока однажды я не услышал простой вопрос:

— А почему ты сюда приехал?

Если ты не похож на остальных, ты — «Гоги». Конец разговора.

Не обязательно говорить человеку, что он хуже. Телевизор объяснит: кто враг, кто нет. Достаточно день за днём напоминать ему, что он чужой. Что он опасен. Люди вообще стали бояться заходить со мной в лифт. 

Не дай бог, если у тебя ещё нет семьи. А чего не женился? Нет детей? Почему? Когда собираешься продолжать род?

Люди с удивительным упорством лезут в чужую жизнь. Задают одни и те же вопросы, словно выполняют обязательную программу. Ирония в том, что человек, которому годами рассказывали про традиционные ценности и загнивающий Запад, сам оказался геем.

В маленьком торговом городе, где понты были главным градообразующим фактором, а жизнь словно застряла между девяностыми и блеском начала двухтысячных, эта ирония ощущалась особенно остро.

Те же люди, которые учили других жизни, рассказывали о нравственности и правильных ценностях… спокойно обманывали, брали взятки, унижали слабых. И это не считалось постыдным. Наоборот — это воспринималось как доказательство собственной ловкости.

Несмотря ни на что, для меня чёрное оставалось чёрным. Белое — белым. Но вокруг всё больше людей соглашались, что цвета можно назначать заново.

Волонтёрство, помощь людям, болезни близких, безразличие врачей, борьба за право жить постепенно помогли понять одну простую вещь. Я не перестал чувствовать чужую боль. 

В какой-то момент я бросил всё и уехал в Москву. Мне было уже сильно за тридцать. Казалось, терять больше нечего. Я надеялся, что со сменой места сменятся и люди.

Но изменились только декорации.

Первые месяцы вселяли осторожную надежду. Крупная компания. IT. Люди вокруг казались современными, образованными, открытыми. Хотелось верить, что здесь всё будет иначе…

24 февраля 2022 года я проснулся с полным непониманием того, как понты одной питерской подворотни могут быть обменяны на жизни тысяч людей.

Через несколько дней я осторожно спросил руководителя, что он думает о происходящем. В ответ услышал уже знакомый поток про «план Даллеса», англосаксов, коллективный Запад, который хочет забрать наши ценности и ресурсы. Всё это звучало так знакомо, что возникло ощущение дежавю. 

Остальные повторяли: «Киев за три дня».

Я смотрел на людей и всё чаще ловил себя на ощущении, что разговариваю не с ними, а с бесконечной записью, которая включается в ответ на определённые слова. Стоило задать вопрос чуть глубже привычного сценария — наступала пауза. Будто система не знала, что отвечать.

Тогда я впервые ясно понял: дело уже не в политике. Никого по-настоящему не интересовали человеческие жизни. Важнее было оказаться правым. Или хотя бы убедить себя, что происходящее правильно.

Война не возникла из ниоткуда. Ей предшествовали годы, за которые люди привыкли не замечать чужую боль. Сначала — соседа, которого унижают. Потом — человека с другой внешностью. Потом — того, кто живёт «неправильно». Потом — жителей другой страны.

Если каждый раз объяснять себе, что это не считается, однажды перестанут считаться и тысячи жизней.

Москва, 2026 год. Офис. Середина рабочего дня.

— А что, правда, что в России есть деревни, где нет канализации и туалет на улице?

— Да, есть.

Усталый мозг выцепляет из обсуждения коллег какое-то условное удивление. Через пару часов на дейли уже обсуждают беспилотники.

— Ой, а что это они так поздно?

Кто-то смеётся. Разговор заканчивается так же быстро, как начинается. 

На очередном дейли коллеги с жаром обсуждают, как хорошо, что «в России запретили всех геев», а то, не дай бог, «они могут заразить пропагандой». Никто не спорит. Разговор продолжается дальше. 

Следующая тема — соседний отдел, плохой руководитель, спортзал, планы на выходные. Потом снова война. Потом опять работа. Всё одно. Цена темы никак не влияет на интонацию разговора.

Иногда речь заходит о Крыме. Поездка туда воспринимается как предмет особой гордости. Начальство обсуждает её с таким восторгом, словно речь идёт не просто об отпуске, а о знаке принадлежности к закрытому кругу людей, понимающих что-то недоступное остальным.

Самое страшное, что никто не выглядит злодеем. Это обычные люди. Они помогают друг другу, поздравляют коллег с днём рождения, скидываются на подарки. А потом руководитель довольно высокого уровня выкладывает в рабочий чат мем с цветами подсветки системных блоков, где напротив голубого цвета написано: «если у тебя такой цвет — ты пидор». Крупная IT-компания. И никто не видит в этом ничего странного.

Чем дольше я там работал, тем больше понимал, что главное правило — не задавать лишних вопросов. Задал вопрос по собственной работе — значит, виноват ты. Попросил что-то объяснить — значит, недостаточно компетентен. Красивый отчёт ценился гораздо выше честного, а любое неудобное уточнение воспринималось почти как нарушение субординации.

Постепенно мне стало казаться, что здесь боятся  не беспилотников. Их обсуждают со смехом. Боятся одного — что что-то прилетит сверху, от начальства.

Я задаю себе один и тот же вопрос: что делает нас людьми?

Наверное, не взгляды. Не страна. Не национальность. Скорее, способность нести свои обязательства и оставаться верными своему слову тогда, когда вокруг это давно перестало считаться ценностью.

Я часто думал о том, что было бы проще: перестать задавать вопросы, смеяться вместе со всеми, не замечать, привыкнуть…

Стать «как все».

Я всё пытался понять, не ошибаюсь ли сам.

Не знаю, смог бы я сохранить себя, если бы однажды не начал задавать вопросы. Где именно проходит граница между приспособлением и предательством самого себя? 

Зло остаётся злом, как его ни назови. Оно не становится меньше от слов «традиционные ценности», «геополитика», «особый путь» или «высшие интересы». Оно начинается гораздо раньше — в тот момент, когда человек перестаёт видеть другого человеком.

Мой выбор не делает меня лучше или хуже. Один из тысячи. Один из тех, кто так и не научился молчать.

Статистика — упрямая штука. Но в ней никогда не видно лиц.

Возможно, это всего лишь оправдание, которое моя психика придумала под грузом всего того, что она должна была выдержать. Но это как в поезде: когда один состав начинает движение напротив другого, ты никогда не поймёшь, какой из них двинулся первым, пока не посмотришь на землю.

Я посмотрел.

А вы?