Виктор Кульганек: «Страна – как свинья: жрет своих сыновей»

Виктор Кульганек,  продюсер «Настоящего времени» Радио Свобода, поэт. Живет в Праге. 

«Если раньше ты предполагал, что какие-то совсем уж безумные сценарии реализоваться не могут, то теперь ты определенно знаешь — могут!» Поговорили с Виктором о том, как происходит привыкание к войне и нужно ли уже создавать запасы на случай расширения географии военных действий, о радиостанции Свобода, про которую недавно он снял фильм «За нашу свободу».

Расскажите о себе.

— Я из Москвы. Я телевизионный продюсер, режиссёр. Ещё пишу стихи, песни. Иногда участвую в каких-то мероприятиях и в качестве организатора, и в качестве участника — литературных, художественных. Последние уже 12 лет живу в Праге, работаю на телеканале «Настоящее время», и обоими этими фактами очень доволен.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Она, конечно, повлияла, безусловно, на жизнь всех нас. Это такая точка невозврата. То есть ты понимаешь, что, конечно, она когда-то закончится, эта война. Естественно, мы хотим, чтобы она закончилась как можно раньше, но уж когда закончится, тогда закончится. Но это такая точка возврата, после которой ты понимаешь, что прежде, как прежде, никогда уже ничего не будет.

Не будет отношений между людьми, не будет отношений между странами, не будет просто вот этого ощущения мира, жизни. Мира я сейчас имею в виду не как антитезу войне, а как мира, окружающего нас. И это, конечно, абсолютно такой разлом, который как случился уже без малого 4 года назад, так и продолжается. И даже когда всё закончится — мы, естественно, этого ждём, верим, хотим, чтобы это случилось как можно скорее — этот разлом всё равно останется, и ничего это не зарастёт.

Это всё очень тяжело воспринимать. Я говорю — тяжело людям из России, а уж каково украинцам, я даже тут говорить не могу. За них не имею права никакого. Для них это колоссальная трагедия. Мы общаемся, у меня много друзей из Украины, мы дружим, работаем вместе, с кем—то дружим вне работы. Ну, это, конечно, всё очень тяжко.

Вы пишете стихи. Можете вспомнить своё первое стихотворение после начала войны?

— Да. Я прочитаю то, которое было в первые дни войны. Это, собственно говоря, так получилось, что я долгое время не писал никаких стихотворений — так, лет 15. И я, в общем, наверное, подумал в какой-то момент, что, видимо, всё уже: всё, что я написал, то есть, а чего нет, того уже и не будет.

Но после войны, спустя, наверное, без малого год… Первый-то год я, как и многие мои друзья, — мы об этом много говорили — никто вообще не читал ничего, ничего не писал, ничего не слушал. Ну невозможно было, просто невозможно. У меня первая книга, которую я прочитал, была спустя месяцев семь после начала войны. Почему-то это были «Два капитана», которых я читал, когда мне было 13 лет или 12. Мне прямо хотелось, видимо, вернуться в детство, откатить жизнь как можно дальше назад.

Я прочитал, и после этого как-то всё встало на свои места. Я стал слушать музыку, опять стал читать и стал писать стихи. Все стихи пошли уже новые, которые я сейчас в книжке собрал, она скоро будет в Праге презентована. И вот самый первый стих, который написал, называется «Рэп номер один: война». Он в этой книжке у меня тоже будет.

Рэп номер один: война.
А что мы здесь, собственно, делаем? 
Пилим контент, 
пьём абсент, 
высчитываем из общей прибыли свой процент, 
стараемся исправить наш московский акцент, 
защищаем новый патент.

Не писал стихи 3 года, всё считал — творческий импотент. 
Антивоенный комитет, 
гражданского содействия комитет, 
государственной безопасности комитет, 
охраны тепла комитет.
А счастья всё нет как нет. 

Ищем для взаимодействия новые формы, 
обсуждаем военные и экономические реформы. 
Иногда делаем что-то так, для проформы. 
Поезд остановился не на той платформе.

Поезд ушёл, и конец никогда не наступит. 
Друг в гости выпить зашёл, выпил всё, что было. 
Теперь сидит, тупит. Друг, оставь покурить.

А вокруг — лишь звенит тишина, и серебрится луна. 
И умирает большая страна. 
Она ещё не достигла дна. 
Она ещё бьётся в агонии. 
Она, как свинья, жрёт своих сыновей.

Щурится под февральским солнцем, стонет и воет. 
И за этим процессом в московском сквере на Чистых прудах наблюдают двое: 
статуя пионера из гипсового говна и облупившаяся девушка со сломанным веслом. 
Так ей и надо. Прощай, страна, по делом.

В вашем ближнем кругу, среди друзей и родственников есть кто—то, кто поддержал войну?

— Мне очень повезло. Из близких людей никто не то что не поддержал, а даже не принадлежит к этому лагерю «всё не так однозначно». Вот здесь прямо как-то Бог меня отвёл. То есть никто из людей, с кем мы долгое время дружим, общаемся — ближайший круг — никто.
Кто-то остался в России до сих пор. Опять же, не мне их судить в силу обстоятельств. У кого-то старые родители, у кого-то дети, у кого-то больные, у кого-то просто нет финансовой возможности уехать, но никто из них не поддержал. Какие-то отдалённые знакомые — они, слава богу, тоже не поддержали. Они там: «ну надо разобраться, надо это» — но это настолько отдалённые знакомые, что их уже довольно много лет ещё до войны не было в моей орбите, поэтому это всё, в общем, не считается.

В этом плане у меня вот этого разрыва связей, о котором Андрей Лошак свой фильм прекрасно снял, не было. Потому что я знаю, что у многих людей это на уровне родителей, детей, ближайших самых друзей. Нет, я здесь этого лишён. Я и жена моя в этом плане — мы счастливые люди, что как-то обошлось.

То же самое я могу сказать и про людей, которых я не знаю лично, но которые мне важны. В частности, музыканты. Я разговаривал в своё время с Михаилом Козыревым, который тоже был в «Очевидцах» как герой. Тоже говорили о том, насколько это тяжело, что с людьми общаешься, слушаешь их десятилетиями, а потом — бам! — они оказываются на другой стороне зла. А у меня — нет. Я как всегда любил, условно, Шевчука и Гребенщикова, слушал их со школьных времён, так и до сих пор слушаю. Они не подвели. А всякие там Скляры, Галанины и Чичерины — так я их и 20 лет назад не считал за интересных музыкантов и людей, так они, собственно, и оказались там, где оказались.

Как продюсер «Настоящего времени» вы наблюдаете войну, можно сказать, в прямом эфире. Есть какие-то кадры перед глазами, которые невозможно забыть?

— Ой, да, конечно же, есть. И эти фотографии из Бучи с этой женской рукой. И, конечно же, кадры первых месяцев войны — обстрелы, когда вертолёты очень низко летят над домами, над этими маленькими дачными посёлками, и сыплют снарядами.

Другой вопрос, что человеческая психика так устроена, что всё это пытается куда-то задвинуть, в какой-то дальний угол памяти, чтобы это не стояло перед глазами постоянно. Я знаю, что очень тяжело моим коллегам, режиссёрам монтажа, которые это просто монтируют каждый день. Ты это волей-неволей никуда не закинешь, потому что вот у тебя эта картинка, ты её каждый раз проматываешь влево-вправо, выбираешь нужный кадр. Им очень тяжко, у них это прямо впечатано в сетчатку.

Мне в этом плане немножко легче, потому что я всё-таки больше менеджерской работой занимаюсь, но всё равно это очень болезненно. Психика работает в режиме самосохранения. Вчера я наткнулся на то, как Акунин вспоминает Льва Рубинштейна. Он пишет, что ему очень не хватает Льва, и он перечитывает их переписку. И вот последнее письмо Рубинштейна:
«Что касается чтения новостей, то я стал замечать, что как-то постепенно перестаю душевно реагировать на неостановимый поток ужасов, начинаю воспринимать всё это как нечто похожее на страшные сны. Психика сама блокирует воображение и сильные чувства вроде эмпатии или, напротив, праведного гнева. Это я знаю очень плохо, но это и неизбежно перед перспективой спятить».

Эта неизбежность перед перспективой спятить как-то хранит нас. У нас это ещё и профессиональное — мы же эти новости каждый день пишем, показываем, монтируем. Со временем ты всё равно учишься с этим восприятием контента работать, потому что иначе просто взорвёшься изнутри.

Война в Украине по продолжительности сравнялась с Великой Отечественной войной. Однако есть ощущение, что в России это беспокоит немногих. Как вы считаете, почему?

— Я думаю, это тоже вопрос психологической ловушки. С одной стороны, невозможно жить постоянно в состоянии того, что ты находишься в неправильном месте, в неправильное время, в неправильной системе координат. Психика ищет выходы. Либо это эскейп, побег от себя, либо попытка не замечать происходящего.

На самом деле, конечно же, есть абсолютный разрыв планет существования. Даже те мои прекрасные друзья, которые не поддержали войну и живут в России — я понимаю, что мы всё дальше и дальше друг от друга. Нам всё тяжелее находить общие точки. Я совершенно не понимаю, как они живут. Безусловно, я не вправе судить никого. Я не понимаю, чем они живут, что чувствуют, потому что есть вещи, которые невозможно обсудить по телефону или через мессенджеры.

Когда мы созваниваемся, я могу называть войну войной, а они не могут. И я тоже нахожу какие-то эвфемизмы, чтобы с ними что-то обсуждать. Я понимаю, что они тоже особо не готовы к обсуждению — они в этом живут, и у них ничего не меняется. Человек пытается заблокировать, поставить стены между собой и той реальностью, в которой он существует.

Как вы считаете, почему российская пропаганда оказалась сильнее, чем Радио Свобода и другие либеральные СМИ?

— Во-первых, Радио Свобода — это всё-таки не пропаганда. Это журналистика факта. Это то, за что «Свободу» ценят и за что мы гордимся тем, что там работаем. А что касается пропаганды… Как сказал Иван Никитич Толстой в нашем фильме, преступник всегда сильнее полицейского, потому что преступник совершает преступление, а полицейскому надо поймать, уличить и доказать.

Во-вторых, технологически всё очень хорошо простроено. У меня есть любопытный пример. Мой приятель, который давно уехал из России, жаловался на родителей — они просто непрошибаемые. Папа — и за «Крым наш», и когда война началась, говорил, что всё правильно. Сын подсовывает ему ролики, статьи, ссылки на «Свободу» и «Настоящее время» — ничего не пробивает.

А потом наступает лето, и папа уезжает на дачу. На даче сломался телевизор, антенна не ловит. Папа три месяца живёт без телевизора. И сын чувствует, что к июлю отец начинает его слушать, уже завязывается диалог. К августу папа уже сам просматривает статьи, и угол зрения меняется. Казалось бы, дело сдвинулось с мертвой точки. Но наступает сентябрь, папа возвращается в Москву, включает телевизор — и всё опять по-новой.

Вот как это работает. Стоит человеку немножко отключиться от бесконечного потока, как включается критическое сознание. Ведь это льётся не только из новостей. Это льётся из сериалов, развлекательных шоу. Контент обрабатывает людей со всех сторон. Ты можешь не смотреть новости, Соловьёва или Киселёва, но ты смотришь ток-шоу или кино, и даже там эта тема педалируется. Всё работает, к сожалению.

А из профессионального интереса вы следите за эфирами Соловьева, Киселёва и прочих пропагандистов? Как вы считаете, они искренне уверовали в то, что несут?

— Я не могу за них говорить. Читал разные мнения: есть среди них люди, действительно фанатично верующие в то, что делают, а есть те, кто делает это только за деньги. Наверное, они неглупые люди и понимают, что если что-то изменится, им за другое денег уже никто не предложит. Они делают это из циничных соображений.

Смотрю ли я их? Конечно. Исключительно по работе. Раньше смотрел вне работы, чтобы понимать, чем люди живут, но сейчас я уже и так всё прекрасно понимаю. Если по работе нужно — смотрю. У нас есть программа «Смотри в оба», которая занимается тем, что показывает российскую пропаганду и разоблачает их ложь. Но специально, в отпуске, я себе с трудом представляю, чтобы я это смотрел или читал.

Недавно вышел ваш фильм о Радио Свобода. Можете коротко сформулировать, в чём ценность этого средства массовой информации?

— Радио Свобода — это организация, которая занимается журналистикой факта. Сейчас, когда количество СМИ выросло в геометрической прогрессии благодаря Telegram и YouTube, очень важно наличие ресурсов, которые дают информацию из двух, а то и из трёх-четырёх источников. Чтобы люди сами могли вникать и делать выводы.

«Свобода» не пытается навязать точку зрения. Показывается мировая общественная и политическая картина, а дальше каждый волен соглашаться или нет. Наш фильм родился из идеи отметить тридцать лет переезда «Свободы» из Мюнхена в Прагу. Иван Никитич Толстой сделал хороший подкаст об этом, а мы на «Настоящем времени» решили сделать телевизионную версию, которая переросла в полноценное кино о людях. О русской службе подробно такие фильмы до этого не снимали.

Фильм создавала огромная команда: режиссёр Максим Миронов, редактор Анна Мороз, дизайнеры, операторы. Работа пришлась на весну прошлого года, когда судьба «Свободы» была очень неопределённа. Фильм послужил для нас терапией: пока другие просто держались за голову от неопределённости, мы думали, как снять хорошее кино. Получилось пятисерийное кино «За нашу свободу». Его можно посмотреть на YouTube. Название отличное — это и тост, и призыв, и дань памяти. Сейчас мы думаем над фестивальной версией.

А могли бы вы назвать самые значимые события из истории Радио Свобода?

— Я задавал этот вопрос всем героям нашего фильма, там больше двадцати интервью. Ответы разные. Для кого-то — переезд в Прагу, для кого-то — открытие бюро в Москве и по всей России. Кто-то вспоминал освещение Норд-Оста или Беслана.

Весь исторический фон за эти годы не был обойдён вниманием «Свободы». На нашем сайте к фильму есть прекрасная тайм-линия, где показаны основные события: войны, катастрофы, революции — и параллельно история «Свободы»: открытие и закрытие бюро, признание иноагентом и нежелательной организацией.

«Свобода» — это фон, без которого невозможно представить последние десятилетия. Я до сих пор не могу поверить, что её можно закрыть. Да, возможны реформы, но это средство массовой информации, которое с людьми уже 70 лет, вещая на разных языках, это нечто незыблемое. Как говорится, Радио Свобода никто не слушает в России, но стоит «Свободе» что-то сказать — это известно всей стране.

Кажется, в сегодняшнем мире привычные понятия о добре и зле вдруг исчезли. Что происходит с современной цивилизацией?

— По-моему, Сомерсет Моэм писал, что количество злых людей определяется количеством тяжёлого времени. Чем тяжелее время, тем больше всего всплывает на поверхность — и хорошего, и плохого. Плохого в людях достаточно, но в такое время ценнее становятся простые качества: доброта, эмпатия, сочувствие.

Это касается и волонтёров, помогающих беженцам, и простых бытовых вещей, когда ты поддерживаешь друзей, потому что им сейчас тяжелее. Что касается стёртой границы между добром и зле — это бывает в любые смутные времена. А времена сейчас гиперсмутные. Муть и хмарь покрывают планету, грани стираются.

Но на меня лично война повлияла так, что полутонов не осталось. До войны они были, а сейчас — нет. Есть чёрное и белое. В жизни полутона, конечно, существуют, но по отношению к этой войне нужно очень чётко определить сторону, к которой ты хочешь относиться.

Можете прочитать что-нибудь философское из вашей поэзии?
— Стихотворения — они как дети, все любимые. Прочитаю ещё одно про войну, но у него более-менее оптимистичная концовка.

Третий год февраль не идёт к концу. 
Кроет снег как шмаль. Словно бык овцу, 
словно кроет матом любовницу. 
Улучённый во лжи горе-муж.

Тяжело контужен, лежишь во ржи. 
И не звёзды в небе, а этажи 
обгоревших панелек и гаражи 
отражаются в зеркале луж.

Эти лужи пеплом занесены, 
чёрным снегом. Он пролежит до весны, 
до конца зимы, до конца войны, 
то есть очень долго ещё.

Последствия взрыва, следы от пуль, 
эскадроны смерти, дневной патруль. 
Тормоза горят, бьёт на кочках руль, 
и никто не будет прощён.

Мёртвые стаи птиц, 
дроны вниз летят. 
Доживём до мая, нам пятьдесят. 
Нет пути вперёд, нет пути назад. 
Невозможно на это смотреть.

Как впитают кровь зимы снегири, 
как ломает ночь механизм зари. 
Но когда-то песни споют кобзари, 
там, где сложит оружие смерть.

Война надолго?

— Ох, я тут никаких прогнозов дать не могу. По мне бы она хоть сейчас, в эту секунду закончилась. Я поздравлял друзей украинских с праздниками, и всем желал только одного — чтобы скорее война прекратилась. Это не общие слова, это самое главное. К сожалению, это может длиться долго, но очень не хотелось бы такого сценария. Надеюсь, что всё закончится в обозримом будущем.

У вас есть опасение, что война может докатиться и до Чехии? У вас есть дома запас на случай войны?

— Шутки шутками, а запаса нет. Но то, что его надо создать — это 100%. Когда в конце прошлого года случился блэкаут, не связанный с войной, я подумал, что минимальный запас воды, спичек, пауэрбанков и консервов иметь надо. Пока, в силу безалаберности, он не создан.
Докатится или нет — я не знаю. Теоретически может быть всё. Горизонт планирования сократился, режим ожидания стал иным. Если раньше казалось, что безумные сценарии невозможны, то сейчас понимаешь — могут реализоваться. Это не добавляет нервных клеток, но с этим надо жить.

Перед войной к нам в Прагу приехала из Киева команда программы «Утро», состоящая на 90% из украинцев. За неделю до войны я спрашивал их — будет война или нет? И все в один голос говорили: «Да нет, конечно, не будет, не может такого быть». И я думал так же. К сожалению, мы все были не правы. После этого я понял, что невозможно ничего предугадывать. Нужно понимать, что всё может случиться, но не сходить с ума, потому что от этого никому лучше не будет.

Чего вы боитесь больше всего?

— Если лично — это касается жизни и здоровья моих близких: жены, детей, мамы, друзей. За них волнуюсь. А если глобально — войн. А если совсем узко, безотносительно новостей — я очень боюсь человеческой глупости. Подлость не так страшна: с подлым, но умным можно договориться. А вот если человек подлый и глупый — это кранты.

О чём мечтаете?

— О мире я мечтаю. О том, чтобы закончилась война. А со всем остальным разберёмся.