Юрий Белят: «Адская Одесская трасса напоминала зомбилэнд»

Юрий Белят – российский журналист, ведущий, фотограф. Работает в медиа «Холод». Ранее сотрудничал с «МБХ Медиа»,  «Ходорковский LIVE», телеканалами «Дождь» и RTVi. Осенью 2021 журналисту пришлось уехать в Литву. 24 февраля 2022 оказался в Киеве. Прилетел, вероятно, на последнем самолете, приземлившемся в аэропорту Борисполь.

В 5 утра Юрий проснулся от звука сирен. Пытался снимать происходящее в Киеве и Львове. Но полиция и бдительные граждане часто принимали его за российского агента. Сотрудники СБУ заставляли удалять отснятый материал. Юрий рассказал, как стоял по 2-3 часа на коленях с руками за головой в ожидании силовиков, слышал лязг затвора за спиной.

В интервью «Очевидцам» Юрий Белят вспоминает начало большой войны, рассуждает о блокировках YouTube в России, перспективах «отечественных аналогов», журналистике в изгнании, и усталости от новостей про войну.

Расскажите о себе.

— Я Юра Белят, мне 28 годиков, вот 29 — в конце августа. Я журналист, ведущий, комментатор, видеожурналист, когда-то был фотожурналистом, я из Москвы, но с 2021 года, с того момента, как мои медиа закрыли, живу в Вильнюсе».

Когда и почему вы уехали из России?

— Я уехал 12 сентября 2021 года, потому что наши медиа закрыли, и была возможность либо остаться в России и не работать в независимом медиа — в этом конкретном, в «МБХ медиа», — и вообще в тот момент уже пространство для работы в независимых, каких-то оппозиционных и так далее организациях было всё меньше и меньше. И риски всё больше и больше. Либо была возможность уехать, и было предложение. 23 февраля 2022 года я оказался в Украине, в Киеве. И 24-го числа проснулся от сирен воздушной тревоги на Майдане.

24 февраля 2022 года вы были в Киеве. Расскажите про ваши ощущения и что происходило.

— Был абсолютный хаос. Для меня, по крайней мере, в отличие от местных. Потому что я жил в самом центре, на улице Костёльной, которая выходит прямо на Майдан. И когда утром проснулся от сирен воздушной тревоги в 5 утра, я спустился на улицу и увидел, как местные очень дисциплинированно, со спальниками, с рюкзаками, идут в метро, в бомбоубежище. Я с двумя камерами под мышкой бегал по улицам и пытался работать, абсолютно не понимая, что происходит. Я в Киеве бывал последний раз до войны очень давно, это был седьмой класс школы на экскурсии. Ну, то есть я абсолютно не знаю город, я абсолютно ничего не понимаю. Я прилетел накануне, 23-го числа. У меня, мне кажется, один из последних рейсов, которые приземлились в Борисполе, это был мой рейс. Ходил по городу, пытался сообразить, куда идти, что делать. В итоге мы все очутились в некоем импровизированном журналистском штабе у Ильи Барабанова и Антона Наумлюка на Подоле. И оттуда мы уже все вместе несколько дней подряд работали, перед тем, как я свалил во Львов.

Украинцы войны ожидали. Весь город, ещё вечером 23-го, я обратил внимание, везде были билборды, связанные так или иначе с военной тематикой, с тем, что вот-вот это должно наступить, «Поддерживайте защитников», «тра-та-та». Когда война началась, украинцы, многие из них (это довольно известная история), проходили курсы до начала войны некой гражданской обороны. Фактически, что делать, безопасность, куда бежать, как прятаться от обстрелов и так далее. Фотографии того времени очень много циркулировали по агентствам, по всей мировой прессе, когда всякие бабушки, дедушки и подростки с картонными автоматами учатся их держать и так далее. Вот, поэтому украинцы, конечно, большая часть (не скажу, что бóльшая, у меня нет такой информации, я ей не обладаю), но тем не менее, большая часть украинцев так или иначе понимала, что нужно делать. Все спокойно шли в метро. Метро работало просто как бомбоубежище, никто не брал никакую плату за вход, все оставались там. Я снимал, как люди там ночевали, и в принципе, от города не было ощущения неожиданности, было непонимание. Да, она ощущалась, почему, за что, из-за чего, была некая, но невозможность в это поверить, да, а вот именно какой-то растерянности особо не было. Мгновенно взлетели все цены на такси, мгновенно были закрыты все военторги. Я ещё не успел купить себе бронежилет. У меня был план 24 числа покупать бронежилет, получать все документы в Министерстве обороны для работы журналистом, а 25-го ехать в Мариуполь. Слава богу, наверное, этот план не сработал, да, потому что если бы 25-го числа оказался в Мариуполе, не уверен, что мы бы сейчас с тобой разговаривали, не уверен, что я бы вообще здесь сейчас был. Наверное, я бы получил какой-нибудь Пулитцер, но не удивлюсь, если посмертно. Это сомнительные приколы, всё-таки хочется пожить.

Министерству обороны, конечно, стало совершенно не до какого-то непонятного русского чувака, который бегает там с камерами у них по городу без документов. Поэтому документов у меня так и не было, и это сильно, конечно, осложняло и мою работу, и в принципе, нахождение в Украине, потому что у меня, очевидно, российский, московский, русский язык, который слышен везде и всюду. И если в Киеве, который в тот момент был фактически передовой, да, после десанта на Гостомель, после полуокружения города, там всем было немного не до того. То вот во Львове, который был далеко от фронта, и в котором люди просто сходили с ума от паранойи, от этого ощущения того, что что-то происходит, а они далеко, но нужно что-то делать, вот эта вот нервная, тревожная, буйная деятельность проявлялась в поиске шпионов. И, конечно, я со своим максимально русским русским, с двумя огромными камерами под мышками с двух сторон, да, и без малейших документов, оказывался на приёме у доблестных сотрудников СБУ. Ну, где-то минимум один раз в день, пока я был во Львове. Собственно, это и была причина, по которой я понял, что работать у меня там не получится. Потому что мне нужно было либо каждый раз стирать все флешки, либо долго объяснять, почему я снял то, что я снял, а что в этом такого. Пару раз у меня за спиной дёргали затвор, пару раз я стоял по несколько часов на коленях на улице в марте. И то, и другое — не очень приятные впечатления. И поэтому мы с редакцией приняли решение, что надо валить. Я уехал в Польшу, проработал там два дня в лагере Пшемысль-Краковец с беженцами. Это в тот момент был главный хаб, откуда их забирали во все стороны Европы, во все страны, во все столицы мира буквально.

Как было работать российскому журналисту в Украине тогда?

— Из-за того, что этих задержаний было очень много, они стали уже в какой-то момент обычными и понятными мне, и проходили плюс-минус по одному и тому же сценарию, который я уже понимал, что будет. И это довольно нормально и адекватно со стороны сотрудников СБУ. У них была логика следующая: да, тебя уже проверяли, но лучше мы тебя проверим ещё раз, чем выяснится, что в прошлый раз что-то проглядели люди. Поэтому это выглядело так. Меня останавливают на улице либо полицейские, либо какие-то неравнодушные граждане. «А что ты снимаешь?» Я начинаю объяснять: «Вот, я журналист, я приехал из Литвы». Они говорят: «Документы у тебя есть?» Я показываю. А у меня тогда ещё не было даже ВНЖ-карточки. У меня была просто виза Д, вклеенная в мой российский паспорт. Если это сотрудники полиции, я показываю документы. Если это неравнодушные граждане, я говорю: «Слушайте, но если вы хотите мои документы увидеть, я их сотруднику полиции покажу». Приезжает сотрудник полиции, у которых у всех тогда была директива: «Если ты видишь человека с русским паспортом, вызывай СБУ, они разберутся». Типа: «Проверь документы, задержи до прибытия СБУ». СБУ во Львове было просто перегружено количеством людей, количеством вызовов. Вот этой шпиономанией, которая там развернулась. И поэтому временами ты мог ждать сотрудников СБУ час, ну два, ну три. Чаще всего это происходило на улице. Если полицейский, который тебя задержал, был к тебе более благорасположен, в лучшем расположении духа, то вы стояли просто рядом друг с другом, курили, болтали, разговаривали, обсуждали новости, какой ад творит Путин. Мне всё время задавали вопросы с попыткой понять, а что же это происходит? «Вот ты из России, почему, что это такое?» Ответа у меня на это, конечно, не было, потому что это дичь и ад. И, конечно, вот эти первые две недели абсолютного непонимания того, насколько это может быть реально. Если полицейский в плохом расположении духа или плохо к тебе относится, то ты стоишь на коленях с руками за головой, вот в такой вот позиции, час-два, время от времени разминая колени, с одной ноги на другую переминаясь.

После этого тебя сажают в машину к СБУшникам. Происходит первичный какой-то опрос тебя, да, у тебя спрашивают какие-то базовые простые вещи, формата типа: «Что ты тут делаешь, откуда ты приехал, как ты вообще попал в Украину?» А я попадал по личному приглашению Михаила Подоляка и говорю: «Есть приглашение Михаила Подоляка». «Покажи Игорь на на устной». Они говорят: «Ха-ха, ну, конечно, мы так тебе и поверили, что у тебя было какое-то приглашение». «Ну, ну, ты, конечно, шпион». Показываю всё, что наснимал. Ну, а там абсолютно обычные кадры: вот люди с сумками идут к метро, к вокзалу во Львове, да, вот поезд переполненный, вот ещё что-то, ну, то есть абсолютно обычные журналистские фотографии. Они говорят: «Окей, хорошо, а теперь пойдём к тебе домой». Надо сказать, что во Львове дикий кризис жилья, да, потому что беженцы со всей Украины в начале войны перемещаются на запад, во Львов, как самое безопасное место, а оттуда уже думают, уезжать ли им обратно домой или уезжать ли им совсем в Европу, да, вот этот вот первый момент непонимания. И сначала сбежать куда-то в безопасное место и там попытаться решить, что ты дальше вообще со своей жизнью делаешь. И рынок жилья переполнен, квартиру не снять нигде, ни за какие деньги, забиты все. И благодаря Антону Наумлюку, изданию «Граты», которым в тот момент он руководил, через местных журналистов мне удаётся найти комнату в квартире, в которой живут ребята, беженцы из Киева, которые сбежали буквально из-под обстрелов, потому что они были на другом берегу и их там обстреливали довольно плотно и довольно жёстко. И мы с СБУшниками заходим в эту квартиру. Офицеры Службы безопасности Украины, естественно, когда заходят в квартиру к подозрительному человеку с русскими документами, делают это по всем правилам и установкам — с пистолетом впереди себя. И, конечно, когда вот эта пара молодых ребят из Киева, художников, видела вот эту вот руку с пистолетом, заходящую к ним в дверь, они каждый раз, конечно, были в некой растерянности.

Вот, дальше тебя проверяют, проверяют весь твой компьютер целиком и говорят: «Слушай, ну смотри, два варианта. Первый, ты сейчас всё удаляешь, вообще всё, вот что у тебя было за сегодня на флешках. Всё, что мы тебе скажем удалять на компьютере, если мы там что-то найдём. И типа живи, и дальше золотая рыбка». «Второй, ты ничего не удаляешь, но мы с тобой едем в отделение СБУ, да, и там тебя уже серьёзно проверяют, серьёзно допрашивают и так далее». Я всегда старался выбирать функцию — «удалить всё и остаться», потому что, наслушавшись от старших коллег, типа того же Барабанова, того же Каныгина, как это происходит при допросах в СБУ, я не очень туда хотел. Один раз у меня была история. Я тогда только приехал во Львов, мы ночевали в какой-то временной квартире вместе с моим водителем. И нас заметили пацаны на детской площадке у подъезда, когда мы выгружались из тачки. У нас были бронежилеты, камеры, вот эта вот вся фигня, и всё это тащили в квартиру из машины. Вызвали СБУшников, все приехали, через несколько часов, часа три-четыре, наверное, прошло. Мы уже успели поесть, сходить в душ и курили на балконе после восьми часов дороги по адской Одесской трассе, которая была похожа на зомби-ленд, потому что там везде были бетонные блоки, у которых разбитые машины, которые ночью пытались выехать из Киева с выключенными фарами в целях светомаскировки безопасности, врезались в эти блоки. Мёртвые животные на дороге, потому что их все сбивали, потому что животные от обстрелов в панике выбегали на трассу, там неслись машины. Ну, то есть это всё заканчивалось очень быстро для животных не очень хорошо. Вот, и в общем, после этого всего мы приезжаем отдохнуть, выспаться, поесть наконец-то горячей еды, а не на заправках съесть хот-дог. Мы отдыхаем во Львове, приходят СБУшники и буквально залетают в квартиру с автоматами, ставят нас вот так вот лицом к стене, передёргивая сзади затвор, говорят: «Документы, все дела». «Ребята, всё хорошо, документы у меня во внутреннем кармане, вы сами их возьмёте или мне дотянуться?» Он говорит: «Сам возьму, лезь в него». Внутренний карман, достаёт документы. Проходит какое-то время, они говорят: «Всё, ладно, руки опускай, типа, всё нормально. Давай рассказывай, что ты, где ты, как ты».

До «Холода» в прошлом году вы делали большое интервью с Михаилом Подоляком, советником Офиса президента Украины. В ходе разговора возникла тема коллективной ответственности. Что думаете насчёт неё?

— Я считаю, что коллективная ответственность, как любая коллективная, даже не как любая коллективная, а как объединение всех под одну гребёнку, всегда плохо, очевидно. Не считаю себя в праве и в позиции спорить с украинцами по этому поводу и им что-то доказывать, потому что, если им это делает легче и лучше, да, если для них это какой-то «копиум» и как-то закрывает их эмоциональные потребности, какие-то, да, окей, пусть так и будет, но сам я, конечно, с этим не согласен. И когда такие разговоры начинаются внутри… Ты видел этого воробья, который чуть меня не убил сейчас? Короче, да, когда эти разговоры начинаются внутри русско-оппозиционной тусовки, конечно, как бы я против. То есть коллективной ответственности не существует, как и коллективных заслуг по факту рождения, как и всего остального. Это невозможно, и так не бывает.

Как изменилась российская журналистика в изгнании за три года?

— Мне кажется, всё больше атомизируется, как и российское общество, оппозиционное в том числе, да. Все разбиваются на пузырики, всё меньше и меньше. Если раньше был пузырь, до начала войны был пузырь, типа те, кто поддерживают Путина и те, кто против, то теперь пузырь тех, кто против, разбился на 500 миллионов крошечных пузырёчков своих. Мы за Каца против ФБК, мы за ФБК против Невзлина, мы за Невзлина против Каспарова, мы за Каспарова, ну, в общем, бесконечность. Это можно просто вот эти пузыри множить-множить, и, мне кажется, то же самое плюс-минус происходит с медиа. Во-первых, очень сложно на вот этот вот четвёртый год войны найти медиа без пропаганды в той или иной форме. Либо с той стороны, либо с другой стороны. И даже лучшие и качественные представители нашего сообщества время от времени это допускают, а многие журналисты просто очевидно становятся пропагандой. Как Майкл Наки, при всём моём к нему уважении, который когда-то был журналистом «Эха Москвы», стал абсолютно пропагандистом. Как Александр Макошенис, который был журналистом «Дождя» в том числе, и, осторожно, Собчак, стал, ну, пропагандистом на «Популярной политике». Хорошо отношусь к «Популярной политике», нормально отношусь к пропаганде, просто это другая профессия. И многие журналисты стали пропагандистами. Такое случается, такое бывает. Это, мне кажется, естественным путём эволюции во время атомизации войны и всего остального. Потому что многих, конечно, поплавило очень сильно.

Есть ощущение, что люди устали от войны и перестают интересоваться, что происходит в Украине. Так ли это? И что делать?

— Конечно, это так и есть. Я, когда работал главой информационной службы на Ходорковский live, и, ну, собственно, вся информационная политика канала, в том числе, формировалась моими какими-то решениями, мы, конечно, заметили… У нас большой канал, это довольно приличный срез вот этого оппозиционного общества, да, который нас всех смотрит. И мы тогда, конечно, заметили, что непосредственно военные сводки типа формата «Очередная высота», «Очередной пупырь», «Перешёл пять раз из рук в руки», при этом было потеряно 500 человек с каждой из сторон, никого уже не интересуют. Мне кажется, последней такой вспышкой, вот именно военной, был Бахмут. Из-за того статуса и того значения, которым его наделяли украинцы, в основном, да, «Фортеця Бахмут», всё остальное. Это подавалось как такая большая финальная битва, какая-то очень важная. И она была очень важной, конечно. Но это, пожалуй, было последнее чисто военное событие, которое всех интересовало. Потом была Курская область, но это всё-таки не до конца про войну. Впервые произошедшее событие, первое вторжение, первая оккупация территории Российской Федерации за всё время существования Российской Федерации. Это был вал с точки зрения медийной.

Мне кажется, с этим ничего не сделаешь. Люди устают. Люди устают от войны. Особенно те, кто живут в России и смотрят оппозиционные независимые каналы, читают оппозиционные независимые медиа и так далее. Потому что им, с одной стороны, несётся война просто отовсюду. Из официальных источников пропаганды, да, мы говорим про тех, кто внутри России существует, с билбордов, с местных новостей, из телевизора, с радио, откуда угодно. И то же самое они слышат и читают на страницах «Ютуба», «Новой газеты Европа», «Медузы», «Важных историй» и так далее, и так далее, и так далее. И, конечно, это утомляет очень сильно и очень сильно сказывается на ментальном каком-то здоровье, как мне кажется. Я в какой-то момент вообще подумал, что сейчас главное… Одна из главных миссий журналистики в изгнании, вот нашей, да, это не донесение информации, потому что любой Telegram-канал делает это быстрее, чем мы, да, мы проверяем информацию, мы пытаемся как-то фактчекать, и из-за этого мы, конечно, проигрываем в скорости. И люди заходят к нам не за новостями, чаще всего, а люди заходят к нам, чтобы не быть одним, потому что вот у тех, кто находится в России, ну, на мой взгляд (я не замерял, это невозможно замерить каким-то образом), но, мне кажется, что одна из главных тем мыслей и целей АПшки, Путина и всех остальных, это показать тем, кто против, что они одни. Что больше вообще никто не против, вот только они. И когда ты один, конечно, тебе страшно, конечно, ты молчишь, конечно, ты ничего не делаешь. Мы, скорее всего, выполняем функцию терапевтическую, чем функцию традиционно новостную, да, мы не сообщаем новости. Мы либо помогаем понять, что это важная новость, и как-то её осмыслить, и понять, почему это важно. И как это повлияет на конкретного человека, типа там ключевая ставка та же самая, или очередное какое-то продвижение на фронте, или убийство какого-то очередного генерала и так далее. Либо мы занимаемся вот этой терапией. И вот это вот как раз очень тонкая грань, потому что, занимаясь терапией, очень просто уйти в пропаганду. И как раз вот стать Майклом Наки иже с ним.

Как вы считаете, в чём секрет успеха российской пропаганды?

— Слушай, ну, я не уверен, что она очень успешна. Ну, напугала не пропаганда, напугали репрессии. Прикол пропаганды просто в том, что она эти репрессии подсвечивает очень правильно. И это, да, это создаёт вот тот самый страх, потому что пропаганда ничего продуктивного произвести не смогла. Мы это видим, потому что до сих пор нет какого-то внятного и чёткого объяснения, на хер вообще всё это нужно было, зачем всё это начали. И поэтому у меня нет ощущения, что пропаганда смогла дать смыслы какие-то этому всему. А репрессии не дают этому развалиться и дают этому существовать, и дают этому работать, да, вся вот эта вот репрессивная машина государства, выборочные адские сроки за любую дичь, ровно потому, что, типа, ты посадишь одного и 20, 200, 100, 1000, там, 500 тысяч, миллион и так далее (смотря, сколько народу это увидит по телеку, а видят это по телеку многие), этого делать больше не будут, просто потому, что их тоже могут за такое посадить. Я бы не сказал, что пропаганда смогла обеспечить смыслами войну, она не смогла. Смогла ли пропаганда как-то объяснить нормально, внятно россиянам, что происходит в Курской области? Нет, не смогла. Собственно, поэтому у всех независимых медиа во время вторжения в Курскую область кратно выросли просмотры, ровно потому, что все, даже там, зет-патриоты, пытались хоть где-то найти, что вообще происходит. Для меня признаком того, что пропаганда не справляется, является рост вот этой вот, понятно, он спонтанный, и, понятно, он такой, как бы, типа, вот они пришли, потом ушли. Но тем не менее, что к нам, к независимым и оппозиционным медиа, приходят даже сторонники войны, пытаясь понять, что случилось. Если бы пропаганда работала хорошо, им бы это не нужно было. А тут есть некий вакуум.

Насколько серьёзно повлияла блокировка «Ютуба» на просмотры независимых медиа в России?

— Честно говоря, изначально мы все очень этого боялись. И изначально у нас у всех было ощущение, что ну всё, типа, сейчас мы заканчиваем всё, идём в радиорубку и сидим хреначим средние частоты, да, потому что, ну, непонятно было, что происходит. В итоге, как показывает практика, ничего особо сильно не поменялось. Во многом YouTube-каналы даже стали прибыльнее, потому что люди освоили VPN. И раньше, если люди смотрели нас из России, нам монетизация с YouTube денег не приносила с их просмотров. А теперь, когда они все сидят в Кабо-Верде, Нидерландах, Франции и так далее, мы получаем деньги с их просмотров. Была вот первоначальная просадка, когда люди сами не разобрались, что им делать, а как им вообще достучаться до YouTube, как им туда попасть, как им туда проникнуть, через какую заднюю дверь. Как только это стало понятно, как только появились нормальные, адекватные VPN-решения, там типа… Которые подключаются на телевизор, которые работают абсолютно не затрагивая жизнь людей, то, в принципе, мы сильно не потеряли, никто сильно не потерял из тех, кого я знаю. Не было какого-то ощущения кризиса 2008 года или 1998, в пересчёте на просмотры, не было такого.

Переходят ли люди на российские видеосервисы и что они там смотрят?

— Мне кажется, это преувеличение. Ну, то есть, очевидно, если им удалось купить блогера и заставить его перейти на «Рутюб» эксклюзивно или там «ВК-видео» эксклюзивно, то, конечно, его аудитория за ним придёт. Но, мне кажется, это не массовая история, потому что просто, ну, не придумали ещё сервиса настолько же удобного, как «Ютуб». Настолько же быстрого, настолько же оптимизированного, настолько же удобного во всём, что касается потребления видеоконтента. Но его просто нет. И что аналог платформа от Маргариты Симонян, прости господи, что «Рутюб», что «ВК-видео», они не закрывают всего этого, и они не закрывают этих функций. Плюс, мне кажется, ну, понятно, что это немного оптика такая пузыря, как бы, но мне всё-таки кажется, что у многих есть некое недоверие к ВК, и многие стараются минимизировать своё присутствие там, как бы, и вообще, в принципе… Мне кажется, что тенденция на общую какую-то паранойю после 2020 года коронавирусных ограничений и всего остального есть у общества. И многие стараются не светить ничего из своей личной жизни, и, соответственно, не пользоваться ВК и так далее. Для использования «Ютуба» нужен один костыль, а для использования «Рутюба» и «ВК-видео» нужно запастись успокоительными. Намного сложнее, и намного неудобнее, и намного больше проблем, дискомфорта доставляет всем вокруг.

Можете назвать три последних материала издания «Холод», которыми вы гордитесь, или которые вызвали наибольший общественный резонанс?

— Конечно, как не вспомнить про великий текст про Михаила Плетнёва, который просто взорвал весь русскоязычный сегмент Твиттера и всю вот эту мигрантскую движуху, про которую даже на федеральном телеке, про который мы сегодня много говорим, с титром темы «Паутина Плетнёва» был материал. Вообще, у нас, конечно, очень много всего выходит. Из-за того, что я концентрируюсь именно на «Ютубе», я в основном занимаюсь тем, что я отбираю хорошие, крутые тексты, старые, новые, неважно. Мне, в принципе, в этом плане относительно всё равно, и перелопачиваю их в сценарии для того, чтобы рассказать их на «Ютубе» нашим зрителям, потому что, конечно, воронка «Ютуба» в разы шире, и аудитория в разы больше, чем любого сайта. Ну и с последнего, что у нас на «Ютубе» было просто как бы выше всех возможных графиков и опередило вообще всё, это великий текст нашей авторки (я не буду называть её имени, потому что она работает в том числе и в России, для того, чтобы это было для неё безопасно) из Козелорды. Из Казахстана довольно громкая была история в конце прошлого года про школьницу, которую одноклассники держали в секс-рабстве. Недавно у нас вышел потрясающе интересный фичер про женскую экспедицию на Памире, про катастрофу с этой женской экспедиции, которая полным составом погибла, 8 альпинисток в Советском Союзе. К моему сожалению, она прошла, ну, не очень заметно, но я надеюсь, что её досмотрят в формате видео. Пусть она скоро выходит у нас на «Ютубе», и там её увидят больше людей.

Вы хотели бы вернуться в Россию?

— Да, очень хотел, я очень скучаю. Мне очень часто снится Москва. Я иногда гуляю по Google Earth, по панорамам Москвы. Иногда, когда мои друзья или знакомые приезжают в город, тем, кому можно, тем, кто не политический иммигрант, а тем, кто просто уехали от войны, мобилизации и так далее, и работают там условными айтишниками. Они вставляют себе вот так вот в нагрудный карман телефон, чтобы камера торчала, я захожу к ним в Zoom, и они меня водят и гуляют в Москве. Конечно, очень хочу вернуться, но я понимаю, что пока у власти Путин, да, даже не сам Путин, а вообще вся система, которую он вокруг себя выстроил, для меня это невозможно. И также я понимаю, что та Москва, из которой я уезжал в 2021 году, и та Москва, которая сейчас, это два абсолютно разных мира, две абсолютно разных Москвы. Я очень боюсь, что эта пропасть будет расти, расти, расти и расти. И когда я вернусь, а я верю, что я вернусь в Россию лет через 10–15, боюсь не раньше, это не будет та страна, в которой я захотел бы остаться. То есть ты в эмиграции обрастаешь связями, ты в эмиграции обрастаешь новой жизнью. И пока, вот прошло 4 года почти, пока это различие, этот вот раздел, вот две вот этих прямых ещё не настолько разошлись, но с каждым годом это будет всё больше. Я почти уверен, что когда у меня получится вернуться, это будет уже не та Москва, куда я захочу возвращаться.

Война надолго?

— Я думаю, что война ещё год-два-три в такой открытой фазе, вот как сейчас она идёт, а потом это превратится в то, что мы видели в 2014–2015 году. Вечные провокации на границе, на зоне разграничения, это ОРДЛО и так далее, и постоянное нарушение перемирий, и вот это всё. Потому что путинская система кажется… За эти четыре года я, конечно, не социолог, не большой политолог, но за почти три года эфира наслушался многих умных людей, которые, в принципе, говорят плюс-минус то же самое, что я сейчас, что путинская система, как бы воспитав и развязав руки такому количеству людей в плане жестокости, ношения оружия, быстрой карьерной лестницы, невероятных выплат, резкого обогащения, сама себя взяла в заложники и не может остановиться, и не может этого не продолжать. Есть несколько вариантов. Первый — это усталость мира, Штатов, Европы от войны станет ещё больше и приведёт к радикальному сокращению поддержки Украины. И тогда Украине придётся пойти на мир на плохих условиях. Либо, наоборот, усталость будет больше, и поддержку в итоге окажут больше для того, чтобы Путину уже пришлось пойти на мир на плохих условиях.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что Путин победит в том или ином формате, потому что это будет означать, ну, помимо гуманитарной катастрофы, полного ада в Украине и всего остального, лично для меня это будет означать ещё и то, что в Россию я не вернусь. Потому что система будет наследовать сама себя, я тогда никогда вообще не окажусь, и, не знаю, не побываю на похоронах у отца или у родных, у близких, ну, это печально. Я живу в Литве, я боюсь, что истерия, разжигаемая в том числе российской пропагандой про то, что Россия собирается напасть на Литву, окончательно возобладает над местными политиками, и нас отсюда попрут. Я, как любой мигрант, боюсь остаться без ВНЖ. Я, как любой мигрант, боюсь за завтрашний день, потому что я не понимаю, что завтра. Как любой российский мигрант-журналист, а не просто айтишник-мигрант, который может полностью интегрироваться в другое общество и кодить на любом языке, потому что кодишь ты всё равно на языках компьютерных, а не на языках человеческих. Остаюсь в российской повестке, остаюсь в российском каком-то вот мире существовать. И, конечно, мне тяжело и страшно отрываться от России. Я чувствую, что с каждым годом эта разница всё больше. И что я говорю с людьми, которые внутри, на разных языках, что у нас разный опыт. И я уже не знаю, насколько я часть российского общества, а это для меня очень важно. Быть частью моей страны, моих людей и так далее.

Что даёт надежду?

— Волонтёры, люди, журналисты, коллеги. Чувство локтя. Мы друг друга поддерживаем. Несмотря на то, что я говорил вначале про атомизацию, что все друг с другом срутся бесконечно и так далее, всё равно чувство некой общности, понимания есть. И я его чувствую именно внутри профессиональной тусовки. Это важно.