«Я атеист. Но на войне молился всем богам»

Максим родом из Запорожья. Распад СССР встретил 18-летним юношей. После авиационного техникума и срочной службы в армии, закончил истфак — учителем быть не хотел, просто очень любил историю. Занимался частным предпринимательством, выращивал грибы — вешенку. 

Когда случилось полномасштабное вторжение России в Украину, сразу пошёл добровольцем в ВСУ. Больше трех лет с половиной лет провел на войне. 

О «русском мире», который никто не ждал, о том, какое у этой войны лицо, а также — о ненависти и сохранении в себе человеческого, Максим говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Зовут меня Максим. Я родился и вырос в городе Запорожье. Когда развалился Советский Союз, мне было уже 18 лет, поэтому, как бы, я прекрасно помню это время. Мои родители — они познакомились в Казахстане. Мама моя из Самары, закончила фельдшерское училище, попала в Казахстан по распределению. Туда же приехал по распределению мой папа из Днепропетровска, инженером. Прожили какое-то время, там родился мой брат, потом папа решил, что надо возвращаться в Украину, и привёз маму мою в Украину.

Ну, до войны я был частным предпринимателем. Когда-то закончил, ну, после срочной службы в армии, университет, исторический факультет. Хотя до армии учился в авиационном техникуме. Не то чтобы хотел бы быть учителем, мне всегда нравилась история, особенно военная история. Первая, Вторая мировые войны. Короче, так как-то я сформировался. В итоге я стал частным предпринимателем, выращивал грибы. С переменным успехом. Я занимался этим почти 20 лет. Ну вот то, что было до войны.

Что дало вам изучение истории? Что вы поняли об обществе, об Украине, о себе?

— В детстве, естественно, ну, из каждого утюга пичкали советской пропагандой. Я искренне верил, что поляков в Катынском лесу расстреляли немцы. Я искренне верил в то, что злобная маленькая Финляндия, вооружённая до зубов, напала на мирно спящий Советский Союз. Я искренне верил во многие другие вещи, ну, которые сейчас просто на голову не наденешь. Слом этого процесса происходил, наверное, в конце восьмидесятых, когда вот пошла вся эта оппозиционная пресса.

Я много читал, я начал расспрашивать тех тогда ещё живых родственников, которые тогда пережили Вторую мировую войну. Они тоже много чего интересного рассказывали. Постепенно, ну, как бы на моё формирование моего взгляда это всё влияло. Когда я узнал про голодомор в Украине, ну, я общался с людьми со старыми, которые рассказывали, как это было, как целые сёла умирали. Это было ужасно. Я помню, бабулька рассказывала мне, она просто всё время плакала. У неё дрожал голос, и когда она останавливалась, чтобы успокоиться, рассказывала про своих умерших братьев, сестёр, как это всё было, как не давали людям выходить из этих сёл. Ну, в общем, вот эти все моменты, в общем, они повлияли на моё сознание.

Как бы где-то уже, наверное, к началу девяностых я был таким, как это, убеждённым русскоязычным патриотом. Путин начал эту войну, наверное, из-за таких, как я. Я наполовину русский там или, не знаю, татарин там. Мама у меня татарские корни имеет. Папа у меня тоже нечистый украинец, далеко нечистый. Мы абсолютно как русскоязычная семья. Абсолютно, скажем так.

Украинский я, наверное, выучил уже в девяностых годах. Просто когда начал общаться больше с украиноязычными людьми. То есть Запорожье — это абсолютно русскоязычный город. Мне просто негде было ему учиться. А я его ещё не учил в школе, потому что учился в спортивной школе. У нас его просто отменили волевым решением. Сверху решили, что спортсменам он не нужен — ни язык, ни литература. Им там надо спортом заниматься. В Украине учили украинский язык. Это по поводу того, какой там кто кого преследовал.

Вы сказали, что к девяностым годам стали русскоязычным патриотом. Что вы имеете в виду? Вот у России есть стереотип, что если человек говорит в Украине по-русски, то он, безусловно, их человек. Когда человек говорит по-украински — это, ну, такой чуть ли не бандеровец.

— Я ж часто в России бывал, и родственники у меня, и у жены родственники там ездили так или иначе, я встречался. Это совершенно не так. Города Запорожье, Днепр, такие в том числе в значительной степени, я уже не говорю за Донецк, Мариуполь и прочее — это всё русскоязычные города. Но там большинство, которое симпатизировало именно независимой Украине, когда она появилась, для них Украина — наша Родина. Нас там никто не угнетал, никто нам не запрещал разговаривать по-русски.

А четырнадцатый год нас всех возмутил очень сильно, когда забрали Крым. Те люди, которые у нас там пытались продвинуть «русский мир», это, честно говоря, большей частью маргиналы какие-то были необразованные, какие-то узколобые, что-то вот они пытались нам задвинуть, мы их там яйцами закидали. На этом «русский мир» в Запорожье закончился.

Мои дети учились в русской школе, пока у нас… и я понимаю, что это звучит ужасно, что русские школы там позакрывали в Украине, но какие должны быть школы в Украине? В России какие школы? Русские. Где там украинская диаспора, насколько я знаю, она там очень большая. Где она там учит украинский язык? Нигде. То есть факультативно ты можешь изучать русский язык где угодно. Никто не мешает тебе на нём говорить, изучать его, читать литературу. Но если у нас государство Украина, я не вижу трагедии, не то что трагедии, это обычная история. Школа должна быть украинская. Все люди в Украине, которые живут, они должны в какой-то степени, хотя бы чтобы документы заполнить, владеть украинской мовой.

Мы все были русскоязычными, и мы все считали себя гражданами и патриотами Украины. И четырнадцатый год это, ну, как бы показал: Украина отвергла вот эти новороссийские всякие проекты. В Донецке тоже была очень сильная большая украинская, проукраински настроенная общественность. У меня много друзей из Донецка в четырнадцатом году уехало. И это были не самые худшие люди этого города. Это были бизнесмены, айтишники, какие-то предприниматели. Они все вынуждены были уехать, потому что они не принимали этот мир, потому что там фактически за украинское в четырнадцатом году убивали. Ну вот реально, если у тебя нашли бы просто банально украинский флаг, это могло очень плохо закончиться для человека.

У меня товарищ уезжал на велосипеде, говорит, он был тоже велотуристом. И когда они с будучи своей женой уезжали, он ещё дома в квартире достал флаг, говорит, положить его в вещи, не положить. Потом, слава богу, говорит, не положил. Когда уезжали, меня эти днровцы обыскали, всё перерыли. Если бы нашли этот флаг, было бы очень печально.

Насколько неожиданным для вас стало полномасштабное вторжение в феврале двадцать второго?

— Уже такая тягостная, такая гнетущая атмосфера висела. В воздухе было понятно, что, возможно, скоро начнётся война. И вот эти слухи, месяц за месяцем, неделя за неделей, они ходили, они угнетали. Такая тревожность была уже. Надеялись, что не начнётся. Ну, думали, попугает, да, и всё, откатится.

В ту ночь, когда началась война, я подрабатывал в такси. Прямо вот я даже, когда ездил, когда пассажиров не было, я там пролистывал новости, потому что там постоянно что-то появлялось, и я так читал: что-то как-то нехорошо, плохо. Дочка должна была лететь из Варшавы в Киев этим утром следующего дня. Она жила тогда в Польше, там училась, потом немножко там жила.

Приезжаю домой, мои спят, залезаю в новости. И вот уже я вижу какие-то комментарии, что, ну, знаете, как Путина у нас называют на букву «Х», да, что вот этот вот товарищ что-то там трендит, и мне выскакивает вот это мерзкое, вот это такое обращение, вот это вот такое свысока, такое омерзительное. «Товарищи», вот это, да… какие мы тебе товарищи, переходите на нашу сторону. Ну, вы помните, это я даже не смог дослушать до конца. Мне стало просто противно это слушать. Я понял, о чём речь идёт, что всё, это война. «Уважаемые товарищи, ваши отцы, деды и прадеды не для того сражались с нацистами, защищая нашу общую Родину, чтобы сегодняшние неонацисты захватили власть на Украине. Призываю вас немедленно сложить оружие и идти домой». Не хватило сил дослушать. Я просто выключил. Это было мерзко. Ну за кого ты нас держишь вообще? Неужели ты так плохо о нас думаешь?

Позвонил Даше, дочке своей, сказал, что даже не езжай в аэропорт. Говорю, у нас это война. Для неё это был вообще шок. Настало утро, там начали ракеты летели уже ночью, там где-то что-то взрывалось, никто не понимал, что происходит. Какая-то растерянность была.

Двадцать четвёртого я ещё созвонился с друзьями. Что будем делать? Ну что, что делать? Что делать? Надо идти защищать свою страну. Ну, страшно было, конечно. Спору нет. Я какое-то время колебался, позвонил другу, а он у меня был призван ещё во время АТО в четырнадцатом году, там какое-то время прослужил. Я говорю: «Ну а что ты?» Говорит: «Это я, — говорит, — собираюсь, я уже в военкомат иду». Говорю: «А мне, — говорю, — повестка ещё не приходила». Он говорит: «А какая повестка? — говорит. — Ну, извините за грубое слово, — говорит, — ебашиться надо, — говорит, — какая повестка».

Ну и всё, это уже как бы было моей последней каплей, которая меня переполнила. Чувствовал, что я что-то должен сделать. По крайней мере, по той причине, что я детям всегда говорил, учил любить Украину, говорил правильные слова. И если я сейчас просто останусь в тылу в этот момент, то, ну, как я вообще буду смотреть своим детям в глаза? Ну, я был туристом многолетним до войны. Собраться у меня там не составляло никаких проблем. Собрал рюкзак, вывез свою семью на дачу, ну, и всё, и пошёл.

И я поехал там на пункт формирования, там уже часть формировалась территориальной обороны. Приехал туда, всё там встал. Там тоже много людей. Сначала была какая-то растерянность такая, никто не понимал, что происходит, чем это вообще закончится. Ощущение трагедии, какой-то вот драмы висело. Вот новости поступают: танки там, танки здесь, ракеты, самолёты, всё разносит, всё горит. Такое ощущение, что просто какое-то, ну, нашествие со всех сторон. Но тем не менее оставаться дома мы не могли. Мы должны были что-то сделать.

Вот у меня было такое ощущение, что нам, ну, безусловно, придётся отходить за Днепр. Я не знаю, на что мы сейчас навоюем, но я думал, что тут мы не удержим на левом берегу ничего. Ну, когда я туда попал, то, в принципе, там какое-то вот спокойствие пришло. И увидел много людей таких же, как я. Все эти люди пришли добровольно. Ни за кем ТЦК не гонялось. Все эти люди там, их нас было там человек 500, я не знаю. Это в одном только месте, где мы все были граждане своего города. И вот мы пришли его защищать так, как мы это понимали.

Как долго вы были на фронте?

— Больше чем три с половиной года. Там было много замечательных людей, парней, молодых и не очень молодых. Это образованные были: преподаватели, были инженеры, были, ну, предприниматели. К сожалению, многих из них уже нет на этом свете. За эти годы очень многие мои друзья-товарищи погибли, побратимы. Да, и мне там пришлось пройти через всякие события.

Тогда мы собрались, нам раздали оружие, так вот поделили на какие-то подразделения, там поставили каких-то командиров. Вышел какой-то военный срывающимся голосом на русском языке, естественно, стал говорить, что мы не армия, а сброд. Но времени учиться у нас нету. Учиться будем в бою. Вражеские танки подходят к нашему городу, и мы сейчас, короче, выдвигаемся на позиции. Возможно, будет бой. Кто в этот бой не готов идти, пожалуйста, говорит, сдайте оружие. Всё, идите домой. Все остальные — по автобусам. Ну и всё. Так мы сели по автобусам и поехали. Вот. Ну за эти годы много чего было. Я был в пехоте, был там в контрнаступе двадцать третьего года. Перед ним ещё где-то через полгода, наверное, почти через год после начала войны, благодаря своему одному другу, который покалеченный, сейчас уже на гражданке, списанный, попал в миномётку. Вот в миномётную батарею. Ну и уже в миномётной батарее я уже был там всё время, все эти годы.

Зачем Путину была нужна эта война?

— Иногда складывается такое ощущение, что он обиделся на песни наших футбольных болельщиков, и поэтому начал эту войну, чтобы вот показать, что вот такая детская причина. Обиделся — я вам покажу.

Ну, а если серьёзно, то человек давно заявлял, что развал Советского Союза — это геополитическая катастрофа. Постепенно он пришёл к выводу, что он в силах восстановить этот Советский Союз, как он его видит, получил власть. Власть, говорят, с людьми делает страшные вещи. Даже не деньги, деньги не столько могут сделать, сколько власть. Решил войти в историю, наверно, собрать до кучи то, что развалилось в девяносто первом году.

А Украина — это ж без неё Советский Союз как бы ну не Советский Союз. Тем более же говорю, что он считал, что мы примем всё это просто, вот нам что-то вложили в голову. А так мы все абсолютно русские люди и все, в принципе, не будем против, чтобы жить все вместе там в каком-то новом образовании. Пусть оно там называется Российская Федерация или Советский Союз, это неважно. Ну, в этом вот была его ошибка. Подавляющая часть украинцев, неважно, кто они там по крови, они считают себя украинцами и не хотят никакой другой страны, кроме Украины. Я думаю, что они уже все, кто начинал эту войну, трижды пожалели об этом. Ну, делают, как говорится, хорошую мину при плохой игре.

Путин, вероятно, хотел расколоть украинскую нацию, но, кажется, получился обратный эффект. Сплотила ли война украинцев?

— Да не было раскола никакого. Жили люди, жили. У меня родственники там жили в Хмельницкой области, они говорят по-украински, мы по-русски всегда говорили. Даже намёка не было на то, чтобы кто-то там… ну, мы приезжали даже, знаете, они переходят на русский язык с нами. Мы: «Да не надо, мы этого русского наслушались в Запорожье, говорите с нами по-украински». Просили их об этом всегда, потому что сами мы недостаточно им владели на тот момент.

Объединило больше, как… ну, вот живут все люди в какой-то, я не знаю, деревне. Кто-то там, я не знаю, любит на рыбалку ходить, кто-то на охоту. Кому-то там груша заслонила огород, и люди ссорятся из-за этого. Да. Ну вот все люди разные, и интересы у них разные. Всё. Вот на эту деревню нападает какой-то общий враг, люди сплачиваются. И неважно, может, там половина деревни была, там, католики, половина православные или там вообще разных национальностей. Ну, на вас напал общий враг, на ваш общий дом. Вы его не просили и тут точно не ждали. Вы и дальше там между собой там тягали бы там друг друга за чубы из-за того, что там груша заслоняет огород или соседская собака подавила ваших курей. Но это наши проблемы, как бы это внутри. Мы не ждали никого, мы сами разберёмся.

Никакого раскола существенного не было. Ну, были какие-то неадекваты, что ли, я не могу назвать, которые там ненавидели всё украинское. И в каждом каком-то проукраинском шаге, если там правительство вводило где-то какой-то там, ну, не знаю, в магазине, чтобы кассир говорил на украинском языке, отвечал. Ну в чём трагедия вообще? В чём трагедия? Пусть отвечает. Мне, допустим, очень приятна на слух украинская речь. Мне это даже нравилось, когда кассиры говорили. Я прекрасно понимаю, что русский, что украинский. Говорит: да, сплатило, конечно, беда пришла-то общая. Людей начали убивать просто ракетами, бомбами, сносить города целые, как вот Мариуполь.

Я был уже когда в армии, через нас проезжали эти люди, которые выезжали, когда тогда их выпускали ещё из Мариуполя через линию соприкосновения, я видел этих людей. У них были пустые глаза, они были отрешённые. Это были ужасные колонны гражданских машин. Иногда все стёкла были… без стёкол, или вообще они все в сеточку. Я не понимал, как эта машина едет. На заднем сиденье там куча детворы там бывала. Ну, там намного больше, чем пять человек в машине. Все эти люди ехали, пытались оттуда уехать. Мы с ними говорили там, пытались им там дать какие-то продукты. Всё. Они просто иногда, ну, просто молчали, плакали. Это было страшное зрелище.

Они когда приехали на вокзал, на вокзале было море людей. Очень много приезжало из Мариуполя. Все, естественно, бросали машины прямо вокруг вокзала, и все шли на вокзал. Полиция окружила этот вокзал и пускала только женщин и детей. Я всё звонил, ну, жене, спрашивал, как там дела, когда они сели в поезд. Я попросил: «Когда сядете, будете уже в поезде, то позвонишь мне, скажешь, что всё нормально». Она позвонила, сказала, что всё нормально. Ну, я успокоился, всё хорошо, ладно. Вот. Когда уже поезд тронулся, там у нас получается город на двух берегах и посередине остров, и два моста через остров Хортицу. И вот она, когда они, по-моему, на Хортицу заехали, рядом упала ракета, в вагоне там повыбивала стёкла, что-то там даже где-то загорелось. Слава богу, обошлось без жертв. Ну, людей там порезало осколками стекла, там такое. Мои, слава богу, там тоже просто отделались испугом, но я не знал этого. Потом уже узнал позже. Ну, так начиналась война.

Война идёт пятый год. Насколько велика усталость от неё с обеих сторон?

— Я подозреваю, что уже у них нет этой эйфории, когда они нас там хотели, как говорится, доказать нам, показать, не знаю, присоединить, уничтожить там, не знаю, что их там раздражает в Украине. Меня, русского человека, в Украине ничего не раздражало украинского. Почему они решили, что мы ждём «русский мир»? Да, усталость, я думаю, что с обеих сторон. Я брал пленных, лично брал. Я разговаривал с этими пленными. В основном это были зэки, конечно. Взяли сегодня в плен Грешника. Грешник уже больше грешить не будет. Сидит в блиндаже со связанными руками. Зэк бывший, отсидел 6 лет за убийство, потом попал сюда из колонии.

За что тебя посадили? Мы с племянником подрались по пьянке. Я его это, убил. Чем убивал? А чем убивал… Ну, это топор был рядышком. Такие себе люди. Ну, ненависти к ним не было. Не знаю даже. Мы знали точно, что они наших пленных расстреливают. Наши пилоты многократно это снимали сверху, фиксировали. Когда вот к нам попали двое пленных, мы сами сидели отрезанные, скажем, у нас не… ну, там такая была каша, справа, слева соседи посыпались, мы уже сидели практически там отрезанные от своих. И вот с нами сидят эти пленные, нас там расстреливают эти САУшки. Там у нас ещё кошка котят привела. Чего? Твои братья погибли, а ты остался жив… такой. Мы сидим с этими котами, с этими пленными. Не знаю вообще, выживем мы тут или нет, но пленных мы вывезли. Одна из последних машин, которая смогла туда прорваться, мы погрузили пленных.

Не было… ну, я подозреваю, что, в принципе, у большинства, кто там служит с той стороны, там, наверное, тоже нету этой ненависти к пленным, но тем не менее наших пленных расстреливают. Мы их сначала связали, потом, ну, развязали, потому что в принципе как бы… на ввиду, что их там держать. Он сидит, я помню, вот этот трясётся, этот несчастный, этот зэк. Вот я помню, что он трясётся, а мой товарищ-то говорит: «Пусть он трясётся, — говорит, — сволочь, — говорит, — там ничего страшного, потрясётся». Я говорю: «Я не могу так. — Говорю: — Я не могу». Ну, какой бы ни был, ну, человек. Там у нас на нарах было там прибитое одеяло какое-то старое. Вот его оторвал там… Мы помним, что… ну, я психанул ещё, товарищ там: «Всё, не надо, пусть сидит и трясётся». Ну там вообще непонятно, мы тут выживем сейчас или нет, а ты ещё за них там беспокоишься. Там все какая-то… понятно, ненависть к врагу, там всё что-то… Ну когда он враг, он… ну, ты его ненавидишь. А когда он сидит, вот он уже без оружия. Пусть даже вот с такой вот ужасным прошлым таким, и он как человек просто испытывает физическую какую-то там муку. Я не могу… Но его надо… Ну, всё это просто, что психанул, говорю, оторвал это одеяло, укрыл, говорю: «Нет, — говорю, — так не будет. Будет нормально всё».

И нормально мы с ними всегда общались. Там с некоторыми поговорить можно было. Ну, спрашивали: что вы там вообще, о чём вы думаете, зачем вы сюда пришли, что вы от нас хотите вообще? Они говорили, что война им не нужна. Они надеются, что так или иначе что-то там порешают наверху. Надеялись, что война закончится скоро. Они тоже хотели уцелеть вот там вот, на линии огня. Какой бы, как говорится, это ни был упоротый патриот, там, не знаю, в какие бы там ни верил, какие бы политические симпатии ты ни испытывал, вот там всё устаканивается, всё приходит к общему знаменателю у всех, потому что люди, которые там находятся, они подвергаются опасности. Там убивают, там калечат, там просто люди хотят выжить. Я думаю, с той стороны то же самое. Только мы свою страну защищаем, а они что.

Путин много раз называл Украину искусственным государством. Что можете возразить?

— Тут ещё как бы большой вопрос: какое государство раньше возникло — украинское или русское, или российское? Российское. Потому что, как говорил мой товарищ в Запорожье, говорит, говорит, говорит: не понимаю, говорит, я когда читаю, говорит, вот, вот они там кричат, что мы русские, русский мир, говорит, это, говорит, я русский, говорит, вот я, говорит, живу в Запорожье, но я русский, говорю, давайте, говорю, может, сегодня диктант напишем. Говорю: я уверен, что я напишу лучше диктант на русском языке, чем вся эта большая часть той стороны, которая кричит, что они русские.

Я понимаю, что то, что называлось Русью изначально, вот та Русь ещё там до батыевского нашествия, да, вот по всем источникам — это, ну, те регионы, которые сейчас, безусловно, входят в Украину. Ну, понятное дело, Украина долгое время входила в разные политические образования. Сначала в Речь Посполитую, Великое княжество Литовское, а потом Речь Посполитая не смогла отстоять свою независимость в XVII веке, попала в Российскую империю. Сначала Московское царство, потом Российскую империю. Ну, ну и это не значит, что этого государства не было. Людям, может быть, в России там кому-то обидно, что некоторые украинцы говорят, что изначальная Русь — это мы. Да, пусть говорит вам, что… ну, я не знаю, у меня там предки татары были, там, и украинцы, и русские, я не знаю, кто-то. Никто в Украине не против, чтобы Россия называлась Россией. Есть такой народ, да, есть. Есть у этого народа желание жить отдельно со своей культурой, развивать свою культуру, развивать свою мову. Вот какое искусственное государство.

Поддерживаете отношения с родственниками в России?

— Мои со стороны моей мамы родственники, которые так, мы с ними по большому счёту… ну, я с ними перессорился ещё в четырнадцатом году, когда это всё только началось. Была там часть… там двоюродная сестра у меня достаточно аполитичная была, как бы мы с ней продолжали общаться, её, ну, почти это не интересовало. В Чите ещё тётка была жива, с ними немножко общались, они там тоже ну так, не понимали, что это происходит, как бы не хотели и вникать. А с другими, да, как-то вот не поладили.

Естественно, я уже туда не поехал никогда после четырнадцатого года. У меня нет желания общаться с ними, потому что они просто… некоторые из них просто упоротые, пропутинские такие. Ну, разговаривать нечем просто. Даже сестра эта моя, которая была аполитична, там такое начала заряжать в начале войны. Ну, я ещё пытался там списываться, что-то там, что-то… И там прекратилось, тоже общение прекратилось.

Почему люди доверяют пропаганде больше, чем родным людям?

— Пропаганда — это вообще страшная вещь. Я вот опять вернусь к тому, что у нас в Украине, ну, некоторые даже мои товарищи там считают, что хороших русских в этой ситуации не бывает. Вот они все виноваты скопом просто в том, что случилось. Кто-то поддержал, кто-то не остановил, кто-то не сказал. Вот какая разница, почему, разбираться мы не хотим. Вот они все виноваты. Мы их типа за это не любим. И не хотим с ними ничего общего иметь. Ров с крокодилами, пулемёты через каждые 100 метров — и всё. Просто забыть на всё там, на несколько поколений, чтобы, ну, просто не знать и всё. Вот оно. Ну, вот у них такая обида, ненависть, ну, она обоснованная.

А я таким возражал, говорю: «Слушайте, — говорю, — а вот вы за себя, — говорю, — уверены? Вот ты, Васыль, ты так ненавидишь. — Говорю: — Вот ты бы родился где-нибудь в Самаре или в Питере. Вот ты уверен, что ты сейчас бы не думал так, как они? Вот ты, такой прекрасный, разбирающийся во всех этих вопросах человек. Ты лично уверен, что ты не стал бы с той стороны, что ты сейчас, ну, не оказался с той стороны с оружием в руках или там просто рвал бы на себе тельняшку там?»

А среди моих знакомых, которых у меня тоже достаточно было друзей по велотуризму ещё в России, ну, я… ну, могу сейчас сказать только о двух людях. О двух, которые во всём этом, во всей этой мракобесной ситуации сохранили светлый ум, какое-то адекватное понимание ситуации, и давно уже, с четырнадцатого года. То есть у них какой-то иммунитет, что ли, не знаю, на всю эту грязь.

Им с утра до вечера из каждого утюга льют эту грязь, что Украина — недогосударство, что украинцы там во Вторую мировую там, не знаю, помогали немцам, полицаями были там, что украинцы воруют газ. Ну вот приезжаешь туда ещё там до четырнадцатого года, включаешь телевизор где-то в Москве у родственников жены, просто офигеваешь просто, что там… там про Украину всё время ну просто какой-то… Приехал с хорошим настроением встретить Новый год с родственниками, и там вот на фоне работы где-то телевизор, у меня настроение просто падает. Что это, говорю, да что ж это творится? Жду я, только: Украина, Украина, Украина, Украина виновата в том, Украина в всём, украинцы такие смешные, украинцы там… фильм про украинцев там обязательно, украинец будет полицаем, помогает немцам… А какой-то… ну вот эти современные фильмы, я имею в виду, ну такое вот, общая канва такая. Вы поняли, они: «Ой, не обращай внимания. То телевизор выключили, это ерунда вообще. Всё, наливай».

Что самое страшное на этой войне? — Война — это страшная вещь. Это просто страшно. Любая смерть — это трагедия. Отдельное множество смертей, как говорят там, статистика, да, ничего мы не поделаем. Стали мы заложниками этого времени. Вот так придётся жить с этим багажом. Мы видим вокруг себя, в принципе, благополучную цветущую Европу. А сколько они в этом котле варились, сколько они тут ужасных трагедий совершили за эти столетия. Ну вот сейчас пришли к этому знаменателю какому-то. Надеюсь, что у нас всё наладится. Да, мы попали на войну, да, приходится воевать. Да, мы её не начали, ничего мы не сделаем.

Война другая стала, да, теперь намного страшнее, наверное, в чём-то, чем Вторая мировая. Сейчас много дронов. С одним плюсом летит… летит и fpv-шка. Вот так звучит смерть. Вот так она проходит мимо. У меня до сих пор, как где-то там мотоцикл там взвизгнет там где-то, первые ноты, у меня до сих пор себя ловлю на мысли, что fpv-шка летит, что FPV где-то было, что чуть и в меня не прилетело там, не знаю. Несколько ситуаций таких было, что прямо вот как ангел-хранитель. Хотя я, в принципе, атеистом всегда был, но вот на войне я молился, как говорится, всем богам, потому что другой надежды не было. Я не знаю, что там сработало, но были такие поворотные моменты, которые прямо как будто чья-то рука направляла.

Есть ли среди украинцев настроения отдать агрессору отнятые им территории, лишь бы закончить войну?

— Таких настроений нет, потому что, ну, никто не хочет этого «русского мира». Они что заявляют — что Запорожье — это Россия. Сейчас они что-то там мямлят: «Отдайте нам Славянск с Краматорском». Ну, никто не хочет оказаться в этой Российской Федерации. Вот просто категорически никто. Люди настроены так, что просто если даже вот так будет, что сюда придёт война, люди просто уйдут отсюда.

Во-первых, они понимают, что сюда война не придёт так, как она пришла в Геническ и в Мелитополь. То есть тут всё будет развалено. То есть даже кто там если симпатизирует, вот допустим, «русскому миру», то он просто сидит и помалкивает и понимает, что его дома тут тоже не станет. Зачем ему тут война? А большинство — ну нет, они ну понимают, что усталость накопилась, особенно огромная усталость в армии. Люди, которые там попали, ещё чудом остаются там живы и не покалечены с начала войны, таких достаточно много. Ну просто ощущают эту несправедливость какую-то, что все эти годы потеряны… Но только другого выхода нету. Надо, надо продолжать, потому что, ну, ну нету такого, что «да пусть уже всё заканчивается как-нибудь». Нет, мы мы не можем из своего дома уйти.

Придётся… нам больно очень потерять наши родные азовские степи. Бердянск, Геническ, это Мариуполь. Да и Крым. Это всё наше родное было. Мы в Крым ездили как на дачу. Ну, в голове не укладывается, что так могло произойти. Вам мало было нашей дружбы? Зачем вы его забрали? Ещё много людей может погибнуть, ещё много горя может произойти. А то, что украинское государство останется, это уже всем понятно, я думаю, с той стороны тоже. Поэтому, чем скорее это закончится… С этим багажом вот этим вот, который сейчас вот натворили, будут разбираться, ну, наверное, уже следующие поколения. Надеюсь, разберутся. Сейчас надо эту бойню остановить, потому что украинцы её не начинали и украинцы не могут её сейчас остановить. А капитулировать мы не будем тоже. Ну таких настроений нету.

Война надолго?

— Мы говорили об этом со своими товарищами в двадцать втором, двадцать третьем. У нас был такой товарищ, который говорил: «Всё, осень двадцать третьего — максимум». Кто-то говорил: «Весна двадцать четвертого». И всё, кого-то из них уже нету. Война продолжается. Я боюсь делать какие-то прогнозы. Ну, вы ж видите, какая упоротость. Я не знаю, насколько там желания там хватит продолжать ещё лет 20 войну. Насколько хватит возможностей. Хотел бы выпить за то, чтобы их желания не совпадали с их возможностями.

Я думаю, что и в элитах там отрицательное настроение имеется, и среди социума, и особенно среди тех, кто воюет, кто именно погибает, потому что все знают, сколько с той стороны погибает каждый день. Это тоже люди, какие бы они там ни были. Там кто за деньгами пошёл, кто из тюрьмы откинулся, я не знаю, но это тоже люди. Не знаю, мы тратим… наверное, не хочется так бессмысленно, бестолково. В XXI веке столько возможностей для людей. Нет, надо было устроить эту бойню. Ради чего?

Чего вы боитесь больше всего?

— Боюсь отца в живых не застать уже. Так, в принципе, материального… лишиться чего-то материального я вообще не боюсь. Да, там какая-то недвижимость там осталась, всё это понятно. Но я насмотрелся столько горя на войне, столько этих развалин, смертей, среди гражданских я имею в виду, что главное — чтобы твои родные были живы, дети ходили в школу, учились нормально, здоровы все были, строили свою жизнь, как они её хотят строить, а не так, как им приказывают. И не дай бог, конечно бы, чтобы кому-то пришлось воевать.

О чём мечтаете?

— Я понимаю, что уже вот активных каких-то таких вот лет не очень много остаётся. Вот хочется их провести максимально полноценно, максимально счастливо пожить, как говорится, для себя. Не только там для… трое детей, не только заниматься бесконечным воспитанием детей там и всё на что-то зарабатывать там к чему-то — просто пожить, попутешествовать, как я это люблю.

Что ждёт Украину и Россию?

— У меня есть такая примета в жизни, что вот-вот никогда не будет так, как ты себе это представляешь. Не знаю, ну что ждёт. Я думаю, что война закончится, конечно. Вот это, что случилось, это на многие поколения посеяло ненависть. Ну хотя вопрос тоже такой.

В истории масса примеров, когда народы друг друга ненавидели. Французы и немцы, там чехи и немцы, там, не знаю, поляки и немцы — ну, живут сейчас вот в общих границах. Как-то поладили. Поколения, конечно, умерли. Я слышал, что в Германии то поколение, которое при Гитлере было, на социологических опросах показывало, пока не умерло, показывало, что лучший канцлер Германии — это был Гитлер. Вот, наверное, просто умрут современные поколения, следующие будут уже как бы налаживать новые мосты, строить. Всё проходит, всё меняется. Это тоже пройдёт.