Владимир Дмитриев: «Куда я вернусь? К тем людям, которые считают меня фашистом?»

Владимир Дмитриев — актер театра из Комсомольска-на-Амуре КнАМ. Еще до начала полномасштабного вторжения России в Украину театр уже находился под давлением. Его документальные спектакли, в которых откровенно говорилось о том, что происходит в России, все сильнее противоречили представлениям российских властей о допустимом.

После 24 февраля 2022 года продолжать работу в России стало невозможно. Вся труппа театра эмигрировала во Францию и теперь играет спектакли в  Европе.

Мы поговорили с Владимиром о том, чем их театр раздражал сотрудников ФСБ, о войне, эмиграции и о том, возможно ли когда-нибудь вернуться в Россию.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Владимир, фамилия Дмитриев. Я актёр и, в общем, человек, занимающийся административными вопросами в театре к нам. Наш театр родился и жил много лет в Комсомольске на Амуре, на Дальнем Востоке в России. Но вот в двадцать втором году после начала войны и после того, как уже стало понятно, что мы не можем продолжать свою работу там, что это, во-первых, опасно и нам просто никто не даст, мы покинули Россию и, соответственно, Комсомольск на Амуре и весь театр. Ну, это маленький театрик, нас всего там восемь человек. Мы все уехали во Францию.

А как вы поняли, что вам не дадут работать? И почему вам было опасно оставаться в России? — Как сказать? У кого-то это была ещё такая реакция на войну, естественно, да? Часть коллектива уехала в надежде, может быть, переждать, может, когда всё закончится или, в общем, неважно, что будет. Остальная потом часть присоединилась через пару месяцев. А почему было нельзя? Потому что мы уже последний год не играли наши спектакли. Последний перед войной, я имею в виду, мы не играли наши спектакли в Комсомольске, потому что нам уже юристы и опытные люди сказали: «Всё, завязывайте, для вас это опасно. У вас уже там три статьи можем вам назвать, по которым вас привлекут». А потом, когда мы уже уезжали, часть уехала, часть мы ещё закрывали театр, должны были вернуть там помещение городу и прочее, имущество какое-то раздать, распределить, то опять же люди, с которыми город маленький, мы все друг друга знаем, и мне люди опытные сказали, ну там пошли разные для нас информация доходила, и мне просто впрямую сказали, что за вами следят, на вас есть досье в ФСБ, что мы им не нравимся. Просто нет приказа. Пока нет приказа ловить врагов. Тогда ещё это был, напомню, там апрель-май двадцать второго года. Сказали: «Ну, приказ скоро будет». Поэтому сейчас вам нужно замолчать в соцсетях. Вас подслушивают, ээ, читают переписку, почту Яндексовскую, слушают телефоны. Вот мы мы видели людей, которые последние годы приходили, там, снимали нас на видео, такие люди молчаливые, знаете, странно одетые мужики с такими топорными лицами. Ну, это как вот положено. Вот. И что нужно? замолчать и всем срочно уехать, кто ещё остался. И только после этого, как сказали, открывайте где-то там рот в соцсетях, пишите, что вы против войны и что-то такое. Ну, это вот такая была ситуация. Ну, это для всего театра была опасность. А лично я понял, что я, во-первых, не смогу молчать. Ну, я просто уже, я уже там не мог молчать. Я уже там вступал в разговоры и в перепалки и ну с людьми. А потом было понятно, что всё это закончится очень плохо.

А что такого опасного для власти было в ваших спектаклях? Почему за вашим творчеством следила ФСБ? — Именно ФСБ властям нашим городским, конечно, было всё равно. Они это деревенское такое всё, как говорится. Ну то есть местное, там люди не не политизированы. А вот почему ФСБ? Ну у нас спектакли были остросоциальные, острополитические. Ну в какой-то мере, да. Они, конечно, спектакли, это не газета, но там были жёсткие высказывания и жёсткие такие вещи, что за меньшие высказывания людям не давали работать в Москве тоже театр Док и вот других. И за меньшие прегрешения с точки зрения власти у нас, вы знаете, например, люди уже попали в тюрьму. А если бы наши спектакли там они посмотрели чуть побыстрей, то там вообще, как говорится, расстрельная статья.

А можете привести примеры из спектаклей того, что тянуло на репрессивные статьи? — Ну, например, мы сравнивали Путина с Гитлером. Мы, собственно, выставля у нас мы там использовали видео выступлений Путина в очень жёстких формулировках по этому поводу, по его поводу и по поводу власти вообще, по поводу действий против людей, кто не согласен с ними. Вообще по поводу истории российской, истории насилия бесконечного и кро к кровопролития, да, и что эта власть полностью начинает идти по этим по этому пути, что она преступна в какой-то мере, не в какой-то мере, а в большой мере, что она вороватая власть. И, ну, я говорю, там просто надо смотреть наши спектакли. Это мне сложно так пересказывать. Мы эти спектакли начали делать ещё с 2008 года, когда была война в Грузии. Там у нас даже и Дугин присутствовал с этими выкриками там где-то в телекамеру. Танки над Тбилиси. У кого русский человек — это тот, у кого на лбу написано танки над Тбилиси. Если не написано на лбу, то значит он не русский. И кадры были с насилием и смертями людей, ну, как бы с такие тяжёлые. Ну и был как бы референдом спектакле, что эта власть и это общество, оно уничтожает культуру и будут остануться только руины от всего этого. Первый спектакль называется «Убить Шекспира». Потом был спектакль «Я есть», где мы в том числе говорили об болезни Альцгеймера и о том, как что это очень напоминает то, что происходит с нашим обществом. И в этом спектакле мы сравнивали как раз, ну, как сравнивали не в лоб, конечно, да, там Путина из путинизм с Гитлером и со Сталиным и высказывались жёстко по поводу подавления вот этих протестов, которые были в одиннадцатом году. Ну, и как бы многое про насилие, про то, что происходит с обществом, что делает власть с обществом, как она ведёт себя с людьми. Потом был спектакль, э, например, «Я ещё не начинал жить» там вообще про 100 лет русской истории, русского насилия напротив против собственную народа. И, конечно, там без без Путина и без нашей власти, без Сталина там не обошлось. И спектакли потом были «Моя маленькая Антарктида», там тоже всё у нас там. Путин вообще поздравлял с Днём театра всех. Ну и там понятно это всё. Ну, я шучу, конечно, да. Ну, это так вот там тоже было, что много. И потом уже наш спектакль, например, двадцать первого года «Счастья», где мы прямо говорили, что скоро будет война, что они не остановятся, что вот это вот использование бесконечно символов советских, что вернёмся в прошлое и пойдём, значит, вот там всех победим. Это всё мы про это говорили бесконечно. Это только те спектакли, которые мы делали ещё там в России. Я не говорю про спектакли, конечно, уже, которые мы сделали здесь. Два спектакля там уже было и про войну всё, и как положено, да, про наши отношение к этому. Но я говорю про спектакли, которые мы делали в России, которые зафиксированы, которые нам сказали уже перестаньте их играть, потому что это опасно для вас. Мы знаем, что приходили, снимали, смотрели, подслушивали, подглядывали, но это всё так вот.

А у вас лично было предчувствие войны? — Предчувствие было, но всегда есть у нас такой, знаете, как сказать, ну, есть логический такой сознательный фильтр. Ну, не может же этого быть. Ну, вот мы же нормальные люди, да? И с точки зрения нормального человека этой войны быть не должно. Вот её не может быть, потому что там нет ни причин, ни врагов для этой войны, нет никаких причин ни того, что должно было привести к этой войне, кроме каких-то параной и политических моментов, когда этой власти война — это выгодная для того, чтобы сохранять свою власть. Это уже естественный ход. Так делали все диктаторы. Маленькая победоносная война как бы выручает власть в трудные минуты, когда она начинает эту власть терять или когда она начинает разжижаться эта власть. Но у кого-то удаётся, у кого-то нет. Вот у Николая Iго не удалось, у Николая I не удалось, а у Путина, я надеюсь, тоже не удастся. Человечество нацелено на изменения к лучшему, от неотдертальца к цивилизации. Война заставляет пройти этот путь обратно от человека к животному. Можно сколько угодно рассуждать о гипотетических ценностях, абсолютности человеческой жизни. Но когда в тебя начинают стрелять, все ценности мира превращаются в прах. Ничто не меняет твоё мировоззрение так, как кусок железа попавший в грудину. Ты прозреваешь мгновенно. Враг становится чистым эталонным врагом без обременений. Тебе плевать, что хотят эти люди. Ты готов убивать самых светлых, самых лучших, лишь бы самому остаться в живых. [фыркает]

Расскажите о родном городе Комсомольске на Амуре. — Я думаю, кто не знает. Ну, наверное, многие, конечно, не знают, но в советское время мы все всё знали, потому что я помню, когда мы переезжали в Комсомольск с матерью и с сестрой, это мне было 11 лет примерно. Ну, одиннадцатый год, да, 11 лет, из Калининграда. Я родился в Калининграде, и мы переезжали в Комсомольск. И, э, я всем в школе ходил и показывал. Вот видите, учебник истории четвертого класса, и там целая страница, такой раздел называется «Комсомольск на Амуре». Я говорю: «Вот про Калининград нет такой страницы в учебнике истории, а про Комсомольск есть». Ну, потому что это был такой символ социалистического строительства советской жизни, да, этот город, который начали строить на месте села на Амуре в тридцать втором году, в 1932, как оборонный фарпост и промышленный фарпост на Дальнем Востоке такой, да, как бы необходимо было это усиливать, там всё развивать Дальний Восток, но, естественно, такими советскими методами. И плюс конечно это во многом город трагической судьбы, героической судьбы, пережившие три эпохи в своей жизни. это вот начало советскую эпоху, потом постсоветскую эпоху российскую и сейчас въехавшую опять, значит, в новую эпоху. Да. И, конечно, был миф, что его строили комсомольцы. Приехали молодые комсомольцы, высадились там, кормили комаров в тяжёлых условиях. Они вот, значит, построили этот город. Но комсомольцы были, конечно, и многие из них погибли. Приезжали люди, да, молодые, чтобы строить социалистический город. Но там также строило много и заключённых, много военных, много людей подневольных, трудармии, так называемые. И самое главное, огромное количество наёмных людей — это крестьяне, которые бежали от коллективизации, бежали из центральной России, из Амурской области, люди просто бежали от коллективизации и нанимались на стройку, где платили хоть какие-то деньги и можно было покупать еду и кормить детей. Вот эти люди в основном и строили. Никакие не комсомольцы. комсомольцев было, но их не так много было.

От чего люди на стройке погибали? — От ужасных условий жизни. Во-первых, от болезней, от морозов, от неустроенности, от плохого питания. Всё было организовано абсолютно бездарно. Конечно, как всегда в советское время, про людей никто особо не думал, не считал. Нужно было первое, что вот строить завод. А где эти люди будут жить на болоте, в шалашах, в палатках с плохой едой, без спецодежды? Это уже никого не интересовало. А потом пришла зима. А зима — это не европейская зима, да, как говорится, поэтому. Но это не только комсомольца, много людей погибало, естественно, в трудармиях было много людей. Это люди, которые как бы не были заключённые, но они были принудительно призваны в эти трудовые армии, особенно в Средней Азии. Их просто привозили, и они там жили, и тоже погибали там тысячами и сотнями и десятками тысяч. А потом Комсомольск превратился просто в центр гулага на Дальнем Востоке. Это называлось нижнеамурский лаг лагерь Амурлак. И там была распределительная зона, куда людей привозили поездами и пароходами по Амуру. Потом распределяли, кого в Совгань, кого в Магадан, кого в Приморье, кого куда, кого вниз по Амуру в лагеря. И сам Комсомольск был окружён лагерями, наполнен лагерями. И там было около 40ка зон. Каждый вот дом, который был построен в сталинское время, вот эти все сталинские ампир такой, да, старая как бы часть города, ну так условно старая. Это всё были зоны, есть фотографии, это всё окружено заборами, колючая проволока, охрана, собаки. Ну это как всё как положено. Вышки строили дорогу железную на Тихий океан от от Комсомольска на Амуре. Да и к Комсомольску от Хабаровска строили дорогу тоже очень в большом количестве заключённые, военные, трудармия. И там тоже люди погибали и тысячами там лежат. Вот заводы строили, да, а потом уже там жильё какое-то строили.

Вы любите этот город? — У меня к нему сложные отношение. Вот. Потому что, конечно, я в нём прожил 46 лет и занимался любимым делом, театром 36 лет там из этих сошести. Да, конечно, там остались люди, которые мне дороги. Ну, сам город, я просто знаю его историю, изучая. Мы даже делали спектакли, проекты по этому поводу, потому что как бы все про это знают, но, как оказывается, мало кого интересовало, особенно из современных комсомольчан, а кто-то просто отказывался это в это верить. Говорил: «Да, я знаю, но не хочу, чтобы было так, поэтому я буду считать, что строили комсомольце». Это город трагической героической судьбы. Вот так [откашливается] я к нему отношусь. Какого-то особого тепла к городу как таковому у меня нет, потому что он не очень устроенный. Он был сразу начал строится не очень организованно. Он не очень красивый, не очень удобный для жизни. Но, в принципе, всё равно вот там был наш театр, там был там мой дом был, да, там умерла моя мать.

Вы получили политическое убежище во Франции. Это была сложная процедура. — Здесь примерно так же. Это сложный процесс просто административно-бюрократический такой, да? То есть, ээ, заявление мы подавали сразу, естественно, по приезде. Ну, это такой есть форум рефужит. Там подаёшь заявление, у тебя появляется такой временный статус в ожидании решения о том, что будет. Потом у тебя есть некоторый период, когда тебе нужно подать заявление в ОФП. Это специальный орган, который занимается вот решениями об этих вопросах убежища, да. Потом ты подаёшь туда заявление, прикладываешь, там тебе говорят: «Ну, о’кей, вот давайте ваше досье». Ты придаёшь им досье, где ты объясняешь, почему, почему именно убежище, в чём опасность тебя жизни там, то есть почему тебе нужно дать защиту? Потому что политическое убежище это называется то, что защита, это Франция даёт людям защиту. Вот, значит, защищать нужно от чего-то, а не просто так хочу, да. Вот они этот досье рассматривают. Потом через сколько-то месяцев тебя зовут на собеседование. Ты приезжаешь, там под Парижем есть этот большой офис, там проходит собеседование с офицером защиты, с переводчиком. Тебе предоставляют всё, тебе задают какие-то вопросы, вот твоё досье, они уже к нему готовы. И после этого ты снова уезжаешь и ждёшь ответ. А то [откашливается] впры у кого-то у нас участие, у наших ребят, кто первые поехали, у них получилось довольно быстро. Я ждал, наверное, ну, месяца четыре-5ть решения ОВП. Кто-то ждал чуть дольше там, да, и после этого они принимают решение, что говорят: «Да, вам вот даём защиту на 10 лет». И после этого у тебя появляется сразу право работать официально. То есть у тебя этот статус появляется, и ты можешь там открыть. Ну, даже банковский счёт можно было открыть до этого. Там ты можешь, получаешь страховку через 3 месяца по приезду во Францию. Вот. И уже начинаешь вот так налаживать жизнь, как бы окончательно дальше.

А кем вы себя сейчас ощущаете? Эммигрантом, релакантом или кем-то ещё? — Ну, для меня это как бы я не понимаю, что такое быть релакантом, что такое быть иммигрантом. Ну, в смысле, иммигрант, вот оно понятно, да? Ты эмигрировал из своей страны в чужую страну и строишь здесь свою жизнь. Беженец. Ну, есть, наверное, беженцы, на которых вот падают бомбы, да, и они вот беженцы такие, да, то есть убегают. Мы, конечно, в какой-то мере как бы беженцы, да, но всё-таки, наверное, больше имгранты политические в этом смысле. Политические, да, в как в этой мере, да, ну, ещё и социально-культурные мигранты, да, потому что работа наша такая была. Вот. А так кем я себя ощущаю? Я себя ощущаю человеком, который пытается выстроить ээ свою новую жизнь на те годы, которые мне остались.

Чем отличается ваша жизнь в Леоне от жизни в Комсомольске на Амуре? — Это легко, потому что в Комсомольской намуре каждый день, независимо от того, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, я приходил в свой театр. Я жил, кстати, от него прямо рядом там в Комсомольске, вот два метров 200, наверное. Маленький театрик, конечно, был в жилом доме на первом этаже. Это не такой специальный театр с колоннами и там всё это. Нет, это маленькое помещение, но оно было обжито за эти 30 с лишним лет, оборудовано. И мы, я туда приходил каждый день. Я там подметал вокруг территорию, где нужно было от мусора, значит, убирался. Там я отвечал за всякие там технические, административные, коммунальные вопросы, актёрские. [фыркает][кашель] Это была [откашливается] такая целая жизнь. Это был вот единственное место, по которому я скучаю. Два места есть, по которым я скучаю в Комсомольске. Это театр и буддийский центр, который мы тоже создавали своими руками с друзьями. Там ещё ребята остались, конечно. Вот даже по квартире своей я не скучаю абсолютно. А вот по театру, да, ну, по театру с, когда он был живой, когда уже он был мёртвый, то было всё равно это здание мы сдали, оно меня уже никакого интереса не вызывало. Вот поэтому я скучаю. Здесь, конечно, не так не получается.

Последнее время в Комсомольске вы играли в документальных спектаклях. Почему от постановки обычных пьес вы перешли к документальному театру? — Когда мы стали делать документальные, мы тоже потом иногда возвращались как бы к драматургии, да, но это очень редко. И то такая драматургия была тоже очень сильно связанная, ну, как бы таким поэтическим образом художественным с тем, что происходило вокруг нас и что мы как бы предвидели, на мой взгляд. Вот. А, ну, с литературой какой-то, с современной, с документальной или там с недокументальной. [фыркает] А почему документ? Ну потому [откашливается] что, во-первых, это, по-перла Таня Фралова, наш режиссёр. Она, когда у неё умерла мама, она вдруг поняла, что она не может, мы там ставили какую-то, готовили какую-то пьесу. Она говорит: «Я не могу этим заниматься, потому что я поняла, что я пропустила жизнь близкого человека». И она сделала спектакль, посвящённый своей матери. У неё были уже какие-то видеозаписи, она брала у неё интервью такие вот, да, о, ну, как бы понимает, что всё-таки человек пожилой, он уходит со временем, да, это всё как бы закончится, какие-то её вещи. Она на основе этого сделала документальный спектакль, э, «Моя мама» назывался. Мама, этот спектакль очень на людей сильно влиял, очень влиял. Люди буквально после спектакля восстанавливали отношения. родители, ну, дети с родителями через много лет после разрыва отношений они после этого спектакля восстанавливали эти отношения, звонили, извиняемся, договаривались, плакали там все вместе, да, и, ну, в общем, надеюсь, это помогало людям. И это очень был такой очень эмоциональный, очень такой трогательный спектакль, очень сильный, хотя оказалась простая тема. Вот у каждого же есть мама, да? И после этого мы ещё через какое-то время снова вернулись, когда поняли, что в России наступило время, когда, конечно, важно искусство любое. Я считаю, что пусть театры будут любые, да, какие угодно. Но мы поняли, что с людьми уже нужно начинать разговаривать не из оповыми языками, не с помощью Чехова говорить о современности, а о современности говорить современно. И здесь оказалось, что вот именно формы документального театра социального, это не мы придумали, естественно, это уже существовало, люди это развивали, это очень стало хорошо работать и, как сказать, как говорится, заходить, да, и нам, и людям. И первый такой был спектакль — это «Убить Шекспира», я вам сказал. Это вот когда была война в Грузии, и мы все вдруг поняли, что наша власть, в общем-то, может ни перед чем не остановиться. [фыркает] Да и наше население тоже с радостью будет принимать все вот эти вот вещи с криками: «Можем повторить, нас все бояться должны». И прочая чушь вот эта вся. И поэтому и получать удовольствие от гибели людей, что самое страшное. И поэтому мы вот продолжили это движение, как бы понимая, что уже обо всём другом разговаривать, это просто, ну, прятаться за что-то там, за Чехова, за за там за кого-то ещё. Говорит: «Ой, нет, мы говорим о современности только вот через Чехова». Мы говорим: «А почему нельзя говорить о современности прямо о современности?» Ну, понятно, не делая из театра газету или там телевизионную передачу политическую, делая театр с образами, с какими-то визуальными решениями и с такими вот образными решениями. Но всё можно говорить уже впрямую. Тем более, что очень часто мы делаем спектакли. Почему они документальные? Это основано на свидетельствах людей, на документах, на видео, на аудио, на реальных документах, то есть, э, на книгах, в которые тоже являются документальными. То есть это не просто мы придумываем, якобы это вот история настоящая. Нет, это прямо настоящая история, но она превращается в художественный образ. И люди это очень хорошо понимают. И иногда были случаи, когда нам, ой, зачем же вы так плохо о России говорите? Это же всё неправда. Вот ваша там сцена, я не помню со спектакля, по-моему, еще начинали жить, что Сталин и Шолохов, там у них переписка была. Мы говорим, я говорю: «А что вы нам претензии предъявляете?» А там ужасные истории о том, как ээ подавляли крестьян вот на Дону во время коллективизации, когда детей с родителей с детьми выгоняли на мороз из домов, и они там погибали от мороза, потому что просто на улице люди находились там -20° ночь. А и ты, люди слышали крики погибающих людей там на улице, своих родственников, может быть, да, ну, которых раскулачивали, как бы, но ты не мог пустить к себе домой этих раскулаченных, потому что тогда тебя тоже с семьёй выгоняли на мороз. То есть село окружал, ну, НКВД, и вот так такие акции устрашения проводил. И Шолохов об этом писал Сталину, что я видел эти ужасные вещи. Вот. И там ему Сталин отвечал, что-то там такое. Значит, мы эти письма зачитыли. Люди говорили: «Как же вы можете эти ужасы рассказывать? Это же неправда, это ложь». Мы говорим: «Вы нам-то зачем претензии предъявлять? Предъявляйте претензии к товарищу Сталину и к товарищу Шолохову. Это их переписка. Она есть в сборнике сочинений Шолохова. Это письма его. Они есть в архивах, они опубликованы. И ответы Сталина Шолохову. Да. То есть зачем вы нам предъявляете, что это неправда, если это Шолохов и Сталин? Тогда это им предъявляйте, не нам». Ну, это так смешно, конечно, как бы вот выглядело, да, глупо, но люди так действительно думали и думают иногда. Поэтому мы посчитали, что и нам это самим было суперважно делать. Гранамёт ждёт танковую броню. Мина обрушает перекрытие. Танковый выстрел и таж, авиабомба складывает уже весь дом. Поэтому такая защита довольно призрачная. Ну что толку от того, что пуля не пробивает сферу, если удар всё равно ломает шею?

Ваш театр и до войны много гастролировал по Европе. Чем ваши спектакли интересны европейскому зрителю? — Мы начинали, конечно, первый наш спектакль, который мы сюда приводили, это был «Превращение» по Францу Кавке. А все остальные спектакли, они были основаны на документе, который мы делали, и вот документальные, да, и французов это очень привлекало, потому что здесь, во-первых, не так много такого театра именно такого, как наш. А во-вторых, ээ ну они тоже, они говорили, мы стали лучше и больше понимать Россию. Тоже же во Франции существовали огромные мифы культурные, да, о России. Вот одно, одна, значит, часть это Россия — это что-то такое страшное, забуённое, и лучше туда не смотреть. А или наоборот это прекрасная культура, там Чехов, Достоевский Толстой, прекрасная русская душа и всё, значит, там замечательно, да, и [фыркает] там, а что ещё? Коммунистические идеи были очень сильны во Франции в тридцатых, в сороковых, пятидесятых. И многие люди остались с этими идеями. И считаю, что именно Советский Союз был таким флагманом, да. Ну вот потом сказали: «Сталинизм там, ладно, это плохо». А всё остальное — это хорошо. И Путина здесь многие очень уважали и любили, потому что, ну, это же был миф, который создан там пропагандой и тонкой работой с медиа, что это вот там порядок наводится, что-то такое, да? И потом они видели Россию через наши спектакли и понимали, насколько это действительно трагическая и страшная судьба у страны, насколько им всё понятнее, почему Россия такая, а не такая, почему в ней идут такие процессы, а не такие. Потому что если ты смотришь только на них, на эти процессы, то ничего не понятно, нет начала, нет конца. А когда ты смотришь на некоторую историческую перспективу, ты понимаешь, о чём. И люди начинали говорить, что, говорит, мы сейчас Россию даже понимаем больше и понимаем её трагическую историю её народа и что с властью связано, и что связано с с властями прошлыми и и вообще как бы с жизнью общества, да? То есть мы открывали для них другую немножко Россию, но не в смысле, что ой, ужас, ужас, а в смысле, что чтобы понять, чтобы понять страну, нужно видеть её с разных сторон, а не только со стороны лубочной картинки. Поэтому у нас всегда здесь, честно говоря, были полные залы. И мы, конечно, играли на фестивалердии, и там билеты продавались всегда вперёд. И люди всегда с интересом именно французы. Именно французы. Нас иногда спрашивали в России: «А вы играете там для русских во Франции?» Ну, для диаспоры. Мы говорим: «Ну, наверное, кто-то из диаспоры приходит. Конечно, мы же не не проверяем на входе, кто там из этих сотен людей пришёл, кто там русский, кто не русский». Но в основном это просто французы. Притом ходило много молодёжи, даже школьников, старших студентов. Мы работали со студентами и со школьниками работали. Они приходили, потом обсуждали, писали нам письма, прочее, прочее. Это очень интересный процесс. [музыка]

Вы играете в спектакли I am fin Fine. У вас действительно всё хорошо? — Ну, потому что это такое как бы такой мем клише, да, когда мы в английском языке, особенно и кто особенно им не очень владеет, ну, то есть иностранцы, да, то как сказать, что вот мы говорим по-русски, ну, нормально, всё нормально, а они говорят: I am fine. I am fine. То есть я хорошо, всё здорово, но это может быть как правдой, так и неправдой, потому что, ну, люди скрывают часто за этим. И мы так немножко это обыграли, что это такое как бы такое забавное название, да, и там это спектакль, который как бы показывает то, как мы вот уже в течение этих 4х лет, как мы уже встраиваемся в эту жизнь, что мы делаем со своей жизнью, что происходит, какие связи с с Россию, какие связи уже с этой страной, как мы себя видим в этой новой жизни. И и соответственно люди говорили: «Ой, а я узнаю, как я был в этой жизни новой», да? Или как мои родители, которые были когда-то иммигрантами, тоже это всё переживали. Люди даже говорили, что мне теперь понятней, ну, как сложно людям, например, говорить на чужом языке, как сложно его учить в разных возрастах, да? Это такие про это же кажется, что что же вот они так не выучили ещё язык, да, такой, чтобы говорить чисто по-французски, вот как все говорят. А это иногда невозможно. И люди как бы это вроде должны знать, но они иногда этого не понимают, не ощущают, потому что на себе нет опыта. А тут вот через этот спектакль они тоже это понимают, как бы. У людей возникает большее сочувствие к этим людям приехавшим, которые здесь пытаются построить жизнь новую какую-то, встроиться, принести пользу этой земле, этой стране. И поэтому как бы мы про всё это говоря вот так, что там, да, вот тут есть это, это, это, но в принципе как бы в конце мы говорим так, что I am fine, со мной всё нормально, я моя жизнь ровно такая, какая она должна быть.

И про себя вы можете сказать I am fine. — Да, я в порядке. Да.

А что вам труднее всего даётся в иммиграции? — язык, например, потому что, ну, когда ты начинаешь учить язык, я понимал французский чуть и до этого чуть-чуть, потому что мы приезжали много, да, но понимать — это одно, говорить — это другое. И этот язык, который ты начинаешь учить в 56 лет, в 57, а там огромное количество звуков, которых у нас не существует в нашей физиологии, в русской, но нету этих звуков в русском языке и в русской физиологии. А нас же сформирован мышечный корсет, мышечный каркас, который начинает с младенчества развиваться с этим языком, да, как и у французов, так и у русских, и у всех людей, кто говорит на своих языках. То потом заставить эти мышцы производить вот эти звуки легко и свободно, especially в сочетаниях, это иногда почти невозможно. От акцента иногда невозможно избавиться, мы это знаем. Но акцент — это одно, а просто, чтобы смыслово произносить правильно, это тоже это самая большая трудность для меня, язык, потому что, ну, просто и даже не не понимание его там конструкции, там грамматики, а именно вот произношение, ну, и там словарный запас, да. Ну, что ещё сложно? Сложно, что опять же, да, 40 там лет, 36 лет у нас был театр, было место, куда мы приходили, которое мы обустраивали, где мы работали, что-то создавали. Сейчас это более фрагментировано всё как бы так, да, потому что нет такого места, куда вот ты каждый день можешь прийти и как в пещере медитационной закрыться и создавать там свои спектакли или что-то делать. Конечно, это сложнее всё за деньгами сложнее. Надо искать финансирование, решать какие-то вопросы такие. В Россию какие-то вещи мы могли делать бесплатно. А и там всё. А здесь просто нельзя. Тебе надо снимать жильё, надо платить за него. Да. Поэтому вот. Ну, это такая жизнь, как и у всех людей, кто переезжает куда-то в другую страну. Поэтому я тут никакой катастрофы и большой трагедии не вижу. Просто так условия сложились. Вот идёт твоя жизнь, происходят какие-то изме, складываются условия так, что в твоей жизни что-то меняется и все изменения все к лучшему, я так считаю.

Возможно, демократическое будущее в России. — Ну, вы знаете, что такое демократическое? Демократическая по строю она вроде как сейчас по идее демократия, да? У нас есть контора, которая называется парламент. У нас есть контора, которая называется президент правительство. Они все избраны как бы типа демократическим путём, голосованием. Все ходят там на пеньках голосуют или где-то там в интернете голосуют. Ну не понять, кто и как, но голосуют, да. Вот у нас демократия стопроцентная, но фальшивая, конечно. Вот. А то, что будет демократическое будущее, оно вот было у нас демократическое прошлое, вот до войны, например, и до Путина или при Путине? Оно было, на ваш взгляд? Вроде как было, вроде как было, но вроде как и не было. Потому что если так приглядеться, опять же, повнимательней, вот так вот прямо поскрести эту фигню, то увидишь, что никакой демократии-то и не было. была одна портократия. Эти вместо первых секретарей пришли вторые, стали губернаторами, там, министрами, правительством, президентами, да? А потом после них снова пришли кгбэшники. И сейчас кого не посмотришь из путинского окружения, это всё бывшие кгбэшники и фэсбэшники. Даже уже там какие-то люди, которые банками управляют, а они фэсбэшники по по своей профессии. И когда были выборы Ельцина, например, в девяносто шестом году, я сам в них участвовал, помогал. Мы ходили, раздавали листовки, там, вот это всё там делали, да, купи еды в последний раз и прочая вот эта вся ерунда. Я считаю, не было демократического прошлого у России. Был какой-то переходный период такой забавный, но были какие-то свободы, дарованы нам властями, да, чтобы мы от них отставили, они нам дали свободу. Мы могли сочинять свои спектакли, делать, что хотеть, писать свои статьи, книги, что хотеть делать, кино снимать. что угодно. Но это же не демократия, это просто какие-то свободы, знаете, дарованные, значит, так сказать, государем императором. Ну вот. А потом он их просто забрал и всё. А народ как хотел царя, так и хочет. Он его и получает. Ну как народ, когда я говорю народ, прямо народ. Ну не каждый человек отдельный, но в общем и целом кто-то либо не против, кому-бог. Кто-то думает: «А я ничего не могу». А кто-то просто хочет. Вот и всё.

Вы вернётесь в Комсомольск, если режим падёт? — Наверное, нет. А зачем? Если я вернусь в Консомольск, то что? То для чего? Чтобы быть пенсионером там просто, ну, доживать свои дни, как пенсионер, да? Каким дворником работать, например? Ну, могу и дворником. Почему? Я с удовольствием люблю убирать, а театра там уже нет. Там нет того, чем я занимался всю свою жизнь, и продолжаю здесь заниматься. Во-вторых, а к кому я вернусь? Я вернусь к тем людям, которые считают меня нацистом и называют нациком и предателем. Я же эти же люди на Луну не улетят. Ну и я, собственно, им тоже смерти не желаю. Это бывшие наши друзья, например, да. То как вот как я буду с этими людьми? Там есть люди, которые всё понимать, есть наши друзья. То есть я, конечно, могу приехать, встретиться, там это всё нормально может быть. Но если я здесь сейчас пытаюсь строить свою жизнь, то зачем же я буду думать о том, что а вот если там сейчас что-то сменится, то я быстренько туда побегу назад. А зачем? Тогда здесь не надо ничего строить, не надо ничего делать, не создавать театр, не не поддерживать его. То есть у нас сейчас есть наша французская компания театр к нам, да? То есть мы продолжаем работу. Пока есть возможность что-то делать, надо делать и делать там, где ты есть, и делать там, где ты нужен и где ты можешь. А думать и мечтать: «Ой, вот только б там закончился Путин и я туда вернусь». Нет, незачем. Это уже пустое место для меня. Там есть только друзья. Но это как деревня бабушки. Иногда приятно приехать туда, да, к бабушке было в деревню, но жить-то мы там уже не хотели. Так и тут.

Чего вы боитесь больше всего? — боюсь. Ну, наверное, болезни, которые сделают тебя мало малофункциональным, да, то есть не трудоспособным, не м Ну вот когда я вижу иногда вот стариков, которые уже совсем в плохой форме, да, и я понимаю, что люди не могут уже без поддержки, они не могут себя обслуживать, я вот такого бы, конечно, не хотел. Ну, кто меня спрашивает, будет так, как будет. Но да, вот это, наверное, не очень приятная вещь, когда ты станешь обузой для кого-то или что-то ещё. А так больше вроде особо ничего не боюсь. Ну, чтобы прямо бояться. Нет.

О чём вы мечтаете? — О, я мечтаю. [вздыхает] Я вообще стараюсь так этими мечтами там не летать далеко. Вот сделаем мы, надеюсь, наш следующий спектакль. Надеюсь, у него будет судьба хорошая, прокатная, то есть, что его увидят какое большое количество людей. В этом только смысл этих всех спектаклей, театров, чтобы их видели люди. Ну и надеюсь, что мы кому-то будем приносить этим пользу и себе, и людям, окружающим нас, и этой земле, этой стране, и России, может быть, и россиянам, судовой. Почему нет? Мы не прерываем никаких связей, не отрекаемся ни от кого. Кто от нас не отрекается, мы ни от кого не отрекаемся, да? Это их только выбор. Так что вот так. А таких мечт особых нету. Вот надо жить здесь и сейчас.