Александр Морозов: «Путин в тупике — у него нет плана войны»

Поговорили с политологом Александром Морозовым о том, что и как изменилось в России и Украине за четыре года войны. О том, почему Владимир Путин боится объявлять мобилизацию, но при этом ему нужно восполнять потери на поле боя.

На какие меры готов пойти Кремль, чтобы продолжать эту войну (есть шесть сценариев развития событий), и, конечно, о ситуации на Ближнем Востоке: почему она «плохая новость для Путина» и почему его судьба теперь в руках Трампа. А также о том, как война против Ирана, которую начали США и Израиль, отразится на войне в Украине.

Мы с вами встречались три года назад. С тех пор в вашем статусе что-то изменилось?

— Я в прошлом российский политический обозреватель. После 2014 года я уехал из России. С тех пор жил в Германии, Литве и уже восемь лет нахожусь в Чехии. Здесь живу, работаю. Безусловно, с тех пор, как мы встречались, что-то изменилось в моей жизни, потому что за время войны российские власти сначала объявили меня иноагентом, затем они внесли меня в базу Росфинмониторинга в качестве террориста и экстремиста, а затем, по всей видимости, вот прямо сейчас происходит организация уже персональных дел для членов совета Форума свободной России, куда я вхожу. И таким образом, наверное, в этом году я буду персонально в России осужден как террорист-экстремист. Поэтому изменения есть. Но я давно уже вне России, и я смотрю на это как на такой неизбежный процесс, который, собственно, является результатом российской войны, агрессии. Ничего тут особенного нет.

Ваши мысли и отношение к войне изменились за эти три года?

— Я бы так ответил: «Ну, что-то изменилось, а что-то нет». Что не изменилось? Надо сказать, что с первых дней полномасштабного вторжения я, конечно, смотрел на происходящее во многом глазами тех дорогих сердцу людей, которые в Украине, попросту говоря. Я как-то с первого дня думал о людях, которые сопротивляются этой агрессии. И в этом смысле слова ничего не изменилось для меня.

Я, конечно, постоянно думал о том, что люди поставлены в такую ситуацию независимо от того, какие у них паспорта. У многих, может быть, там молдавские паспорта или уже немецкие, а может быть, российские были паспорта. Независимо от паспортов, независимо от того, что у них за спиной находится в качестве их биографии, они поставлены в двадцать втором году в ситуацию такого жизненного выбора. Ну и, в общем, очевидно, что я внутренне себя отождествляю с этими людьми.

И поэтому для меня с первого дня войны не стоял вопрос: «А правильно ли сражаться против России? А правильно ли, что те, кто называет себя или считает себя русскими, участвуют в войне на стороне Украины?» Да, правильно. Поэтому, скажем, когда я читал о том, что Петр Верзилов участвует в войне на стороне Украины или вот сейчас показали журналиста Петра Рузавина, который воюет на стороне Украины, у меня не было никаких ни малейших колебаний, что это правильный выбор.

Потому что когда в двадцать втором году всё это началось, то мы даже семейно обсуждали, что мы будем делать дальше. И шутя я говорил, что ты с дочерью поедешь чуть западней, а мы останемся в чешской теробороне. Ну, по возрасту я уже не могу сражаться на стороне Чешской республики, но в теробороне еще могу пригодиться. В этом плане мне совершенно было понятно, какой тут выбор. И с этой точки зрения ничего не изменилось.

С двадцать второго года и по сегодняшний день я смотрю на всю эту войну глазами тех людей, которые действительно обороняют Украину. И я в этом смысле слова сторонник собственно европейского понимания того, что здесь, на этом рубеже, защищается и Европа тоже. Независимо от того, что будет дальше с Украиной, с ее собственным политическим развитием, с ее дальнейшей демократией, с ее вступлением в разные экономические союзы, я на это смотрю так: «Это уже не моя тема». То есть в том плане, что это Украина там будет определять дальше. Но то, что украинцы совершают подвиг и защищают Европу, — да, я так на это смотрю. Вот что не изменилось.

А что изменилось? Главное изменение — это результат двадцать пятого года, потому что война в двадцать втором, двадцать третьем и двадцать четвертом году шла своим ходом. Коротко говоря, в двадцать третьем — двадцать четвертом году в результате зафиксировался паритет. Русские не смогли эффективно наступать, украинцы защищались и изобретательно придумывали какие-то шаги для того, чтобы подчеркнуть паритет. Это получалось.

Но в двадцать пятом году Украина оказалась зажата между Сциллой и Харибдой, как лодка в протоке, потому что с одной стороны — Кремль, который продолжает войну, а с другой стороны — Трамп сделал предложение о мире. И к середине двадцать пятого года повисла тяжелейшая атмосфера, потому что все видели хорошо, что Дональд Трамп исходит из абсолютно неадекватной концепции прекращения войны. А именно Трамп считал, что мы встретимся, пожмем руки, и мы все хорошие парни, и мы это остановим. Из этого возникла встреча в Анкоридже.

В этот момент было ощущение летом двадцать пятого года, что Украине, а вместе с ней Европе приходится тяжело маневрировать внутри этой странной трамповской модели поведения. Было видно, что это тяжелейший вызов для украинской дипломатии — пройти сквозь этот поток. И они прошли. К концу двадцать пятого года Европа постояла вместе с Киевом в этой ситуации, не дав затащить ситуацию в капитуляцию. Европа постояла, и украинцы постояли. В результате конструкция, которую предлагал Трамп, пришла к нулю.

Но у этого был существенный момент. В двадцать пятом году Трамп создал новое поле, он сместил многие рамки. Я видел хорошо, что если до двадцать пятого года многим людям легко было сказать, к какому «мы» они принадлежат — например, чувствуют себя социал-либералами или пропагандируют достоинство человека и путь развития демократии, — то в двадцать пятом году всем стало в этих своих «мы» неуютно. Ты не можешь повлиять ни тем, ни другим образом. Ты можешь пытаться сохранять свою виртуальную группу, но она любая находится под вопросом. С этим связаны изменения, которые я видел.

Три года назад в интервью нам вы сказали, что сценария войны у Кремля нет и плана заканчивать войну тоже. Спустя четыре года сценарий изменился, появился план?

— Нет. Если ответить коротко, существуют цели Кремля, они все названы, но эти цели не являются планом войны. Есть манифестированные цели, которые обсуждались как риторические и манипулятивные. Что касается плана войны, то он был во время блицкрига, который провалился прямо в двадцать втором году. А дальше никакого плана уже не существовало. Каждое следующее событие войны было уже результатом того, как Кремль реагировал на возникший паритет.

Следующие три года войны были наполнены фантасмагорическими событиями: разгром Министерства обороны, Пригожинский мятеж, потеря контроля над районами Курской области, наращивание дальних обстрелов российской территории. В этом плане ничего не изменилось. Но что изменилось к концу двадцать пятого года?

В результате эксцентричной трамповской миротворческой идеи Кремль сейчас выходит — учитывая и войну в Иране, и происходящее на Ближнем Востоке — в состояние стратегического тупика. Путин не согласился на предложение Трампа за двадцать пятый год, этот ход он пропустил. В начале двадцать пятого года говорили, что Трамп делает супервыгодное предложение и Путин счастливым образом выпутывается из войны. Так называемый «дух Анкориджа» сводился к тому, что Путин договорится с американцами и начнут санкции снимать.

Сейчас ситуация иная. Это точка стратегической дилеммы: когда есть два варианта поведения, и каждое из них опасно и нерезультативно. У Путина выбор: либо перевести войну в режим низкой интенсивности — обстрелы раз в неделю, прекращение наступлений, но продолжение борьбы по линии фронта в течение следующих двадцати лет. Либо, раз он отказался от предложения Трампа, он должен продемонстрировать следующий шаг эскалации. Именно поэтому все обсуждают этот шаг, но ресурсы для него значительно ниже, и их рамки уже видны. Это останется войной на истощение без плана и четкого сценария.

В таком случае, если Кремлю не хватает ресурсов, а потери на фронте слишком велики, пойдет ли Владимир Путин на объявление мобилизации в этом году?

— Есть пять—шесть сценариев эскалации со стороны Кремля. И мобилизация примерно шестая в этом списке. Первый шаг дальнейшей эскалации вытекает сейчас из иранской войны. Кремль всегда хотел ударить по Банковой и убить Зеленского с помощью диверсионной войны. Это первый пункт в повестке дня.

Меры эскалации взвешиваются на предмет цены. Есть дорогие способы, а есть более дешевые. На первом месте находится удар по Зеленскому, на втором — провокация против территории одной из европейских стран. На третьем месте — рискованная попытка использования штурмовой авиации. Глядя на действия США и Израиля против Ирана, российский Генштаб думает, можно ли подобным образом совершить перелом в войне.

Четвертый пункт — открыть дверь пополнению армии за счет граждан других государств. Кремль много сделал в этом направлении, проводя миграционную реформу, чтобы поставить жителей стран Центральной Азии в положение, когда им можно предлагать контракты. Пятый пункт — попытка диверсионных действий на энергетических коридорах. Вопрос нефти и газа является центральным. Еще до двадцать второго года российские эксперты обсуждали, что было бы эффективно затопить супертанкер в фарватере Ормузского пролива и парализовать доставку нефти. И лишь на шестом месте находится мобилизация.

Почему Путин боится объявлять мобилизацию в стране, где задушена оппозиция, где действуют репрессивные законы и где блокируется интернет?

— Путин видел ситуацию осени двадцать второго года — это один из болезненных эпизодов, когда люди бегут. Но главный аргумент в другом. Во—первых, Генеральный штаб против мобилизации, потому что невозможно справиться логистически с одновременным призывом 500 000 человек. Никто не знает, что с ними делать.

Ключевая проблема — откуда взять 10 или 15 тысяч новых подготовленных офицеров. За время войны выбито огромное количество кадров, подготовка которых занимает годы. Дело не в самой мобилизации, а в управлении этими людьми. Требуется огромное количество офицеров, понимающих средства связи, координацию войск и логистику.

Есть и второй важный момент — внутриполитический. Каким образом можно провести мобилизацию, если вы четыре года обещали людям деньги? Возникнет социальный разрыв: одни идут воевать за миллионы рублей по контракту, а других призывают бесплатно. Путин с самого начала начал эту войну как коммерческую, как войну ландскнехтов. Он должен продолжать платить, иначе никак.

Хватит ли Кремлю денег, чтобы продолжать платить контрактникам?

— В двадцать втором — двадцать третьем годах власти отчитывались уверенно. По итогам двадцать пятого года ситуация другая. Война идет долго и ведет к истощению. Есть несколько показателей: потери от энергетических санкций в продаже нефти и газа стали фиксированными. Это не роковые потери, но они будут продолжаться.

Фонд национального благосостояния потрёпан. В двадцать шестой год машина входит с проблемами. Я смотрю на это с нескрываемой радостью. Налоги повышаются, малый бизнес начинает задыхаться — это хорошая новость, потому что выбивает активное экономическое население. Цензура и изъятие книг — это хорошо, потому что демонстрирует дикость политической модели. Рост осуждений за госизмену — это хорошая новость для будущего, модель пожирает сама себя за хвост. Мы видим движение в сторону коллапса, и это неплохо.

Война США и Израиля против Ирана для Путина — это скорее хорошо или это удар по нему, учитывая, что Иран — стратегический союзник России?

— Если бы это произошло два—три года назад, это было бы в пользу Кремля. Но сейчас это не в плюс Путину. Теперь получается ситуация, при которой Путин должен принять из рук Трампа свою будущую судьбу. Трамп показывает всему миру: «Вот что бывает с агрессивными диктатурами, которые нам не нравятся».

Путин не может принимать ярлык на правление от Вашингтона, а он теперь в такой ситуации. Если он собирается договариваться с Трампом о мире после Ирана, это выглядит иначе. В двадцать пятом году Путин пытался манипулировать процессом так, чтобы американцы прижали Киев, а он остался в стороне. Это не получилось. Иран — плохая новость, потому что символически выбивает всю путинскую игру.

Как на поддержке Украины скажется война на Ближнем Востоке?

— Это реальная проблема. Но Украина успешно решала такие вопросы в течение четырех лет. Европейцы уже поняли, что США могут изменить позицию, и прошли большой путь к самостоятельности. Крупнейшие европейские экономики будут компенсировать возможности. Украина развивает свою индустрию. Испуг из—за нехватки ракет пройдет, хотя это потребует серьезных усилий.

Почему с Россией невозможно так, как с Ираном?

— Кремль помешан на когнитивной войне — смеси диверсий и манипуляций. Путин не опасается внешнего вторжения, он боится внутренних процессов. Все меры безопасности, которые он принимает — цифровая диктатура, тотальный контроль, — на самом деле повышают его уязвимость. Силовая корпорация, ставшая главной институцией, сама себя сожрет, как это произошло в Иране.

Цена ядерных угроз сильно понизилась. Сколько бы Кремль ни тряс оружием, альянс европейских стран будет наращивать оборону. Это план на десять лет вперед: сотни миллиардов евро, изменение контура восточного фланга, новая система ПВО. Исторические возможности, которыми Кремль располагал в первые двадцать лет, сожжены в этой войне.

Учитывая всё происходящее в мире, где мы находимся? Это Третья мировая?

— Я думаю, двадцать пятый год поставил много вопросов. Есть точка зрения, что это вход в мировую войну. Но я смотрю на это как на облако пыли, поднятое стадом бизонов. Перед нами нет мировой войны, потому что нет осей. Китай молчит и смотрит на Россию потребительски: «Хотите убиваться — пожалуйста».

К концу двадцать пятого года выяснилось, что за Трампом не стоит никакой новой философии. Тут просто люди мелко зарабатывают на волатильности акций, обладая инсайдерской информацией. Пока мы критикуем ревизионизм, у условного Дерипаски прирастает пара миллиардов. Когда пыль осядет, выяснится, что одни громко кричали, а другие просто заработали. Это ровно та ситуация, которую Россия пережила в нулевые.

Что сейчас дает надежду?

— Надежда связана с тем, что, проходя через безумие и жертвы, люди в какой—то момент возвращаются к идее минимизации насилия. Европа остается одним из самых комфортных мест с точки зрения достоинства человека. Периоды массового истребления сменяются моментом, когда большие социальные группы говорят: «Хватит, давайте поживем». Поскольку так было в прошлом, я не сомневаюсь, что так будет и дальше.