Владимир Жилинский: «Я боюсь, что моему ребенку будет нечего есть»

Владимир Жилинский, правозащитник, программист из Пскова, бывший координатор движения «Голос». Занимался наблюдением за выборами, общественной работой и защитой гражданских прав.

Говорим с Владимиром о том, как менялась региональная политика, как работает механизм выдавливания несогласных и как жить со статусом «иностранного агента».

Владимир обеспокоен тем, что  мигрантов на политической арене никто не представляет. Так, например, он уже не сможет получить российский загранпаспорт из-за двух, заведенных на него в России, уголовных дел. «Мы нахрен никому не нужны», к такому выводу приходит правозащитник

Расскажите о себе.

— Значит, этот вопрос «откуда ты?» — это то, что среднестатистический грузин у тебя спрашивает первым. И меня этот вопрос всегда просто выносит. То есть откуда я? Да фиг его знает, откуда я на самом деле. Я гражданин Союзного государства: у меня паспорт Республики Беларусь и паспорт Российской Федерации. Довольно такая редкая вещь сейчас, по крайней мере, раньше такого много было. Я полжизни прожил в Беларуси, полжизни — в России.

Я родился в России, учился в Беларуси, потом работал в России и нахожусь в розыске, соответственно, в Беларуси и в России. И мне всегда как-то было очень сложно вот с этой самоидентификацией: кто я — русский, белорус, поляк? Не знаю, всего понемножку. Каждый раз, когда у меня кто-то брал интервью, меня спрашивали: «А что под фотографией написать? Кто ты?». Я все шутки на эту тему уже пошутил, подписывался: олигарх, предприниматель, правозащитник, активист.

Я сам себя в первую очередь ассоциирую с правозащитником. Причём это такая вынужденная роль. То есть не было такого, что я проснулся с утра и решил: всё, пойду защищать права. Обычно что-то падало на голову, какой-то караул, и приходилось это всё разруливать. В какой-то момент это стало чуть ли не основным занятием. Сейчас я стараюсь никуда не ввязываться. Я уже ввязался по полной программе. Я всё ещё веду несколько дел, консультирую людей, но уже дистанцируюсь максимально. Я стараюсь перестать быть сапожником без сапог и спасти уже наконец себя. Сейчас я — свой главный клиент. Я пытаюсь выжить.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Двадцать первый год — войны ещё нет. Но были определённые события, которые в связи с будущей войной начинались ещё раньше. Как минимум года два шла подготовка, я считаю. И то, что в двадцать первом году резко начали всех признавать иностранными агентами, выдавливать из страны и сажать — это уже была конкретная задача: заткнуть рот всем, кому он по-другому не затыкался. Кому-то они рот этим заткнули, кто-то уехал и замолчал, кто-то сел.

Я принял решение уезжать. В сентябре двадцать первого меня признали иностранным агентом. В ноябре-декабре я уже закончил свои взаимоотношения с Российской Федерацией и уехал в Грузию. С тех пор они меня там до сих пор судят, заводят уголовные дела: несоблюдение требований к иноагентам, публичное оправдание терроризма и всё прочее. Я не знаю, зачем они это делают, но «работает — не трогаем». Война буквально разделила жизнь на до и после. Там я был предпринимателем, активистом и правозащитником в России. А тут я стал туристом в Грузии.

Я помню момент. Мы были в Ереване, возвращались обратно в Тбилиси. Ночевали на Севане — это такое большое красивое горное озеро. Я проснулся в шесть утра от какого-то лютого кошмара, что мне вообще не характерно. Открыл новости и спать уже не лёг. Было очень страшно, стыдно, подло. У меня нет слов, которые описали бы эти эмоции — просто душа наизнанку. В таком состоянии я даже за руль не сел, машину вела жена. Мы поехали в Тбилиси, и меня на границе спрашивают: «Какова цель визита?». Блин, чел, новости открой! Всё и так понятно.

В Тбилиси тогда была жесточайшая движуха. Люди бежали из Украины, люди бежали из России — всем требовалась помощь. Куча организаций, чатов, оперативных штабов. Потом эта же тусовка переместилась на Верхний Ларс ближе к сентябрю. У нас там была гуманитарная миссия по решению местных проблем. И вот сейчас только-только всё начало успокаиваться, стабилизировалось. А первый год после начала войны — это был кринж и трэш. Мы все были очень сильно вовлечены. И это поганое ощущение, когда ты стоишь перед пропастью проблем, и сколько бы ты воды в своём клювике ни принёс, ты этот пожар не потушишь. Просто стоишь перед пропастью и кидаешь в неё камушки. Камушки кончаются, а пропасть — нет.

25 февраля вы стояли у посольства Украины в Грузии с пикетом против войны. Тогда было ощущение, что можно было что-то изменить?

— Есть фотка в новостях: я стою с опущенным белорусским флагом. Мне очень неприятно, очень стыдно. Уже тогда было понятно, что это надолго, что это серьёзно и что мы что-то сделали не так — мы позволили этому случиться. Но я всё равно не собираюсь отказываться от своей субъектности. Мы много лет в России долбились в правозащитную и просветительскую деятельность. Учили других, учили студентов и школьников. Причём делали это не за какие-то там западные гранты, а за свои деньги.

Казалось, что новое поколение — доброе, мирное, «зумерское» — и всё будет хорошо. А оказалось, что, воспитывая это поколение, мы упустили противоположное, и оно взяло страшный реванш. По сути, эта битва проиграна, и мы несём ответственность за то, что не справились. Но мы хотя бы пытались.

Вот когда движение «Голос» закрылось… Я был координатором «Голоса», мы наблюдали за выборами с 2000 года. Мы документировали все нарушения. Собственно, «Голос» и был создан Московской Хельсинкской группой после того, как на первых путинских выборах нарушений было столько, что все офигели. И когда полгода назад «Голос» официально ликвидировали… Ну, мы молодцы, делали что могли. История не терпит сослагательного наклонения. Мы не справились, иногда нужно просто зафиксировать убытки и выйти из игры.

А что сейчас с выборами? Как вы считаете, имеет ли вообще смысл сейчас нормальным людям пробовать куда-то баллотироваться?

— Как электоральный эксперт и бывший региональный координатор «Голоса», я даже не знаю, когда в России следующие выборы. Они могут устроить хоть завтра всё что угодно, но это будет смех уровня крымского референдума. Какие выборы, когда у тебя дуло у виска? «Вам нравится Путин или вы хотите пулю в лоб?» — вот это максимально доступный уровень «выборов» в России на сегодняшний день. Не думаю, что об этом стоит говорить серьёзно.

В Пскове была довольно сильная оппозиция. Была ли в этом и заслуга «Голоса», которым вы руководили?

— Тут можно буквально поднять документы и посчитать на калькуляторе. Я уверен в этом, потому что я ими командовал. Там, где наблюдателей не было, результаты всегда были другими. Я могу назвать два конкретных участка в Пскове на улице Яна Фабрициуса: они через дорогу друг от друга. На одном голосуют 80% за вариант А, а на втором — 80% за вариант Б. На одном есть наблюдатель, на втором — нет.

Эффект наблюдателя работает и меняет результат. «Яблочная аномалия» в Псковской области всегда была связана с наблюдением. Лев Шлосберг в этом всегда был абсолютно уверен, он всегда помогал наблюдателям и впрягался в это дело. Он понимал, что без контроля на всех уровнях ничего не выйдет. Мы старались закрывать все участки, что было невероятно сложно: для Псковской области нужно почти тысячу человек. Мы никогда не платили наблюдателям — нам нужны были идейные, а не те, кто пришёл за деньгами.

Вас объявили иноагентом ещё до начала войны. Это было неожиданно для вас?

— Я пришёл в политику в 2010 году, занимался местными делами, баллотировался в депутаты — не очень успешно. Уже тогда я понимал, что рано или поздно мне придётся уехать. Морально чемодан был собран. В двадцать первом году стало очень нервно. У нас было креативное пространство «Шаг» в Пскове — открытая площадка для социальной деятельности.

Шутки о том, что надо переименовываться в «Иностранное агентство», начались ещё в начале года. Мы понимали, что накроют всех: у меня там заседали «Городские проекты», записывались дебаты, находилась штаб-квартира «Голоса». Вся здоровая движуха города происходила у меня, потому что больше нас никуда не пускали. К нам ходили Людмила Савицкая, Светлана Прокопьева, Денис Камалягин, Шлосберг, Заякин, Погребижская, Муратов. Мы понимали, что с такой концентрацией иноагентов мы неизбежно попадём в замес.

В сентябре двадцать первого признали «Голос» иноагентом в очередной раз и почти всех региональных координаторов. Была ещё история с Грузией: летом двадцать первого там были выборы мэра Тбилиси, и мы участвовали в международном наблюдении. Позже Григорий Мельконьянц за это сядет в тюрьму (хотя его обвинили в сотрудничестве с ENEMO, с которой мы не сотрудничали — я даже не знаю, существует ли эта организация).

Моя помощница Катя поехала на первый тур от «Голоса», а когда вернулась, её МВД обвинило в сотрудничестве с нежелательной организацией. Я решил впрячься за своих и на второй тур поехал сам в открытую, с публикацией всех документов. Это позволило выиграть время, Катя сейчас в безопасности в Германии.

Вырвавшись в Грузию, я понял, насколько здесь по тем временам было свободно. В России на нас оказывалось колоссальное давление: мне однажды стену снаружи просверлили, чтобы микрофон засунуть — я не шучу, полуметровую кирпичную стену! В Грузии я вышел на митинг белорусских активистов, мы развернули флаги, а полиция даже не приехала, потому что мы никому не мешали. Тогда я принял решение: лучше Грузия, чем тюрьма. Я вернулся в Россию, продал дом, дачу, закрыл ИП, забрал жену с ребёнком и улетел в Тбилиси в декабре двадцать первого года.

Вы попытались получить ВНЖ в Грузии, но вам отказали. Это было болезненно для вас?

— Справедливости ради, при всей моей искренней любви к Грузии — а я правда люблю эту страну — легализоваться здесь невозможно. Я плачу здесь налоги четыре года, мой сын учится в школе, я трачу здесь деньги, которые зарабатываю как программист в западных компаниях. Но в Грузии куча народу живёт как туристы по принципу визарана: раз в год выехал, въехал — живём дальше.

У меня эта «халява» кончается. Во-первых, кончаются страны, куда можно выехать. Я съездил в Армению — ноль из десяти, не рекомендую. В Турцию юристы ехать не советуют — токсичная автократия, они-то договорятся, а мы нет. В Армении никого не выдавали, но сидя в изоляторе, думаешь: «А уверен ли я, что в этот раз будет так же?».

Визараны работают, пока есть паспорт. У меня их два, но белорусским мне осталось быть месяцев восемь, а российским — пять лет. Ни тот, ни другой мне не продлят. В российском посольстве мне прямо сказали: «Ты в розыске, выезд запрещён, какой тебе паспорт? Иди нафиг». В Беларуси Лукашенко издал приказ о том, что паспорта за границей не продлеваются. Чтобы получить новый документ, мне придётся сесть лет на семь в России или на двенадцать в Беларуси.

Через пять лет я стану лицом без документов. В Европе есть статус апатрида, но я в него не попадаю, потому что истёкший паспорт не означает лишения гражданства. Я останусь русским без документов — потрясающий статус, не рекомендую. Сейчас даже сим-карту или билет на поезд без паспорта не купить, я уже молчу про счёт в банке. Чтобы решить эту проблему, мне нужно либо решение президента какой-то страны, либо договорённость с МИДом. Я сейчас долблюсь в МИДы Польши и Франции, надеюсь на гуманитарную визу.

МВД России объявило вас в розыск. Вас задержали в Армении при пересечении границы. Расскажите об этом.

— Я приехал на погранпереход Садахло — Баграташен. Меня выпустили из Грузии, а на въезде в Армению высветился розыск по линии СНГ. Как же повезло, что Грузия оттуда вышла! Армяне сказали: «Ничего личного, ожидайте». Вызвали полицию, меня отвезли в ИВС — старый бетонный мешок.

Там нельзя держать дольше трёх суток. Пришёл следователь, я ему всё разложил: «Да, я в розыске по этой статье, в Армении такой статьи нет, вы мне ничего не сделаете». На вопрос, что буду делать, если отпустят, я ответил: «Вызываю такси и ухожу обратно в Грузию». Их это устроило. В субботу почти в полночь следователю позвонил прокурор и сказал отпускать — претензий нет. Армении не нужны эти политические проблемы, тем более что их президент тогда летел в Москву.

Меня сопроводили до моста и посмотрели уточкой вслед. Было страшно только одно: что, если Армения выдворит, а Грузия не пустит? Это был бы фильм «Терминал» в Каркодже. Я был готов звонить юристам в ЕСПЧ.

Есть ощущение, что мир стоит на пороге глобальной катастрофы. Боитесь мировой войны?

— Кажется, я в этом состоянии живу уже много лет. Мир — это огромная пороховая бочка, вопрос лишь в том, кто чиркнет спичкой. Я не оптимист. Ничто не предвещает возвращения в сытые десятые годы, Карибский кризис уже на подлёте.

Мы всегда были заперты в своём «туалете». Что такое Псков с населением 180 тысяч человек? История происходит не в нём. Что бы мы там ни делали, это не влияет на глобальные события. А сейчас ещё интереснее: мы — мизерное количество эмигрантов, которые никому не нужны. Мы опять ни на что не влияем, мы — разменная монета. Политическая субъектность у уехавших отсутствует, кто бы что ни говорил в Твиттере.

У белорусов хотя бы была идея паспорта «Новой Беларуси», но и она заглохла. Мы — историческая погрешность. Нет силы, которой интересны наши проблемы. Нас никто не представляет.

Что могут сделать люди, которые против войны?

— Отвечает Даша Богданова. Она живёт в Европе, у неё организация Freedom Birds for Ukraine. Они собирают донаты, закупают военное оборудование, аптечки, дроны для ЗСУ и иностранного легиона. Даша не спрашивает, что делать, она просто молотит. Этот подход мне близок.

Мне бы хотелось, чтобы нашлись люди в белых пальто, которые занялись бы дипломатическим представительством антивоенных россиян. ФБК, например, открыто говорит, что уехавшие их не интересуют, их база — в России. И ПАСЕ набирает «голоса россиян», но это часто заканчивается кринжем. Я бы хотел иметь политическое представительство, но об этом можно только мечтать.

Чего вы боитесь?

— Я уже ничего не боюсь. Живу в состоянии, когда в любой день могут приехать ребята в чёрном и выдать меня России. В Армению я ехал и знал, что задержат. Но аэропорт в Стамбуле для меня страшнее изолятора в Армении.

Я боюсь, что моему ребёнку будет нечего есть. Мне нужно оставаться на свободе и в здравом уме, чтобы работать. Боюсь, что паспорта закончатся и я застряну в стране, где нельзя жить без документов. Я долблюсь в посольства, задолбал весь Фейсбук своим нытьём. Люди уехали в двадцать втором, а в тридцать втором мы получим тысячи людей с седыми волосами, которые будут бегать по миру и орать: «У нас кончился паспорт!».

На что надеетесь?

— Надеюсь на себя. Больше не на кого. Я прошёл все эти НКО и понял, что надеяться нужно на свои силы, потому что «грантоеды» либо не хотят, либо не умеют помогать. В мире нет доброй политической воли. Лучше понимать печальность ситуации, чем ждать, когда розовые очки разобьются стёклами внутрь. Рано или поздно всё изменится. Помер тот — помрёт и этот. Шампанское на этот случай стоит.