Сергей Макаров: «Меня тупо похитили. Так работают органы госбезопасности»

Сергей Макаров — предприниматель, бывший владелец небольшой строительной компании в Воронеже. После 2014 года, говорит он, «розовые очки треснули»: санкции, система «Платон», знакомство с украинскими коллегами, чьи рассказы резко расходились с официальной повесткой. Сергей стал наблюдателем на выборах и присоединился к штабу Навального в Воронеже. В ночь на 23 февраля 2022 года он установил украинский флаг над виадуком в городе, а утром 24-го был грубо задержан. Позже ему вменили хранение взрывчатки в гараже, о существовании которой он, по его словам, не знал. Макарова приговорили к трём годам и трём месяцам лишения свободы по статьям 222 и 223 УК РФ — за якобы незаконное изготовление и хранение взрывчатых веществ. Свою историю «Очевидцам» Сергей рассказал уже в Болгарии, куда ему удалось добраться вскоре после освобождения.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Макаров Сергей. Я родился и вырос в Воронеже. В данный момент я политический мигрант. А в России у меня был свой бизнес, связанный со строительством, с рекламными конструкциями, с высотными работами.

Ну а в данный момент, что я уехал на образование. Я заканчивал информатику, я учитель информатики, но в те времена, когда я начинал свой строительный бизнес, информатика, учительство в целом не приносила достаточных денег. То есть как бы компьютер можно было приносить, но мне помогло моё образование, потому что, опять же, говорю, сотовые вышки, антенны, они близки к IT. Там нужно где-то и ноутбук подключить, и правильно понять вообще, что это за устройство ты держишь в руках. Как бы поэтому, да, моё образование помогало мне. Я являюсь бывшим политзаключённым. В какой-то степени мне не повезло, в какой-то степени повезло, наверное, потому что всё могло закончится гораздо хуже.

Когда и почему вы начали интересоваться политикой?

— Наверное, это началось после четырнадцатого года, после аннексии Крыма. До этого мне как-то было без разницы. Я, как и большинство россиян, был увлечён какой-то обычной жизнью: там зарабатывание денег, какая-то, не знаю, бытовая суета. А в четырнадцатом году появились беженцы из Украины. Мы занимались строительством, и как бы у нас периодически появлялись новые люди в нашей организации. И это были луганчане, дончане, ребята, которые приезжали, говорили, что нужна работа, беженцы, нужна какая-то работа, в принципе, толковые, рукастые, непьющие. И, естественно, мы начинали общаться. То есть, а что, как у вас там в Донецке, какие дела? Мы вот нам по телевизору говорят одно. Они говорят: «Нет, всё, всё вообще не так». По большей части те, кто приехали сюда, несмотря на то, что они как бы вроде как бежали от каких-то там лютых бендеровцев, да, и глаза не видели, да, то есть никто им не запрещал говорить на русском языке. Там была куча русских школ, да, преподавание велось исключительно на русском, да. Ну, то есть вот что это на ровном месте раздутый конфликт, но это шло как бы в такой большой диссонанс с тем, что рулилось из всех утюгов, из каких-то там интернет-ресурсов, которые в том числе поддерживали уже тогда вот эти так называемые ЛНР, ДНР.

Это, наверное, да, стало такой прямо первой, первым моментом, когда розовые очки треснули, потому что до этого, ну, опять же, экономическая ситуация: у нас был доллар там 28–30, и тут неожиданно 60, всё стало дороже, санкции, какие-то проблемы. То есть это тоже, скажем так, отрезвило и поняло, что стоп, ребята, мы, мы не туда идём, мы не туда плыли. А позже я участвовал наблюдателем уже на выборах. Позже произошло знакомство со штабом Навального, митинги дальнобойщиков, вот этот «Платон» против платных дорог, да, ну, которые должны быть бесплатными, фактически стали платными. Ну, дальше потихоньку, потихоньку всё это раскручивалось, и, скажем так, финальной точкой апофеоза это стало начало войны полномасштабной. Ну и мои приключения, злоключения, назовём их так.

Как шли дела в вашем строительном бизнесе в Воронеже?

— Жилось абсолютно неплохо, на самом деле, с экономической стороны. У меня не была бы какой-то огромной компании, мы не строили дома, мы не лезли в гособъекты, да, то есть мы занимались либо монтажами каких-то рекламных конструкций, либо вышки сотовой связи, ну, что-то связанное с высотными работами, да, то есть такие какие-то проекты мы брали не особо большие, но нам хватало. У нас довольно большая маржинальность была.

Как я пришёл туда? Ну, наверное, это что, желание заработать денег, потому что стройка, монтажи, ремонты, они всегда были прибыльны. И когда ты находишь там двух-трёх там каких-то единомышленников с руками, то у тебя всё получается. Не очень большие инвестиции. То есть можно там, не знаю, купить оборудование на 2 на 3.000 долларов и заработать там 10–15 через там 3–4 месяца. Поэтому стройка она всегда выгодная была. Да, и сейчас я думаю, что в России те, кто занимаются строительством, не бедствуют, скажем так.

Я был таким своеобразным и собственником. И в то же время я участвовал в проектах, потому что я говорю, это был небольшой бизнес. У нас там было восемь человек, 10 человек, там 15 человек в какие-то времена, да. И, естественно, я не сидел где-то в офисе, я ездил по объектам. Я также, когда надо, брал в руки, не знаю, там, паяльник, перфоратор, какое-то альпинистское снаряжение, когда нужно было куда-то подняться, да. А это бывало очень часто. И, ну, такой, скажем так, игрок в поле.

Занимаясь строительством, сталкивались ли вы с действиями государства, которые казались нелогичными или вызывали беспокойство?

— Да, мы сталкивались, мы же монтировали рекламу. И когда начиналась какая-то там предвыборная кампания, не помню, в Госдуму, по-моему, выборы были, да, или какое-то очередное Путина переизбрание на какой-то очередной срок его, да, там, ну, мы были субсуподрядчиками, к нам обращались по монтажу счетов, по монтажу каких-то баннеров, это была политическая реклама, и там прямо сразу чувствовалось другое отношение. То есть это просто огромный поток денег, который лился со стороны государства. Грубо говоря, обычный человек печатает рекламу себе там за там 500 руб. кв м, ну, обычном китайском баннере. Если это было государство, то там был самый дорогой бельгийский, немецкий баннер, там за 3.000, грубо говоря, за квадрат, да. То есть, ну, просто и мы видели этот откат и распил, и понимали, что, как бы, ну, вот эти казённые деньги, их никто не считает, они просто вылетали в трубу. То есть нужно было, если за, зайти на рынок, то массово скупить все щиты, чтобы вот только везде была «Единая Россия», да. То есть она просто пестрела. То есть мы видели, насколько огромный ресурс на это тратится. Ну а как бы дыма без огня не бывает. То есть и свои деньги так не тратят. Понятно, что это были деньги налогоплательщиков, да, которые каким-то образом у них изымались и вот так вот перераспределялись. Да, это было прямо видно невооружённым глазом. Жалко было просто такие деньги сливать в пустоту.

Какие выводы вы сделали, будучи наблюдателем на выборах?

— К несчастью, выборы отображали на тот момент реальную картину. У нас не было вбросов. Вот где я был, да. То есть я слышал эти истории о том, что действительно много вбросов происходит. Вот где я на участках был, вбросов не было. Может быть, если и были, то какие-то там 10–15 бюллетеней. Но по факту приходили бабушки, дедушки, голосовавшие за Путина, голосовавшие за «Единую Россию». Аргументировка была примерно простая. То есть, ну, он нам платит пенсию, кто, если не он? Их никто не спрашивал, потому что наблюдателю запрещено как бы вмешиваться в выборный процесс. Он должен только фиксировать какое-то нарушение и уже тогда вмешиваться. И когда к тебе подходит бабушка, говорит: «За кого голосовать?» Ты же, бабушка, ну, решай сама. Вот список кандидатов, выбирай. Бабушка смотрит, говорит: «Я буду за Путина». Сама хочет поделиться, потому что он мне платит пенсию, или там: «Я буду там за «Единую Россию» там, потому что больше ни за кого не былого. За коммунистов мы не хотим, уже были как бы, да, а больше незакого». Это там Жириновский… Ну, то есть как-то вот так вот. Выборы без выборов, на самом деле, я бы вот так-то назвал, потому что уже, ну, в восемнадцатом году до Навального, выборы же у нас были в восемнадцатом, в шестнадцатом какие-то, а уже поле тогда было зачищено. Не за кого было голосовать людям.

По работе вы бывали в Украине. Что чаще всего вспоминается из довоенного общения с украинцами?

— Да, я общался с ними по работе. Я бывал там, потому что завязались определённые какие-то дружеские связи с ребятами. Вот меня заинтересовала эта страна. И отличаются они тем, что, наверное, они не столь запуганы, забиты и зашорены своим правительством. Там, где россиянин трижды побоится что-то сделать, украинец просто возьмёт и сделает это. Да, почему нет? Ну, он хозяин своей жизни, он хозяин своей страны, да.

И, естественно, когда я первый раз попал туда, это был, по-моему, год шестнадцатый, вот так вот, да, может быть, даже пятнадцатый, ну, для меня это был некий культурный шок, потому что страну тогда представляли такой ужасной, деспотичной, там едят младенцев русских, не знаю, там за язык просто там убивают, расстреливают. А я на машине с российскими номерами еду там в Киев, потом еду в Львов, да. То есть, ну, такой небольшой тур. И, ну, как бы все смотрят, и ничего, и претензий нету. И ты в Львове ходишь, говоришь по-русски. Ну, приехал, значит, надо, да, как бы сложности не возникало.

И празднование Нового года, наверное, я в шестнадцатом году как раз праздновал Новый год там или в семнадцатом, я не помню. И очень было различие между тем, как это празднуется в России, да, где Красная площадь оцепляется, куча рамок металлодетекторов, чтобы погулять по Тверской, нужно получить заранее какое-то там разрешение. И здесь Софийская площадь, там, не знаю, человек 20–30 полицейских где-то там они что-то там ходят, смотрят. Никаких рамок, никаких металлодетекторов. Просто люди вышли попраздновать свой Новый год в своей стране, да, где-то там на сцене что-то выступает Порошенко, что он там выступает, никто его особо не слушает. То есть люди заняты своим делом, да, веселятся, пьют, гуляют. Никакой вот этой охраны, снайперов на крыше и там вот этих стеклянных стен, каких Путин вокруг себя возводит. Я тоже этого не увидел. И я как бы отпраздновал, вернулся 1 января. Думаю, а как в России прошёл Новый год? Ну, интересно же. И я начинаю гуглить, что Красная площадь была вообще закрыта. Ну, в целях безопасности всех, потому что вдруг, как бы чего не вышло, люди не собирались. Я думаю, ну, если, скажем так, народ не может выйти на новогоднюю ночь, на один из главных праздников, да, на постсоветском пространстве, на свою центральную площадь и порадоваться, то у него вообще никаких прав нету. Да, и это прямо стало таким ещё очередным ушатом холодной воды на меня.

Что привело вас в Воронежский штаб Навального?

— Наверное, желание, поиск какой-то справедливости, да, потому что вот совпало тогда это именно платные дороги, «Платон», какие-то вот события очередные в экономике в нашей, да, то есть и я где-то услышал, что, да, есть такой штаб, что это как бы, ну, оппозиционная партия, которая действительно хочет что-то изменить, не хочет эту коррупцию. Опять же, ролики Навального уже тогда хорошо вирусились, слово такое, да, по сети, по Ютубу и где-то вот на устах это было имя. Я понял, что, да, в нашем Воронеже есть такой лучик света. Ну, я надеялся, что всё это так будет работать. Вот. И я пришёл познакомиться с ребятами, пообщался. Я участвовал во многих, скажем так, мероприятиях. Я помогал организовывать им эти мероприятия. То есть это были и «кубы», так называемые, да, когда ставилась палатка некая с флагами российскими, там листовки были, что-то ещё, агитационные компании. Вот я помогал в ремонте штаба, потому что, ну, как бы я чуть постарше, а там было очень много молодёжи. Это ребята, то есть 18, там, 20 лет, кто-то там ещё меньше. Вот. И при всей их, скажем так, кипучей энергии, им зачастую не хватало какого-то жизненного опыта, да. То есть элементарно там как лампочку поменять, ну, потому что здание арендное было. И техническую помощь я как бы им оказывал, в том числе.

До начала полномасштабной войны вы замечали особый интерес к себе со стороны правоохранительных органов?

— Я не думаю, что обычные рядовые активисты Навального, даже такие активные, да, как я, каким был, были прямо сильно нужны. Да, мы там где-то были все на особом каком-то счету, наверное, потому что все были на наблюдателях на выборами, да, все там засветили свои паспорта. В штаб Навального периодически приходила полиция с обысками, изымала ноутбуки. Да и, естественно, там в каком виде эти данные хранились лично, никто не знает. Ну, мы все это понимали, но мы не делали ничего противозаконного. На тот момент это не было каким-то там преступлением выражать свою гражданскую позицию.

Как ваша жизнь изменилась после 24 февраля?

— Моя жизнь изменилась кардинально, радикально, не знаю, на 180°, наверное, потому что война же началась двадцать четвёртого числа, и, в принципе, моя свобода закончилась двадцатого числа. 23 февраля 2022 года я уже понимал, наверное, что война будет неизбежна. Чтобы как-то привлечь внимание граждан, своих земляков к этой проблеме, я установил флаг Украины на вышке освещения над виадуком в городе Воронежа. «Воронеж підтримывает Украину. Крым — це Украина». Об этом потом писали достаточно много СМИ. А, ну, к несчастью, войну это не предотвратило. Узнал я об этих новостях уже гораздо позже, когда мне удалось, скажем так, освободиться. Вот. Но самое главное, наверное, что я остался честен перед собой, перед той же Украиной. То есть всё, что можно было сделать, и как бы от себя я сделал.

То, что началась война, я узнал ещё часа в 2 в 3 ночи, да, то есть потому что я услышал постоянно пеликает телефон. Это были сообщения с новостных пабликов. Это был гул самолётов, в том числе над городом, потому что у нас там они летали и много летали. Я понял, что уже что-то не так, и я смотрю телефон и вижу такие новости. Я думаю: «Ну всё, это конец». Потому что я понял, что уже того прежнего мира, этой прежней страны уже не будет.

Всё, по 8:00 утра — это такое некое состояние шока, когда ты даже не знаешь, что делать ещё, потому что, ну, это был шок для меня, да. Я почему-то до последнего момента думаю, что этого вторжения не будет. Ну, почему-то будут учения, там какие-то провокации, ну, может быть, где-то что-то там постреляют, но вот так вот, чтобы массово со всех сторон с такой гибелью людей — не думал. Ну и мне нужно было, наверное, просто выйти, продышаться, пройтись, вот там без телефона, я же даже телефон с собой не взял. Просто отключить голову и понять, что делать дальше. Ну вот и этой прогулки меня лишили.

Я вышел из дома в 8:00 утра, по-моему, остановил какой-то микроавтобус затонированный. Налетела куча людей в масках. Всё, оказался в микроавтобусе, в наручниках с мешком на голове. Всё. На этом моя свободная жизнь в России закончилась. Первые пару суток тебя просто там держат без каких-то обвинений не в участке, в каком-то неком подвале. Я вообще сначала не понял, что это. И я думаю, может быть, меня какие-то бандиты похищают, потому что никто тебе не представляется. Просто на тебя налетает куча людей, все что-то хотят от тебя, бьют тебя зачем-то, издевают. Берут тебе на голову пакет, наручники и увозят всё в неизвестном направлении на полу микроавтобуса. А я думал, может вообще конкуренты. Думаю, ну вроде денег я никому не должен, да. Девяностые же прошли у нас лихие.

Потом выяснилось, что это, оказывается, у нас так работают наши органы госбезопасности. Потому что ты часто ездил в Украину, ты неблагонадёжен, ты поддерживал Навального, ну как бы куча, куча, куча, куча, куча всего вот этого вот. «Ты всё равно бы участвовал в этих митингах, ты всё равно бы дискредитировал Российскую Федерацию. Ты всё равно бы не поддержал агрессию. Поэтому, ну, на те на тот момент всех законов этих не было замечательных, да, что там можно было человека посадить за дискредитацию или там за митинг, за нет войне. Ну, а как-то работать же надо на опережение». Ну вот решили сработать так. То есть, как выяснилось потом, что я не один на самом деле такой человек. Достаточно много людей, которые в России, ну, были таким образом убраны из политического поля. Кому-то дали 15 суток, кому-то там 15 лет, да, грубо говоря, просто у кого-то там находилось что-то запрещённое ему абсолютно непринадлежавшего. Меня тупо похитили.

Меня потом привезли в суд и сказали, что вот у этого человека во время обыска найдена бомба. Вот, смотрите, он во всём здесь сознался. Вот его подписи. Всё, нам нужно его арестовать. Он опасен. Он вообще грубо говоря ездил в Украину, имеет там товарищеские связи, загранпаспорт. Вот у него тут доказательство, это его там туалетная бумага с изображением Путина. Ну был у меня такой сувенир, да, грубо говоря. Он опасен и всё.

Где, по мнению обвинения, вы хранили бомбу?

— Где-то в гараже. Кто бы её видел. Вы же понимаете, что всё делается по бумагам. Я вообще не видел этих ни бумаг, ни протоколов. Я сначала, конечно, когда всё это узнал, испытал такой большой шок. Я сразу как бы понял, что дело закрутилось серьёзно. И надеяться на какое-то, скажем так, вот справедливый суд, справедливое расследование — это, наверное, ну, такая фикция, розовая мечта. Потому что если одна страна позволила напасть на другую страну, убить там в данный момент тысячу, две, 3.000 человек, да, то вот, естественно, есть такой, скажем так, карт-бланш, есть такой зелёный свет на определённый правовой беспредел. На одном уровне — это танки, на другом уровне — это там, не знаю, дубинки. Ну, кто-то вот так вот между там танками и дубинками, кому-то бомбу занесли, кого-то, не знаю, там украли.

Я сидел на пятьдесят первой статье, мне было как бы, потому что я не знал, в чём меня толком обвиняют, да. То есть там же было куча всяких потом дальнейших там вопросов непонятных. Там Навальный постоянно фигурировал. Если вообще всё дело уголовное посмотреть и почитать показания всех свидетелей, да, то все свидетели говорят только в одном ключе, что посещал митинги Навального, ездил в Украину, имеет там друзей, знакомых, донатил что-то там Навальному, раздавал листовки, печатал газеты, ну то есть вот, вот всё про мою бурную какую-то политическую жизнь. И ни слова про какие-то там вот взрывчатку, которая у меня нашлась. И даже когда им задавали такие вопросы, они говорят: «Ну, мы не в курсе, мы не знаем, мы не видели». То есть отпечатков пальцев тоже нету. Ну почему-то это принадлежит мне. 222, 223 — это 3 года и 3 месяца по факту. Ну, как сказать, могли бы дать и больше. Я так понимаю, что просто сажать-то было не за что, фактически, потому что, ну, я говорю, всё обвинение построено фактически на на каких-то бумагах, на том, что никто не видел.

Как проходило ваше заключение?

— На самом деле, не самая приятная действительно тема. Да, как оно проходило? Плохо оно проходило, наверное, так же, как и у всех политических заключённых, потому что то, что происходило с Навальным, то, что происходило с белорусскими оппозиционерами, то, что происходит сейчас абсолютно со всеми людьми, которые осуждены по какой-то политической статье, у них примерно одна и та же история. Им максимально усложняют условия, лишают телефонных переговоров, письма не доходят, отказывают в медпомощи, отправляют и постоянно карцер, ШИЗО, вот эта вот система, злостные нарушители. То есть максимально, максимально насколько возможно человеку осложнить жизнь, это делается. Причём это делается не со стороны, скажем так, таких же сокамерников, там все понимают, а именно вот есть такая разнарядка, я так понимаю, что политические должны страдать.

Из любой колонии можно человеку создать тюрьму, да. То есть как раз ШИЗО, как раз карцеры, это всё есть тюрьма, да. То есть это комнатка размером метр на два, наверное, в которую ещё вставлен там туалет, стол, стул, приваренный к полу, да. Ну то есть вообще развернуться негде. Там холод, я не знаю, что там ещё. Гимн России там в 5:00 утра, и песни Шамана на полную громкость в течение целого дня. Ну, такой вот идиотизм, как бы его, его хватало. Ну, вообще в ШИЗО я провёл, наверное, в камерной системе, именно в тюремной, да, почти больше года, чуть больше года.

Тебе постоянно рисуют новые нарушения. То есть тебя отправляют на 15 суток, на 14 суток в карцер за какой-то там непонятный проступок, которого ты не делал, за какие-то бирки, за то, что их где-то я там спал днём, то есть не было никаких. Формальное рисуется вам нарушение, просто формальное нарушение. А дальше идёт 14, 14. То есть через 2 недели они регулярно их продляют. Ну, потому что им так удобно, а не 15, а 14, чтобы в один день собираться. И чётко за двое суток до того, как у тебя заканчивается одно твоё нарушение, прямо в этот же день, за 2 дня фиксируется одной и той же сменой, примерно в одно и то же время какое-то непонятное, там общался, спал, там ковырял в носу, сидел на полу. Ну то есть, ну то есть там можно на самом деле нарисовать что угодно. Это никак не подтверждается. Ну всё, ну человека можно сколько угодно держать в таких условиях. Естественно, у него нет ни свиданий, естественно, у него нет ни передачек, ну ничего вообще у человека нет.

Что помогало не упасть духом во время заключения?

— Наверное, всё-таки понимание того, что я на стороне света и добра меня поддерживало. Как я выдерживал? Я понимал, что есть люди, которым в 100 раз хуже. Я понимал, что это не просто какая-то ситуация, да, что, ну, это политическое дело, что это, по сути, война, что я сейчас, несмотря на все эти условия, жив, у меня есть две руки, две ноги, да, кому-то оторвало руку, кому-то оторвало ногу, кого-то просто убило. Это и мирные люди, и женщины, и дети, и с одной, и с другой стороны, и там кому-то ещё хуже. Вот, наверное, это и спасало, потому что понимание, что да, тебе плохо, но есть люди, которые действительно страдают гораздо сильнее, чем ты. Я слышал как-то краем новости там, что Кармурзу посадили на 25 лет, да. То есть вот эти же обрывки новостей всё равно доходили там, что Навальному какие-то там нереальные сроки тоже добавили там и какой-то там, ну, что-то там вообще засудили человека, можно сказать, до смерти, да. И в принципе, наверное, вот это ощущение, что люди, которым досталось больше тебя, ну, тебе ещё повезло.

Какое отношение к вам было со стороны других заключённых?

— Вполне нормальное. Обычные люди, да, специфический контингент, да, много наркоманов, но какого-то вот агрессии или отрицательного отношения не было. Единственное, что, ну, понимали, что мы политические, и с нами боялись какие-то дела иметь, потому что они говорили: «Ну, знаешь, за тобой вообще тройной надзор, за тобой ходят, смотрят здесь все». И поэтому они жили своей жизнью и понимали, что если просто мы как-то к ним подойдём, пообщаемся, какие-то вот у нас будут взаимоотношения, то потом им ещё может за нас пролететь.

И вот там человек, грубо говоря, было: «Мы нарисовали экстремизм, да?» То есть в чём его экстремизм заключался? Человек боролся с наркотиками. Он зарисовывал надписи на фасадов домов с рекламой наркотиков и писал там: «Россия для русских», что-то такое, да. То есть, ну, всё, вот за это его посадили, сказали: «Ты экстремист». Потом ему вспомнили то, что он когда-то участвовал в каких-то митингах против коммунистов, коммунистической партии, да. Какие-то там срывал их мероприятие. Ну, он такой ярый антикоммунист был, потому что, скажем так, вся его семья из репрессированных. Деда расстреляли, там прадеда расстреляли. И то есть он, скажем так, очень не любил советскую власть. Тоже, кстати, в гараже мину зачем-то хранил времён Второй мировой войны. Откуда-то мина у него нашлась. Какая-то старая мина, зачем-то он где-то там её хранил. Всё делается под копирку. То есть есть определённые механизмы. То есть как вот, например, происходит: человек поёт песню, ему дают там 14 суток, да, а потом начинают уже там госуизмену шить или там, я не знаю, дискредитацию армии. Здесь то же самое. Человек неугоден, у него находится что-то там в гараже либо в карманах, а потом, пока идёт дело, ну, может быть, ещё что-то пришьём. Ну нет, вроде и так достаточно всё.

Сколько времени вы провели в заключении?

— Ну, с учётом всех пересчётов у меня получилось 2 года и 9 месяцев, хотя приговор был 3,3. Ну, потому что там в СИЗО полтора. После освобождения всем политическим, всем, скажем так, людям неблагонадёжным устраивают там дополнительные, то есть какие-то ограничения. Ты не можешь выезжать из своего города, ты не можешь после 10:00 вечера выходить из дома, ты не можешь там, я не знаю, посещать митинги, футболы. Ну вот куча, куча, куча, куча, куча. Нет, да. А кроме того, тебе регулярно по ночам ходит полиция. Там тебя могут в 5:00 утра прийти, в 7:00 утра. Нет, они приходят ровно с 10:00 вечера до 6:00 утра, да. То есть в то время, когда ты должен спать. В 2:00 ночи к тебе приходят, говорят: «Так, здравствуй, спишь?» А, а что не спишь? А, ну ладно, распишись, спи дальше. Да вот ты только собираешься спать, тебе раз там в 7:30, в 5:30 к тебе ещё раз приходит, там уже не спишь, ну, распишись ещё раз. То есть постоянно вот эти вот проверки.

Ну а финальным итогом, наверное, стало то, что в квартире, в мае, где я жил, в конце февраля, начале марта прошёл очередной обыск. То есть ни с того ни с сего куча ребят с собаками. Я говорю: «Что ищете?» Ну как, что ищем? Мы опять ищем патроны, мы опять ищем оружие. Я говорю: «Так, где-то я это уже проходил». То есть я понял, что может случиться дежавю и что, ну, оставаться в России, это просто опасно.

Как вы покидали Россию?

— Через третьи страны, через Беларусь, как до сих пор уезжают люди. Я консультировался по поводу эвакуации своей страны с некими организациями, да, ещё другими. Ну, теоретически базу они мне предоставили, за что, конечно, им тоже спасибо. Вот. Но по большей части всё равно выходить, уходить и выходить приходилось самому. Ну, скажем так, не сказать, чтобы мне сильно ставили палки в колёса, но у меня было подозрение, что я не смогу выбраться метафорически. Как только я вот перешёл в болгарскую границу, мне поставили штамп в паспорте, да, я испытал чувство безопасности. «Если висит флаг Евросоюза, значит, соблюдается закон».

Почему вы выбрали Болгарию?

— Потому что как бы нужно эвакуироваться в какие-то безопасные страны. Безопасные страны — это Евросоюз, а шенгенские визы россиянам даёт Болгария, Франция, не знаю, какие-то ещё. То есть не все страны дают Шенген. И Болгария — это страна, наверное, с минимальным языковым барьером, с близким, скажем так, российскому человеку менталитетом. Это такая смесь, с одной стороны европейской культуры, которая уже сюда пришла, да, это видно там по там хорошему общественному транспорту, по там, не знаю, остановкам, которые там, да, грубо говоря, метро Софийское, да, то есть, ну, видно, что Евросоюз влил сюда денег и поддерживает. С другой стороны, это какое-то наше вот советское наследие, которое здесь вот эти вот, ну, и в целом болгары они довольно неспешные ребята, то есть они не как немцы там пахать, пахать, пахать. Нет, они там живут, кайфуют. Здесь другая жизнь, она более спокойная, более безопасная, скажем так. Ну, привыкаешь к хорошему, быстро привыкаешь. Приятные цены, в конце концов, в магазинах. Ну, в данный момент я надеюсь, что мне всё-таки помогут с политическим убежищем. Здесь я обратился в соответствующую, скажем так, организацию. Процент отказа есть, но он очень большой. Ну, вдруг здесь мне повезёт, посчастливиться, потому что, ну, я считаю, что я достаточно сильно пострадал от этой власти. Считаю, что я как бы, мне действительно опасно туда возвращаться. Не хочу, скажем так, занижать опыт каких-то других людей. Все пострадали, но я считаю, что прямо у меня из десятибалльной, наверное, там, ну, девяточка была моя выхвачена.

Как проходит ваша адаптация в Болгарии? Что оказалось самым сложным?

— Ну, первое — это неопределённость, потому что ты находишься в таком подвешенном положении, дадут, не дадут это беженство, да. А дадут сразу, хорошо, не дадут, это долгая система судов, пересудов. То есть вот эта вот бюрократия, да, опять же, это там какие-то годы жизни, год–два, да, которые ты в таком подвешенном положении. Второе — это, наверное, некое чувство вины, по сути, вот этот груз ответственности за всё, что происходит в России, за гибель миллионов людей, наверное, ну, наверное, уже миллион там погиб и скалечен, не знаю, с одной, с другой стороны, мирных, немирных, неважно. Оно так или иначе размазано по всем россиянам. На ком-то груз ответственности больше, на ком-то меньше. Ну мы все платили налоги, да, грубо говоря, мы все где-то там недостаточно активно участвовали в каких-то там митингах и были политически слепы. И вот это вот чувство, потому что, скажем так, ну где-то, может быть, на одну миллионную %, но в том числе и по моей вине вот это всё произошло, да. Что мы имеем? Вот этот диктаторский режим. Мы имеем войну, мы имеем смерть. Ну, наверное, она беспокоит, потому что новости-то идут каждый день. Там где-то прилетело по российскому городу, а погибли россияне, где-то тут там прилетело вчера буквально по детскому садику там украинскому. Ну а что, что в этом хорошего? И всё это, в принципе, началось когда-то на наши деньги, да. То есть, как Тэтчер сказал, что не бывает государственных денег, бывают деньги налогоплательщиков, да. Ну, то есть фактически когда-то мы своими деньгами запустили вот этот вот цепную реакцию.

Как думаете, почему российское общество в целом смирилось с этой войной?

— Люди не хотят выходить из зоны комфорта, да. То есть у них там семья, у них там дети, у них там ипотеки. Война есть, но вроде как нас-то сейчас и не касается, да. Там бомбят Белгород, там прилетает по Курску, да, а в Москве вроде как и ничего. Ну цены подорожали, ну мы всю жизнь жили плохо, да, то есть как-то ну что там, убили кого-то, ну можно на это не смотреть, закрыть глаза. Это же всё началось немгновенно. И опять же, никто не говорил, что сейчас там война будет идти четвёртый год. Всё начиналось красиво. Специальная военная операция, Киев за 3 дня, к нам присоединятся там, не знаю, новые территории. И люди по большей части поверили.

Опять же, пропаганда работает очень хорошо. И я скажу даже самое такое интересное: уж на что я, человек, который, наверное, имеет очень сильный иммунитет к этой пропаганде и такую неслабую прививку от неё получил, да, даже вот после моего освобождения, ну, ты где-то едешь в машине, там играет радио, да, а там дома где-то там, может быть, фоном там где-то телевизор включил случайно ненадолго, да, YouTube какая-то реклама выскочила, и ты вот это постоянно там: «Война, война и СВО, герои», и ты сам начинаешь потихонечку в это верить. То есть уже на подсознательном уровне, я не знаю, как это работает, там НЛП-система, может быть, действительно там ложь нужно повторить тысячу раз и тысячу первый раз. И ты действительно начинаешь думать: «Блин, а вдруг, правда, придут, нас убьют там? И вот, может быть, правильно, что мы воюем? Может быть, там надо защищаться, потому что гляньте, какой Запад там плохой». То есть, да, когда вот это постоянно на тебя капает, то есть даже человек оппозиционных взглядов, он на долю секунды может какую-то такую вот, скажем так, российскую вот эту вот пропагандистскую мысль поймать. Потом ты, конечно, выкидываешь её, ты включаешь логику, здравый смысл, но это так работает. Это очень сильный рупор. Он просто со всех экранов, там стены домов изрисованы вот этими плакатами героями, да, там щиты 3х6 там. То есть, ну вот так вот это работает, к несчастью.

Вы не жалеете о том, что не молчали и не скрывали свои политические взгляды в России?

— Нет, я бы не смог в любом случае сидеть тихонечко. Я, наверное, жалею, что я поздно снял эти свои розовые очки. Ну, так жизнь распорядилась, да, потому что если бы я раньше увидел бы всю эту ситуацию, да, ну, наверное бы моя жизнь бы изменилась бы по-другому, потому что я был бы менее наивен, да, почему-то я, скажем так, может быть, уехал до войны бы, да.

Наверное, ситуация с Навальным, когда Навального арестовали в аэропорту, хотя Навальный знал, наверное, куда он летит и на что он шёл, да. То есть она почему-то не сильно меня всколыхнула на тот момент. То есть да, я всегда поддерживал его, мне были его близкие взгляды, интересы. Но здесь вот как-то я её не то что мимо ушей пропустил, да. То есть, ну, я понял, что человек идёт на осознанный шаг, значит, у него какой-то план есть, да. Ну, почему-то я надеялся, что всё, всё закончится хорошо. Вот если бы я этот момент, может быть, более чётко прочувствовал, ну, наверное, может быть, я и не попал бы в те условия, куда попал я, потому что, ну, может быть, достаточно было просто уехать за неделю до начала войны и ничего бы не произошло, потому что, ну, как-то все верили, что что ничего страшного не случится.

Чем планируете зарабатывать на жизнь?

— Ну, наверное, тем, что умею и умел всегда. Голова, руки есть, почему нет? Уже потихонечку начинаю зарабатывать. Ну, у меня есть некие проекты, потому что я всё-таки ещё и айтишник, то есть что-то связанное с ремонтом компьютерной техники. И, ну, пока до до сотовых вышек ещё не добрался. Ну, кое-какие железки уже я, скажем так, ковыряю, обслуживаю.

Вернётесь в Россию, если ситуация там изменится?

— Скорее нет. Насколько она изменится? То есть, что мы имеем в виду? Россия — это же сейчас не только Путин, его там 20–30 окружений, скажем так, соратников, которые устроили всё это, да. Россия — это ещё и миллионы людей, которые встроены в эту систему и так или иначе её поддерживают. И поэтому даже если завтра закончится война, там, не знаю, все солдаты вернутся домой, да, как песни поётся. Ну, а вот эти солдаты, вот этот миллион людей, который там воевал, воюет, да, а что он будет делать? А миллион полицейских, которые там привыкли бороться не с преступностью, а с политическими, да. А миллион судей, прокуроров, синовцев, которые тоже привыкли вот так вот жить, и у всех там ипотеки, они не захотят с этих рельс сходить. Люди там неплохо себя чувствуют, зарабатывают, там у них там год за два, год за полтора, то есть пенсии в 30 лет. При этом они особо ничего не делают. То есть они хорошо устроились, у них бронь от войны, и они не хотят ничего менять. Зачем? Вот это самое страшное, что выросло не 1 млн людей, которым истинно нравится то, что происходит в стране. И завтра сменится Путин, даже если прилетели инопланетяне, украли его из Кремля, да, и там, ну, появится новый Путин, они выберут нового Путина себя.

Чего вы боитесь?

— Добро когда-то победит в любом случае. И в целом наш мир, ну, он земной шарик, да, он там из каких-то тёмных времён, из средневековья, он идёт туда, в сторону света, просветления, да, там Великая французская революция, там какие-то права, свободы человека, да, правда, он идёт нелинейно, он там иногда отклоняется, но я боюсь, что этот вектор он может идти ещё очень долго, и что Россия, как и некое другие страны, в том числе бывшего СНГ, могут свалиться в этом мракобесии надолго, да, что вот эта вот чума авторитаризма, вот этого диктаторства, она может ползти по планете довольно долго. И многим сильным странам тоже, как бы, неинтересно с этим бороться. У них есть свои проблемы.

Россия — это большая страна с большими ресурсами. И даже если вот завтра там остановится железный занавес, Россия продолжит влиять на все соседние страны. То есть ну закончилась война в Украине, не сменился режим в России, начнётся война, не знаю, в Молдове, в Латвии, в Литве, в Эстонии, то есть в Казахстане, на каких-то пограничных границах, Грузия, то есть куча других стран, которые граничат с Россией, они будут так или иначе в потенциальной опасности.

О чём мечтаете?

— Ну, наверное, о том, чтобы всё-таки была справедливость, был мир, чтобы люди перестали гибнуть и, скажем так, и мирные жители, и немирные жители, чтобы они перестали умирать не пойми за что. Для себя лично. Ну, наверное, мечтаю о том, чтобы мне удалось, скажем так, удачно завершить начатое, да, чтобы всё-таки мне одобрили статус, чтобы на новом месте у меня сложилось то, что мне разрушили на старом месте, скажем так, мой бизнес, скажем так, мой круг общения, новую жизнь выстроить.