Владислав Емельяненко: «Молчать как остальные я не мог»

Владислав 10 лет находился в депрессии и вышел из нее прямо перед началом полномасштабного вторжения России в Украину. По его словам, у него снова «украли жизнь». Спустя год он стал заниматься активизмом в музыке, на улице, оставляя граффити, и «просвещая» окружающих. За нашивку с украинским флагом его задержали на 15 суток.

– Выходят с автоматами, заламывают, пакуют и увозят. Забавный был еще момент, когда у меня украли деньги. Когда говорят, что российские военные не воруют унитазы… «но 200 рублей, конечно, мы украдем, потому что Россия настолько великая, что негоже добру пропадать». Потом меня посадили в изолятор и двое суток не кормили. <…> На следующий день я поехал к судье, а судья говорит такую любопытную фразу: «Нужно проявлять свои убеждения дома». Наверное, в Конституции Российской Федерации про свободу слова так и написано, что нужно проявлять свои убеждения дома. После этого меня посадили на 15 суток. Я сидел  с вагнеровцами, зетниками и военными первое время.

Через 2 месяца Владислав уехал. О российском фашизме и антифашизме мы поговорили с Владиславом Емельяненко в выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Емельяненко Владислав Викторович. Я из Волгограда. Занимался музыкой и активизмом в России.

До начала войны вы 10 лет боролись с депрессией. Что тогда казалось самым тяжёлым и что помогало держаться на плаву?

— Сложно сказать, потому что просвета у меня на протяжении 10 лет никакого не было. И без помощи извне, я думаю, я бы и не выбрался из этого. Но в конце концов мне помогли, и я прошёл лечение. И в итоге оно, конечно, моя депрессия меня отпустила к началу двадцать второго года.

Как раз это настал момент до февраля, когда у меня в голове наконец-то всё прояснилось, началась, по сути, жизнь, и я пытался начать социализироваться, начать профессиональную деятельность и, собственно, как-то двигаться. У меня была очень большая мотивация к этому. Но настал 24 февраля, и всё рухнуло, по сути, для меня.

Ваша ремиссия пришлась на начало полномасштабного вторжения России в Украину. Вы находите в этом какую-то связь?

— Нет, просто совпадение такое, очень неприятное для меня, конечно, в том числе в плане того, что у меня, по сути, не было жизни. И когда я пытался её начать, по сути, эту жизнь у меня опять украли, потому что просто молчать, как остальные, я не мог принципиально, исходя из совести и принципов.

Как вашу жизнь изменила война?

— В первую очередь, это апатия, которую я не понаслышке знаю от депрессии, но теперь у меня полностью окутало такое чувство. Очень тяжело и очень угнетающая атмосфера, которая тогда ещё только-только начиналась нагнетать, но со временем это просто начало душить очень сильно. То есть жить стало невыносимо.

И не в плане депрессии, потому что депрессию я пережил. Это уже некое другое чувство, когда ты видишь, что окружающие люди безразличные, они ничего не воспринимают как ты, не пропускают через себя как ты. И в такой атмосфере очень тяжело было жить, то есть, по сути, выживать.

Вы музыкант и активист. Каким стал ваш ответ на начало войны?

— В первый год я долго отходил, потому что, как и многие россияне, меня охватила психологическая защита: я укрылся в своём творчестве, в работе и попытался спрятаться от всего, что происходит. Но под конец, через год уже, я понял, что моя психика не выводит это всё терпеть и закрывать глаза.

И я начал уже где-то через полгода после двадцать второго, возможно, раньше, я начал публиковать видеокамеры Украины о вторжении российских войск. То есть, в первую очередь это было направлено, конечно, на западную аудиторию, потому что я жил с российской аудиторией. Я понимал, что там показывай, не показывай – безразличные, как-то достучаться до них. Там всё «фейки» и всё прочее.

Потом уже я понял, что этого недостаточно и нужно просвещать именно людей и доносить правду о режиме. В конце концов, я начал исследовать, откуда вообще растут ноги идеологии российской, в частности Путина. Потому что, когда говорят, что Путин – это просто больной старый дед, у которого там нет идеологии, потому что он там «коммунист» или копирует Сталина, это всё полная чушь, потому что идеология была всегда у него. Просто реализовал он её очень постепенно. И вот я начал просвещать людей об этом.

Но в конце концов мне показалось этого мало, потому что, не знаю, недостаточно вклада или уже, скорее, поздно, потому что этим нужно было заниматься намного-намного раньше, то есть буквально там 10 лет назад, но никто этим не занимался. Все боролись с коррупцией, просвещали всякие прочие дела, там кто у кого что украл, кто какой дворец построил и всё прочее. А люди и так знали, что это происходит. То есть это не был, это бессмысленная борьба или даже не борьба, чисто популизм другого толка.

Поэтому мне показалось важно донести до людей именно информацию о том, что представляет из себя режим и эта идеология. То есть это не просто авторитаризм, клептократия и какие-то фантазии там, я не знаю, старого деда. Потому что всё началось в публичном реале.

Это началось с 2004 года, когда Путин возложил цветочки к могиле Ивана Ильина, чьи останки он до этого перенёс из Америки. И, следовательно, с этого всё публично началось. Последние годы он его неоднократно цитировал, каждый год по телевизору, стабильно, и все пропускали мимо ушей. Это кто этот человек? Почему его цитируют и всё прочее?

Иван Ильин – это идеолог российского фашизма времён XX века, когда он как белый эмигрант сбежал на пароходе. Там сначала работал в Германии, был на зарплате у Геббельса. Потом ему не очень понравились все эти «арийские штуки» в нацизме. И он уехал там в Швейцарию, жил в Швейцарии и продолжал восхищаться Муссолини и рассказывать о том, как нужно построить фашизм в России. «Наш фашизм будет правильный, без ошибок прошлого. Белый фашизм, православный фашизм», ну, белый в плане белой миграции, белых.

Когда я начал изучать этот вопрос, изучать вообще, а почему вот Путин возлагает цветы этому человеку, начал изучать его литературу, и внезапно оказалось, что в его литературе XX века почему-то написано о России XXI века. Как так вышло, интересно. Спустя вот год исследования я начал писать книгу об этом, чтобы донести до людей истину российского режима и его идеологии, что она тянется очень давно.

То, что до четырнадцатого года Россия как бы имитировала вот этот прогрессивизм, что мы тут за модернизацию, мы тут с Западом, «давайте вступим в ЕС». Это было всё с целью лишь склонить западный капитал, инвестиции в Россию, чтобы поднять её экономику и, во-первых, укрепиться, потому что особенно это было важно после девяностых, когда, как говорится, Путин «спас Россию». Именно благодаря западным инвестициям Путин укрепил не только свою власть, но и экономику.

И к четырнадцатому году, точнее, это уже был двенадцатый – Болотная революция и четырнадцатый – это Майдан, произошла реакция, типичная для фашизма, что он, с одной стороны, испугался, что народ бастует уже не по-детски, и соседи что-то там сменили режим, лояльный ему. Это очень опасно.

С другой стороны, это эго. Нужно показать, что так делать нельзя, потому что тогда россияне подумают, что «вот они могут, значит, и нам нужно это сделать». И с одной стороны нужно было удержать власть, а с другой стороны – укрепить собственный режим. Тогда началась уже тотальная идеологизация.

То есть с четырнадцатого года это стабильно мы видим по всем СМИ, по всей деятельности, законам, изменениям Конституции. Ну, касательно Конституции, изменений и поправок в Конституцию, это на самом деле уже было. В двенадцатом году Путин, например, подписал любопытную бумажку, где уже заявлял о превосходстве одного русского этноса над остальными, ну, чтобы консолидировать и создать единую нацию. Это, собственно, всё по Ильину, то, как Ильин видел эту страну и как хотел её реализовать.

Граффити стало для вас формой высказывания. Что вы пытались сказать с помощью уличных надписей?

— Я подумал, что нужно, с одной стороны, высказать правду, которую все боятся сказать в реальности. То есть люди идут на работу, и они это видят. И это должно было их всколыхнуть, их разум и вызвать хоть какую-то мысль, хоть задуматься о чём-то, что происходит.

С другой стороны, это была мотивация в поддержке, потому что я долгое время, всю жизнь, когда я жил в России, у меня не было соратников. И это тоже тяжело, морально тяжело, что нет тех, с кем не можешь поговорить. И поэтому я решил, что это должно поддержать людей, таких как я, что когда они видят, что вот кто-то думает, как они, это поддержит моральный дух.

Вы говорите о преследовании антифа в России. Когда вы впервые ощутили, что государство видит угрозу не в фашистах, а в антифашистах?

— Ну, всё началось тоже в нулевые, когда начался рассвет неонацистов, когда власть их эксплуатировала, как-то там убивала, с помощью эксплуатировала их в своих целях. И а потом, когда они становились неугодные, она от них избавлялась. И уже к десятым годам она полностью избавилась от всех ультраправых организаций и подавила их.

После, ну, примерно в это же время, уже начались давления на антифа. И в конце концов, к двадцатому году уже их тоже начали давить полностью, потому что, естественно, они видят в них угрозу.

Антифа, как правило, ультралевые, а ультралевые – это главная угроза экстремизма, именно прямого действия, то, чем не занимаются либералы, например. То есть когда там пускают под откос поезда или взрывают нефтянки. То есть это делают же не либералы, это делают явно люди, которые знают, как бороться с фашизмом и с подобным режимом, который власть просто так не отдаст, если выйти там с плакатиками. Поэтому это угроза.

Просто также нужно понимать, что фашизм иррационален, и он очень часто преувеличивает угрозы. То есть да, может, кто-то этим занимается, но в его глазах это может казаться, ну, в глазах режима это может казаться намного-намного опасней, чем есть на самом деле. Отсюда и все эти налёты на концерты и всё прочее. Или там из пальца, когда высасывают, делают дело под экстремизм шьют и всё прочее, потому что это послание, а послание всем, кто пытается бороться или хотя бы отстаивать свои взгляды.

Вас посадили на 15 суток за нашивку с украинским флагом. Как выглядело ваше задержание?

— Обычно, наверное, подъезжает Уазик, но я не знаю, как это у них машина называется, и выходят с автоматами. «Здравствуйте, прошу, пройдёмте», заламывают дальше и всё. А дальше по классике там третий эшник что-то спрашивает: «А ты кто? Ты кто?» Я говорю: «Я человек». И вообще меня пакуют и уводят.

Ну, кстати, забавный был ещё момент, когда у меня украли деньги. Ну, это нормально, да, когда говорят, что русские военные, российские военные не воруют унитазы. Ну, деньги, конечно, мы 200 рублей украдём, потому что Россия настолько великая, что негоже добру пропадать.

Потом меня отвезли, посадили в изолятор и двое суток не кормили. Я не спал, потому что там невозможно спать, невозможно. Ну, там, во-первых, холодно, во-вторых, там из лежанки доска. Это классика. Советские вот эти все пережитки.

А, но ещё был забавный случай, когда судья неправильно написала дату. Мне сказали, что вот сегодня суд, ты поедешь, к ним приходят документы, и они говорят: «Ой, судья совершил ошибку». Они звонят судье, судья говорит: «Блин, ну, давайте завтра тогда пусть он ещё посидит». И на следующий уже день я поехал к судье.

А судья говорит такую любопытную фразу: «Нужно проявлять свои убеждения дома». Вот я так и предподумал, да. Наверное, в Конституции Российской Федерации про свободу слова так и написано, что нужно проявлять свои убеждения дома.

После этого меня посадили на 15 суток, собственно, где я сидел с всякими «вагнеровцами» и бывшими, всякими «зетниками» и военными первое время, всё прочее. Вторую часть уже срока у меня были более адекватные люди, с которыми мы тоже разговаривали и о политике, и о режиме, и всем прочим. Я их попросвещал немного.

После этого меня встретили после уже, когда выпустили, ну, выпустили меня на 6 часов позже, потому что эшники ехали долго, возможно, специально, чтобы меня помурыжить. В итоге они меня встретили и повезли к следователям.

Вам запретили звонить адвокату и фактически похитили. Какой момент вам показался самым опасным?

— Ну да, самый худший сценарий был – это не выйти, потому что это самый главный страх, когда ты там оказываешься за решёткой, что тебе могут просто впаять ещё что-то, а там уже, может, до суда не дойдёт или тебя просто так будут водить туда-сюда, ты в итоге просто не выйдешь. Это был, конечно, главный страх.

Как вы выехали из России?

— Ну, сначала мне сказала следователь, чтобы я не покидал город. Я уже понял, что понятное дело, что, ну, я осознал изначально, потому что прошли обыски, и меня есть за что «прикрутить», поэтому я сразу понимал, что нужно «валить», собирал деньги, планировал и спустя пару месяцев реализовал это тоже благодаря организациям, которые помогли мне выбраться.

В Казахстане меня очень тепло встретили. Так тепло, как я даже на родине никогда такого не встречал по отношению к себе, такого отношения. И это был, конечно, небольшой культурный шок или даже большой культурный шок, что бывают такие люди, такие открытые, гостеприимные, которые поддерживают тебя за твои убеждения, то есть не осуждают и не грозят разбить голову бутылкой, как у меня было.

Какие планы у вас сейчас?

— Сейчас мои планы – это, в первую очередь, интеграция в стране, которая меня примет, спасёт, даст мне жизнь, которую у меня забрала Россия, и, так сказать, отдать должное этой стране и в целом заниматься волонтёрством, помогать людям.

Чего вы боитесь?

— Наверное, главный страх – это что Украину просто кинут, потому что с Россией мне и так всё понятно. То есть я в ней родился, я знаю это государство, знаю этих людей, что там это всё обречено. Страшно лишь за Украину.

Запад не хочет поражения России, то есть он всё для этого делает. И особенно распада он этого боится. И поэтому у нас выходит, что с одной стороны чёрное, с другой стороны серое, и помощи ждать не от кого.

О чём мечтаете?

— Мечтать о каких-то эфемерных явлениях, типа «мир во всём мире», это глупо. Что-то приземлённого-то особо и нет. Тут подумаешь, как выжить, да? Не до мечтаний.