Софья Жукова: «Я не смогла привлечь отца на светлую сторону»

Софья Жукова – экс-директор одного из крупнейших в России благотворительных фондов «Нужна помощь». Родилась в Омске, большую часть жизни прожила в Москве. Окончила Институт телевидения и радиовещания, карьеру строила в социальных проектах. Занималась фандрайзингом. После начала войны, в 2022-м, из страны была вынуждена уехать. Через два года фонд, который оказывал помощь сотням российских НКО, объявили «иноагентом». В августе 2024-го фонд «Нужна помощь» закрылся.

Сейчас Софья возглавляет проект «Kartu» (по-литовски «Вместе»), который помогает развивать гражданские инициативы. О свободе быть собой, опасности расчеловечивания и о том, почему на ее веку Россия демократической, скорее всего, не будет, Софья говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Мне 33 года, и я большую часть своей жизни занимаюсь какими-то социальными проектами. Я родилась в Омске, но меня привезли в Москву, когда мне было два месяца, и все мои родители — художники. Это тоже, наверное, дало какую-то часть развития моего. Так что да, я с 2015 года работаю в благотворительности и занимаюсь поддержкой некоммерческих организаций, разных людей. Мне вообще очень хотелось бы, чтобы просто люди жили в доброте и счастливо, и как будто бы это я… Я себя через работу в социальной сфере понимаю и как-то осознаю.

Как война изменила вашу жизнь?

— Мне кажется, что моя жизнь стала меняться из-за войны, но ещё до войны. С 2021 года я начала чувствовать это давление и на себе, и на Фонде «Нужна помощь», в котором тогда работала. И это, конечно, дало такое ощущение постоянного страха. А вот в феврале поменялось всё. Мне пришлось уехать, мне пришлось оставить команду из 120 человек. Кого-то мы смогли увезти, кто-то остался. В конце концов, я ушла из Фонда «Нужна помощь», а в 2024 году его признали иностранным агентом, и мы до сих пор его закрываем. На самом деле это очень тяжело, потому что это накладывает много, в том числе личных каких-то… В общем, война всё перевернула, да. Это состояние потери, и не только Фонда «Нужна помощь», потери связей, потери доверия, полное изменение рабочего вектора. Я поняла с началом войны, что я не могу продолжать просто помогать российским организациям, что сейчас я могу применить себя в помощи украинцам. Поэтому пришла в хелпдеск. А ещё я абсолютно потерялась. В общем, как будто эти три года войны я ищу, а что дальше? А зачем мы вообще существуем? Война поменяла всю мою жизнь.

Война была неожиданной?

— Да, это было неожиданным. Я помню, что проснулась утром, пошла в ванну. Открыла новости и поняла, что не могу оттуда выйти. Я просто легла в ванну с телефоном и читала то, что происходит. Наверное, часа через два вышла, сказала мужу: «Слушай, всё, началась война». Он говорит: «Шутишь?» И всё. Дальше позвонила мама. Мама долго рыдала и говорила: «Как так? Почему он это делает с нами? Сколько можно? Почему мы не можем жить нормально?» А дальше… В этот день нужно было решать, что делать с коллегами. Нужно было что-то сказать всей команде, и нужно было решать, как мы будем дальше действовать. И было трудно найти в себе силы. Я хорошо помню вот эти два часа в ванной, когда уже всё остыло, а я не могу оттуда просто выйти, потому что мне страшно. Я читаю все новости, кто что пишет, насколько это реально сейчас, а что будет дальше. Это был день ужаса абсолютного. Мне кажется, что так было с 22 по 24 число. Оно накапливалось, а 24-го это стало какой-то точкой бессилия максимального.

Вы сразу приняли решение уехать?

— Нет, это был торг. Это был очень длинный торг. Мы, понятное дело, сделали документы сразу и понимали, что должны иметь возможность уехать. В марте мы приехали на разведку, посмотреть, готовы мы или не готовы уезжать. Честно говоря, вообще не хотелось. Как можно помогать российским некоммерческим организациям, находясь не в России? Это было для меня просто невозможно. Мы с коллегами много обсуждали, что 2022 год я должна посвятить командировкам. Поэтому мне было очень трудно уехать. В июне, когда моя семья уже начала переезжать, я ещё поехала в последнюю командировку во Владивосток. После командировки во Владивосток я приехала сюда, то есть до последнего не хотела уезжать. И весь 2022 год я продолжала ездить в Россию. Я продолжала ездить на встречи с разными жертвователями, с крупными грантодающими организациями. Делала вид, что нахожусь там, но на двух стульях невозможно усидеть. И это решение было принято финальное, что я больше точно не возвращаюсь. В октябре 2022 года я поняла, что больше не поеду в Россию, я не поеду в Беларусь. И с октября 2022 года я больше не ездила туда.

1 марта 2024 года нас признали иностранными агентами. Прямо за две недели до выборов. И в целом это было вполне себе понятно, ведь Фонд «Нужна помощь» — это 700 организаций во всех регионах, больше 440 тысяч жертвователей и огромное влияние. И самое главное, мы никогда не прогибались под разные вот эти запросы: «Давайте вы сделаете так, давайте сделаете так». Нет, мы действовали так, как мы считали правильным. И в этом была наша сила. Да, нас признали иностранными агентами, с нами стали отказываться работать некоммерческие организации, от нас стали отказываться крупные доноры. И самое главное, было понятно, что та команда, которая осталась сейчас в непосредственном управлении фондом, не готова бороться, не готова преодолевать вот это бесконечное давление, которое, как мы видим, сейчас только усиливалось. Поэтому мы почти сразу приняли решение, что остановим нашу работу до тех пор, пока это не будет возможным. И сейчас мы живём в режиме того, что сохраняем все накопленные знания, всю энергию и вообще возможность как-то разговаривать честно с людьми в будущем, чтобы передать им то, что мы уже сделали. Чтобы можно было спустя год, два, три, тогда, когда это будет нужно, прийти и отдать все наши знания, всё то, что 10 лет делал Фонд «Нужна помощь». Ну а пока это невозможно, мы продолжаем по чуть-чуть помогать маленьким организациям внутри России тоже.

Вы занялись помощью украинским беженцам. Расскажите об этом.

— Для меня это стало очень важной частью жизни. Мы собрали в 2023 году 700 тысяч евро. Проект «Давайте», только проект «Давайте», который мы запустили год назад, буквально через, я думаю, несколько недель, соберёт миллион евро. И это огромные суммы, и это был важный шаг. То есть, с одной стороны, конечно, это был такой случай, но, мне кажется, он был не случайный. Это было нужно и мне, и мы смогли действительно многим помочь.

Были ли какие-то проблемы в связи с тем, что вы россиянка и вы помогаете украинцам?

— Было страшно вначале. Ребята-то уже собрались и уже приработались, и у них всё было окей, а мне пришлось… Я очень много боролась со своей имперскостью, работая и в хелпдеске, и вообще приехав в Литву. И мне, конечно, трудно давалось. Мне постоянно хотелось кого-то научить, как правильно, потому что я-то знаю, другие не знают. Но спустя три года у нас нет никаких проблем коммуникационных. Скорее, у меня есть другая проблема. Я очень за них переживаю. Сегодня ночью снова прилетали ракеты в Киев, и мне пишет моя коллега из Киева и говорит: «Сегодня было так». В дом по соседству от моей коллеги в Одессе прилетела ракета, её дом тоже сильно пострадал. И я просто за них очень переживаю, потому что они для меня люди, они кто-то… Вообще не важно, кто они. Просто люди, которые просто так находятся под постоянным обстрелом российской армии, и это невыносимо. Я не могу им ничем помочь, я не могу их спасти, не могу их вытащить, потому что они не хотят уезжать, они хотят оставаться в своей стране.

У вас есть проекты, которые связаны с противниками войны, живущими в России?

— Мы полтора года назад сделали «Карту». «Карта» — это «По-литовски вместе», и это проект, который помогает российским активистам. Чем мы можем им помочь? Мы можем их научить собирать деньги, можем их научить доверять друг другу, можем их научить делать совместно какие-то коллаборации, которые помогут тем и другим. Мы вообще в целом можем создать комьюнити, в котором будет безопасно. И как будто бы это то, что очень нужно. Можем быть поддержкой. Пока мы находимся в безопасности, мы можем поддерживать тех, кому не так легко. И это вторая часть моей жизни, которая, конечно, невероятно важная. Мы обучили больше 120 организаций. У нас 300 проектов в комьюнити. Каждую неделю мы делаем для них курсы, вебинары, пишем статьи. И нам часто говорят, что «Карта» — это лучшее комьюнити для активистов, в котором люди были. И это важная часть моей жизни, это то, что я могу делать, просто отгружать все свои знания, весь свой опыт людям, которым это сейчас может быть полезно.

А так, конечно, есть какие-то проекты рядом, в которых я не работаю постоянно, но помогаю, как в марафоне «12 июня». Мы тоже в этом году проводили марафон, в прошлом году. То, что я могу делать технически, опять своими знаниями, поддерживать команду организаторов, помогать собирать средства политическим заключённым. Хотя, честно сказать, сейчас такое количество проектов, где нужно помогать, что выбирать какую-то одну тему очень сложно. Тема политических заключённых не самая моя любимая, не та, которая греет мне невероятную душу, но это невероятно важно. Люди действительно видят там возможность что-то поменять и видят возможность поддержать тех, кто выступил со своей позицией. Поэтому, мне кажется, это ценно. И любой хороший проект точно может рассчитывать на мою помощь. Ну, наш ответ такой, что это единственный способ оставаться у власти. Это единственный способ продолжать закручивать этот винтик так долго, как только можно вообще понимать, до тех пор, пока не сломается последний человек. И я, к сожалению, вижу, как люди ломаются, даже самые близкие и любимые.

Ещё я думаю, что это какая-то бесконечная мания величия человека, который решил, что ему так можно, который выбрал себе странные примеры и ориентиры, который считает, что в нашей истории его имя должно выглядеть как-то очень величественно, а величественно может быть только через войну. В нашей семье это трудно, это очень трудно обсуждать, потому что моя семья была репрессирована. Мой дедушка поволжский немец, ему было 14, его сослали в Саратов. В Саратове он провёл свою ссылку. Это было… Это было тяжело. Дедушка сосланный. Мы всю жизнь проходили через вот это воспоминание нескончаемой боли. Я вообще безумно рада, что… Ужасно, я скажу, но я, правда, рада, что дедушка не дожил до этой войны, потому что он бы не смог.

В России осталось много благотворительных организаций, где работают знакомые вам люди. И некоторые сейчас так или иначе помогают СВО. Что вы чувствуете?

— Буквально несколько дней назад вышло исследование благотворительных платформ в России. «Нужна помощь» была одна из первых платформ в России. Как вы думаете, помянули ли её в этом исследовании? Её там нет. Есть много других, которые появились в 2015 году, в 2016 и так далее. «Нужна помощь» там не упоминается. Это люди, которые многому действительно научились у «Нужна помощь», которые делали с нами проекты, собирали с нами деньги, радовались тому, что это было возможно. А теперь они наше название шепчут, не упоминают, делают вид, что его нет. Мы как Волан-де-Морт, о котором нельзя говорить. И я вижу, что им очень стыдно. Я думаю, что им очень стыдно, но они никогда не скажут нам об этом, не посмотрят в глаза, не будут извиняться. Это действительно так.

Это одна часть. Вторая часть — это те организации, которые начали работать, как они говорят, в «новых территориях», но на самом деле на оккупированных территориях, а на некоторых, которые даже и не оккупированы российской армией, а просто почему-то кто-то решил, что они могут называться российскими. И это тоже какая-то новая когорта людей, которые ищут способ выжить, которые думают, что они приспособятся, выживут и смогут так жить дальше хорошо. Я очень часто говорю своим коллегам про это. Я думаю, они сейчас, правда, возможно, очень хорошо живут. Но когда что-то поменяется в другую сторону, когда окажется, что нужно было оставаться человеком, им будет явно сложнее, чем мне. Мне тяжело сейчас, да, правда, непросто, но потом будет хуже. Я не понимаю, как можно добровольно в это идти. Для меня это невозможно. Невозможно собирать на военных, когда ты гуманитарный проект. Для меня невозможно оказывать помощь, покупать оружие, неважно, с какой стороны. Потому что как будто бы у благотворительных и гуманитарных проектов другая цель. Вы должны спасать жизни. Когда началась война, мы в «Нужна помощь» впервые изменили ценности фонда. Мы добавили туда новую. Ценность — это то, с чем мы просили согласиться всех, с кем мы работали. И мы добавили туда такой постулат от нас, что мы не помогаем никаким образом на нужды армии. Мы считаем, что это ответственность государства, и мы не будем поддерживать никого, кто это делает. При этом первая ценность наша — что ценность — это человеческая жизнь. И я поняла, как это работает тогда. К нам приходили организации, говорили: «Ну, мы же покупаем каски для военных. Каска спасёт их жизнь. Мы же покупаем для них бронежилет. Бронежилет спасёт их жизнь». Я говорила: «Ребята, это подмена истин и понятий. И здесь нас не проведёшь».

Есть ли среди ваших знакомых те, кто поддерживает войну? Пытались ли вы их переубедить?

— Я перестала это делать в 2022 году. Я поняла, что этот разговор не имеет никакого абсолютно смысла. И я… Ну, у меня нету такого количества внутреннего ресурса, чтобы кого-то в этом убеждать. Моя одногруппница мне, когда написала впервые: «Да ты просто историю не знаешь!» Я такая: «А, всё, спасибо! Давай мы пойдём разными дорогами». И нет, больше такого не было. Из интересного: в офисе «Нужна помощь» у нас была сотрудница, которая верила в то, что действительно у нас биологические станции стоят вдоль границы, и всё это не случайно, что Путин сейчас это начал, чтобы нас защитить. И это было для меня моментом такой опасности, потому что я подумала: «Блин, сейчас же все на неё начнут нападать. Моя задача её здесь защитить, моя задача ей как-то помочь». Ну и мы справились. Мы дали возможность каждой позиции нормально жить. Но других я не стала убеждать. Я не стала и не собираюсь этим заниматься.

У меня есть персональная огромная боль. Мне не так давно позвонил мой папа и сказал: «А я стал благотворительностью заниматься». Я говорю: «Вау, что ты делаешь?» Он говорит: «У меня благотворительность посредством». Я говорю: «Смотришь мои эфиры на телеканале «Дождь»?» Он говорит: «Нет, я езжу в больницу и учу рисовать ветеранов СВО». Я говорю: «Пап, так странно, ты знаешь, что я 10 лет занимаюсь благотворительностью. Ты мог съездить в больницу и порисовать с детьми, у которых рак. Ты мог съездить в реабилитационный центр для взрослых, которые получили травму ныряльщика. Или что-то ещё, и научить рисовать их. Почему ты сейчас это выбрал?» Говорит: «Ну вот у них там вот… Никакой жизни, им солнышко в глазах нужно». Мне так грустно стало. Я подумала: «Что я делала не так? Почему я своего родного отца не смогла поставить на светлую сторону?» Это не мой путь. Я явно не умею это делать. Я думаю, что есть люди, которые смогут переубеждать, смогут показывать факты и находить подход. Я просто буду делать проекты и помогать каждому своё.

Вы верите в будущую демократическую Россию?

— Да. Наверное, я сошла с ума, но я бы её очень хотела, во-первых. Во-вторых, мне, правда, кажется, что она может быть. Всё-таки в России классные люди живут. Правда, добрые, открытые, которые много хотят хорошего. Я не могу этого отнять. Мне просто совсем не нравится, как это поворачивается, в какую сторону это заворачивается. Вот эту широту души пытаются направить в какие-то нездоровые бессмыслы. Я вижу очень много несчастных людей, очень много тех, кто просто боится говорить или боится что-то делать. И я думаю, что в какой-то момент у них появится возможность чувствовать себя свободно. Я вот сейчас ругаю себя, я каждый раз это ругаю. Мне очень ещё не нравится, как я так делаю сама, как я сижу за границей и говорю: «Да, они просто боятся, да, они вот… Вот им просто возможности не дают». Люди-то хорошие. Это плохо. Нет. Я как будто бы лишаю субъектности людей внутри страны. Не хочу себя ловить на этом. Я думаю, что демократическое будущее в России возможно. Оно обязательно будет. И люди будут счастливы. И будут понимать, что их жизнь ценна. Их жизнь здесь нужна. И они здесь тоже нужны. И они здесь могут растить детей, могут развиваться, могут работать. И делать это честно. Им не нужно для этого предавать себя. Вот. Это возможно.

Что мы будем делать с ветеранами СВО, у которых ПТСР?

— Я часто слышу, что мы не можем допускать тех, кто был на войне, к образованию наших детей. Они не могут быть учителями, они не могут быть врачами. Конечно, я против уроков о важном с ветеранами СВО, как это сейчас очень модно. Я не понимаю, в чём может быть смысл и прелесть этого. Я абсолютно не поддерживаю историю пойти показать людям оружие, какое оно бывает, или ответов на вопрос детей, как вам убивать. Я не считаю, что это тот вопрос, который должен быть задан в школьных стенах, и на который нужно давать ответ человеку, который продолжительное время убивал других людей, непонятно почему. Да, но это не значит, что он не должен оставаться человеком и не должен получить возможную работу, реабилитацию и человеческое отношение. Я должна сразу сказать, что моя позиция не популярная. Я много уже получила хейта на этот счёт. Я считаю, что наша задача, наша, это не только третьего сектора, каждого сектора, и бизнеса, и государства, и медиа, в том числе, как четвёртого сектора здесь, это заниматься тем, чтобы как можно более активно работать с этой травмой. Я знаю, что многие разные организации профессионально знают, как работать с вот этой коллективной травмой, кто-то выбирает разные способы, кто-то о ней говорит, кто-то её замалчивает. Это не зона моей экспертизы.

Зона моей экспертизы такая. Мы должны создавать институции для реабилитации. Мы должны создавать институции, которые помогут людям, вернувшимся с этой войны, получить достойную помощь. Я считаю, что мы не имеем никакого права бросать их в яму со словами: «Пошёл воевать, ты сам виноват, ты этого заслужил». Нет, мы должны проявлять к ним такой же гуманизм, как мы хотим, чтобы был в нашей стране. Это моя искренняя позиция. Мы должны показать им, что вообще-то они люди. Потому что, если мы начнём расчеловечивать ещё больше и так расчеловеченных людей, то никому от этого не будет никакого счастья и радости. Да, не все из этих людей могут работать в школах. Не все могут работать с другими людьми, но значит, мы должны подумать о том, как создать для них такие рабочие места, где они не будут себя чувствовать загнанными в гетто и пущенными на тяжёлый физический труд. Значит, мы должны для них придумать достойные возможности выхода из этого. Мы не можем отобрать у людей выплаты, которые им пообещало сегодняшнее правительство. Но мы можем подумать о том, как сделать так, чтобы эти деньги были пущены не на алкоголь, которым они будут заглушать свою боль, а на реабилитацию, восстановление, новый протез, помощь в своём регионе, на их жильё и какое-то обустройство. Вот я вижу нашу задачу в этом.

Я вижу задачу в том, чтобы если мы оказались в этой ситуации сегодня, то для нас это большой вызов. Как помочь купить протезы? Не только тем, кто вернулся, а и тем, кто по другим причинам лишился конечностей. Как помочь нам обеспечить равную помощь всем людям с инвалидностью, а не только тем, кто оказался на войне по своей воле или не по своей воле. В общем, я здесь за тотальное принятие того, что каждый человек — человек. Дав ему эту возможность, мы уже дальше сможем понять, хочет он этим человеком быть или он не хочет этим человеком быть. И нам абсолютно точно придётся очень много работать. Мы не можем. У нас война коснулась абсолютно каждого. Я не знаю ни одного человека сейчас, кто не знал бы реальных людей, которые попали на войну или пошли туда добровольно. Многие семьи там кого-то потеряли. Это уже общая травма. Она уже не будет не общей. Нам всем с этим придётся что-то делать. Я считаю, что нам в любом случае нужно честно говорить о всех преступлениях людей, которые вернулись с войны, и их совершают. Но, с другой стороны, мы точно также должны не маргинализировать их ещё больше, а мы должны давать инструменты им встроиться в это общество. Но они не могут не быть туда встроенными.

Вернетесь в Россию, если режим падёт?

— Я вернусь в Россию, но я не верю, что это будет на моём веку. Я должна здесь сказать так, что… Я несколько лет назад поняла, что, скорее всего, я не вернусь в Россию, не потому, что мне очень хочется остаться в Европе, а потому, что на моём веку не будет демократии, не будет свободной прессы и не будет светлого будущего. Монетка не перевернётся вот так резко. И я думаю, что если это случится, ну, наверное, мне будет лет 70. Ну, как-то я, может, не очень оптимистична здесь. Если у меня будет такая возможность, я, конечно, вернусь, и я хочу этого. И вернулась бы хоть завтра. И, честно говоря, каждый год, находясь в эмиграции, очень хочется вернуться. Очень хочется вернуться и делать классные дела в России, для России, с теми, кто мне дорог. Но я не представляю это возможным.

Я не иностранный агент, но у меня есть очень много друзей со статусом иностранных агентов. И когда они стали получать штрафы за невыполнение законов, а, соответственно, стали получать отказы в выдаче новых загранпаспортов, в этот момент у меня что-то щёлкнуло. Я подумала о том, что: «Окей, да, это началось». Я видела другую сторону. Я видела людей, которые продолжают эти штрафы платить и ничего не нарушают, чтобы у них была возможность вернуться в любой момент. И, сложив вот это два плюс два, одну сторону, вторую сторону, я подумала: «Так, так, нас там не ждут, и вряд ли это будет быстро». Я точно не собираюсь сейчас как-то быть аккуратной в своих действиях, чтобы иметь возможность вернуться как можно скорее. Потому что ничего не показывает мне, что это скорее будет возможным. Мне кажется, это просто случилось не от депрессии. Это стало для меня очевидным, когда я поняла, что я либо выберу сидеть и делать свою работу наполовину, либо я буду её делать полностью. Либо я буду выбирать молчать, чтобы, если что, приехать. Либо я буду говорить то, что я думаю. Вот в этот момент у меня появилось осознание того, что это быстро не закончится, что всё только усугубляется, что придумывают каждый месяц… Я уже абсолютно запуталась, новые законы, и вряд ли они показывают нам то, что очень скоро всё закончится. Я в это не верю.

Мои украинские коллеги надо мной постоянно смеются, потому что я каждый раз говорю: «Ну вот, переговоры, ну сейчас, ну может… Они остановят огонь». Они говорят: «Да-да, давай, Сонь, ничего не остановится». И это, наверное, вторая часть, которая тоже меня к этому всё больше и больше возвращала, что ничего не похоже, чтобы что-то остановилось сейчас. Не похоже, когда другие страны начинают войны безостановочно, что что-то остановится. У нас сменится режим в России. Вообще не похоже. Похоже, что будет хуже. И я хочу думать о том, что я буду делать, когда будет хуже, а не о том, как я волшебно увижу, проснусь, а в России вдруг власть сменилась. Ну, это просто чудо. Такого не будет.

Какая задача сейчас у российского гражданского общества в изгнании?

— На мой взгляд, задача — сохранения себя и сохранения тех ценностей, которые у нас есть. Вижу в этом самую главную возможность, которую у нас есть, и которую точно у нас никто не отнимет. Ничем. Если мы здесь потеряем себя или потеряем свои смыслы, или потеряем желание помогать, вот тогда мы проиграли. Тогда нас победил Путин. Тогда нам конец. Мне кажется, что наша самая главная задача — это сохранять себя, продолжать наращивать настолько, насколько это возможно, какой-то capacity каждого проекта во всём происходящем. И плавно искать новые возможности. Перенимать опыт, получать образование, смотреть, как живут в других странах, смотреть, какие у нас возможны сценарии, что нас может ждать, учиться и сохранять себя. Ничего другого, лучше сделать, мы не можем. Думать о сценариях будущего — да, возможно. Пытаться защищать тех, кого мы можем защитить, политических заключённых, которые сейчас находятся там — да, мы точно можем. Продолжать поддерживать гуманитарные проекты, которым с каждым днём становится сложнее — да, мы тоже это можем. Классное дело. Разговаривать, наверное, с европейским правительством и правительствами других стран о том, как… Какую мы хотим Россию? Да, наверное, это тоже возможно. Потому что, ну, к чему-то готовиться и показывать, что Россия — это не один человек, вот это, наверное, мы тоже можем делать.

Чего вы боитесь больше всего?

— Конечно, ну, если очень честно, я боюсь умереть нищей под мостом. Вот если будем откровенны, мне, конечно, очень страшно. Страшно, что я не вывезу, потому что это не то, чего бы мне хотелось в жизни.

О чём вы мечтаете?

— Я только об одной мечте. Мне больше всего хочется, чтобы это тотальное насилие остановилось. Мне невыносимо жить в мире, наполненном тотальным насилием. Мне кажется, у нас так много проблем, что создавать их самостоятельно себе просто невозможно. Мне кажется, что с учётом всех проблем экологии нашей планеты, проблем продолжающихся бедности и болезней, ну, пожалуйста, давайте убивать друг друга перестанем. Мы так все умираем здесь. Давайте перестанем делать это с самими собой. Я мечтаю, чтобы на Земле остановилось тотальное насилие.