Полина Милушкова: «Иногда кажется, что жизнь до войны приснилась»

Полина Милушкова — журналист и ведущая телеканала «Дождь». Пришла работать на телеканал в 2019 году,  была одной из ведущих программы «Женщины сверху». 

С началом войны уехала в Амстердам, где находится редакция телеканала. Сейчас Полина ведет утренние новостные эфиры на «Дожде». 

Одновременно занимается догситтерством. Говорит, что это помогает психологически и приносит деньги. Полина считает, что все журналисты выгорели и восстали из пепла, перешли от саморазрушения к самосозиданию. 

Каждый день она ностальгирует по жизни в России, но о вероятном возвращении говорит скептически. Ведь по прошествии времени вся жизнь уже будет другой.

Меня зовут Полина Милушкова. Я работаю на телеканале «Дождь». Я ведущая и журналистка. Я уехала из России в двадцать втором году и последние 3 с лишним года живу в Амстердаме, в Нидерландах. Наверное, это всё.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Ну вот я смотрела ваше видео и думала, как ответить на этот вопрос. И думаю, что, наверное, ответ примерно у всех схожий. Мне кажется, война всё изменила и разделила буквально жизнь на до и после, как и у многих. Иногда кажется, что жизнь до войны — она как будто приснилась, как будто её не было.

Расскажите, как вы стали работать на «Дожде» и почему выбрали эту телекомпанию.

— Я пришла работать на телеканал «Дождь» в девятнадцатом году летом. То есть совсем скоро уже будет 7 лет, как я тут работаю. Главным редактором тогда была Саша Перепелова, и мы с ней дружили уже какое-то время к этому моменту. В программе «Женщины сверху», которую вела Анна Монгайт, освободилось место авторки — там раньше работала Даша Жук, и она уезжала замуж. Меня пригласили на её место.

И в двадцать первом году, весной или летом, был запущен утренний формат, который я начала вести уже как ведущая. 7 лет прошло с того момента. Но мне кажется, что на «Дожде» всегда было работать интереснее всего из того, что было в Москве. Может быть, не так спокойно, стабильно, безопасно, но точно интереснее всего.

Когда началась война, я приехала сразу уже в Амстердам в двадцать втором году. Сначала мы пробовали делать программу «Женщины сверху», но она в том виде, в котором мы её делали в России, уже у нас не получилась. И тогда я стала работать в новостях.

Сейчас я веду утренние и дневные новости, работаю корреспонденткой в вечерних новостях и снимаю всякие большие материалы, где стараюсь обозревать то, как поп-культура меняет русскоязычную среду. Например, как люди начали смотреть турецкие сериалы на фоне отказа от какого-то европейского и западного контента в России, о том, как все слушают Ваню Дмитриенко. В общем, как-то стараюсь я наблюдать за тем, как популярная культура, в том числе, меняется за всем происходящим.

Вы учились на актрису, но пошли в журналистику. Были ли у вас моменты, когда в минуты отчаяния вы сожалели, что стали журналистом?

— Ну, на самом деле было не совсем даже так. Я училась на журналистку изначально. Я закончила Высшую школу экономики, факультет медиакоммуникаций, под руководством Анны Григорьевны Качкаевой. Тогда ещё Вышка была другой, сейчас это, к сожалению, совсем другой вуз и наш факультет — совсем другое место. Но я параллельно заканчивала бакалавриат Вышки и училась на актрису.

Я не могу сказать, что я пожалела, что я стала журналисткой. Мне кажется, что журналисткой работать интереснее, особенно в эти сложные времена. Хотя я уверена, что людям культуры будет чем заняться. Просто, возможно, чуть позже. Мне кажется, что создавать культурные произведения о происходящем нужно с некоторым отложенным действием. Так что, возможно, я потом ещё как-то вернусь к этим событиям, просто в какой-то другой роли.

А ещё вы работаете догситтером, и «Медуза» даже целую статью про это написала. Вы стали заниматься этим, потому что не хватает на жизнь в дорогом Амстердаме или по какой-то другой причине?

— Это произошло случайно. Мне написал мой коллега о том, что его друг ищет, кто посидит с его собакой. А я очень люблю собак, и я всегда мечтала о своей собаке. Но как-то московская жизнь не располагала меня к такому ритму. Ну и в целом в эмиграции тоже довольно как-то мне было всё время страшновато брать животное, потому что я езжу в командировки, я езжу к друзьям, к родителям, это довольно сложно. Но собака была такая очаровательная, что я решила с ней остаться.

Мы провели очень кайфовые полторы недели с ней. И я подумала, что мне бы хотелось делать так ещё. И это стало очень приятным хобби, которое действительно приносит мне деньги. И мне приятно получать за это деньги, безусловно. Но в целом контакт с собаками — это то, чего мне не хватает.

Мне кажется, что собаки — это то, что напоминает тебе о доме и помогает воссоздать дом в эмиграционных условиях. Поэтому это происходит так. Но и деньги я тоже за это получаю. Так что это тоже правда. У меня уже есть какие-то постоянные собаки, которых я люблю. А есть непостоянные, которых тоже я люблю. У них у всех очень разная история.

У меня есть собаки из Украины, из России. Последняя собака у меня была из Великобритании. Короче, да, это очень приятно и на самом деле мне очень интересно пытаться создать контакт не только с людьми, но ещё и с животными. Это какой-то очень приятный опыт. И в финале думаю, что всё это закончится тем, что я возьму свою собаку. Но пока вот это такой промежуточный вариант.

Вы в Амстердаме уже 4 года. Можете сказать, что адаптировались к этому городу и чувствуете его своим?

— Тут должна быть сноска. Я никогда не хотела уезжать из Москвы. Я там родилась и, в общем, планировала там всю жизнь прожить. И поэтому Амстердам — город, который я не выбирала. Так случайно получилось. И мне, конечно, сильно повезло, потому что Амстердам очень классный, хоть и очень дорогой город. Собственно, Амстердам — это единственное место, где я жила, кроме Москвы, в своей жизни.

За почти 4 года мы сблизились с Амстердамом. Он, конечно, не такой, как Москва, он намного более такой понятный, функциональный, однообразный — и в хорошем, и в плохом смысле. Но да, я думаю, что то место, где я живу конкретно в Амстердаме, уже можно назвать чем-то близким понятию дома. Не таким, как в Москве, но тем не менее.

Амстердам — классный город. Приезжайте туда, только не осенью, а вот весной, летом, там очень классно. Я вообще не бываю в том центре, в котором огромное количество туристов, потому что там довольно тяжело. Но надо отметить, там, где огромное количество туристов, там и смотреть-то, если честно, нечего. Там довольно грязно, неприятно и плохо пахнет. А есть другие места, например, Старый Юг, музейная площадь — там уже меньше туристов и намного приятнее. Я живу вообще чуть в сторону от центра, это очень близко, но это новые районы. И там туристов совсем нет. Это мне очень нравится.

Бывают ли у вас приступы ностальгии? Бывает, что тянет на родину?

— Да, меня бесконечно тянет на родину, мне кажется. Я все эти 4 года живу в ностальгии. Первые годы мне снилась снежная Тверская. Я не знаю почему — у меня не было никаких особых чувств к улице Тверской, но она мне снилась. Сейчас я, наверное, уже меньше скучаю именно по городу, потому что я уже довольно плохо себе его представляю. Я думаю, что он изменился всё-таки за 4 года.

Но я очень скучаю по семье, по друзьям, по подругам. Есть две близкие подруги, с которыми мы не смогли пересечься за эти уже 4 года. Так что да, я всё время ностальгирую, конечно, поэтому очень люблю бывать в местах, которые мне кусочками напоминают Москву. Например, Ереван мне напоминает кусочками Москву. Улица Пушкина там мне кажется такой очень московской.

Очень много каких-то знакомых мест. Я, например, бываю в ереванских филиалах московских ресторанов. Последний раз здесь была, я отмечала 3 года своей эмиграции, и мы ходили в «Сыроварню» Новикова. Мне не очень понравилось, но вот ощущение было такое как бы немножко московское.

Я люблю тоже бывать, например, в Риге — она на Москву совсем не похожа, но там, например, есть церкви, которых намного меньше в Нидерландах, или какие-то привычные продукты. В общем, да, я мечтаю съездить на Брайтон-Бич. Я там была сильно задолго до эмиграции, и это вызывало, конечно, такой лёгкий скепсис и иронию. И ещё вышла «Анора» Шона Бэйкера — мне очень интересно, как я из этой точки своей жизненной посмотрю на этих эмигрантов. Я никогда не любила Довлатова и не понимала, почему его все любят, мне казалось, что это какая-то довольно вторичная проза. А сейчас — вообще «будьте здравствуйте», как говорится.

Есть ли среди ваших друзей или родственников те, кто поддерживает войну?

— Среди близких точно нет. По крайней мере, я никого не знаю. Может быть, они поддерживают, но мне не говорят. Я, слава богу, не столкнулась с каким-то идеологическим конфликтом. Мне, наверное, было бы совсем тяжело. Нет, мои друзья в разных точках мира, мои близкие в разных точках мира находятся, и мы с ними совпадаем в наших взглядах на жизнь.

С какими трудностями вам, как журналисту, приходится сталкиваться, работая в военное время?

— Ну, главная, наверное, проблема — это отсутствие доступа к России и к людям в России. «Дождь» является нежелательной организацией, соответственно, общаться с нами небезопасно для людей из России. Так как мы телевидение, нам довольно сложно, например, обходиться текстом. Да, некоторые текстовые медиа могут что-то писать, изменив имя, и довольно легко общаться с людьми. Мы не можем показывать только текст, нам нужны звук и видео. Так работает специфика телевизионной журналистики.

Я думаю, что это самый главный вызов — отсутствие российских спикеров в широком смысле. Провоенных-то, в общем-то, тоже. Мы бы и с провоенными спикерами с удовольствием подискутировали бы и подебатировали, но это тоже невозможно. Всё-таки в московские времена на «Дождь» приходили разные люди, люди из разных, как было принято говорить, лагерей. И это делало «Дождь» абсолютно уникальным медиа. А сейчас на «Дождь» не приходят люди из России — некоторые по своей воле, некоторые не по своей воле. И это, конечно, самая большая проблема.

Ты всё-таки такой журналист, который работает в интернете. Это тяжело. Но при этом надо понимать, что мы постоянно общаемся с людьми из России вне кадра и, как мне кажется, неплохо понимаем, что происходит именно там. А в других точках мира с нами люди могут и хотят разговаривать.

Наверное, в целом журналисты больше думают о происходящем, чем люди, которые там живут. Но надо понимать, что люди из моего ближайшего окружения всё равно так или иначе были связаны с миром медиа или с миром культуры. То есть их работа — всё ещё анализировать происходящее и как-то его пытаться себе и людям объяснять.

Я довольно много смотрю русскоязычного контента, вообще не связанного с политикой и войной. Я смотрю почти все шоу, которые выпускает ВК-видео или которые перевыкладываются на YouTube, чтобы примерно понимать, о чём люди шутят, что они смотрят. Я слушаю очень много российской музыки, топ-чарты я точно слушаю. Я стараюсь смотреть всё русскоязычное кино, сериалы. Я стараюсь быть максимально погружена в контекст. Не думаю, что это то же самое, что жить в Москве или в других регионах.

Мне жаль, например, что мы не можем говорить с женщинами, которые довольно откровенно могут давать интервью, например, каналу Ксении Собчак. Вот вышел большой материал про «чёрных вдов» — это женщины, которые выходят замуж за контрактников, чтобы потом получить выплаты. Это большая важная тема. Такой материал не из России ты, конечно, не сделаешь в таком объёме. Есть, наверное, некоторая у меня к этому зависть профессиональная, но в остальном мы делаем максимум из возможного.

На пятый год войны у многих журналистов выгорание и депрессия. У вас лично и в редакции есть такое?

— Я думаю, что мы все выгорели и восстали обратно из пепла. Конечно, новостная журналистика — это профессия с высоким риском выгорания. С другой стороны, когда ты находишься в эмиграции, работа — это то, что держит тебя на плаву. Мы стараемся друг друга поддерживать. Нам в этом смысле чуть легче, чем журналистам, которые живут по отдельности. У нас большой коллектив, мы видим глаза друг друга каждый день, живём буквально в одних домах. Я вот живу с тремя ведущими «Дождя» в одном доме. Мы там друг друга и раздражаем, и поддерживаем.

Выгорание есть, и психологическая поддержка нужна. Мы стараемся заботиться о себе. Моё догситтерство — это тоже один из способов саморегуляции. Я стараюсь спортом заниматься. Мне кажется, мы перешли от разрушающих способов помощи себе к созидательным.

В этом году вас признали иноагентом. На вас это как-то давит или вам всё равно?

— На меня давит. Я понимаю, что многие к этому относятся с некоторым бахвальством. В первый год войны почему-то всем показалось, что быть иноагентом — это круто. Богатые экспаты в Нидерландах, с которыми я сталкиваюсь, говорят: «Вау, это круто, поздравляем». Ничего крутого в этом нет. На меня это эмоционально давит, я расстроилась.

Понятно, что я очень сочувствую людям со статусом иноагента, которые живут на территории России. Это намного опаснее и сложнее, чем мне. Но это всё равно давит. Я поплакала, ко мне приехали мои подружки. Это было тяжело. Из смешного — мне написали люди, от которых я этого не ожидала. Не буду называть имена больших российских селебрити, которые мне написали.

Написали два моих одноклассника. С одним мы не виделись с выпускного, он спросил: «А ты правда иноагент?». Это было первое сообщение за 15 лет. А второй спросил: «А как это повлияет на твою работу? Ты что, не в Москве?». Было забавно, что какие-то люди обо мне вспомнили в связи с этим статусом.

Я получила много поддержки, но меня это всё равно расстроило. Мне кажется, нормально расстраиваться. Можно уже отказаться от псевдогероизации. В эмиграции тяжело, журналистикой заниматься тяжело, и статус получать эмоционально неприятно. Это не значит, что мы останавливаемся, но это задевает. Это несправедливо.

Как вы считаете, зачем власти в России навешивают ярлыки на независимых журналистов?

— Мне скорее интересно, зачем они выключают интернет, если у них всё под контролем. Этот факт меня сильно впечатлил за последние недели. По поводу иноагентов — я думаю, что всё просто. Есть люди, которым нужно оправдывать свою зарплату в Министерстве юстиции. Мы читаем дела друг друга, и там одни и те же люди описывают, как они сидели в кабинете, на них горела лампа, и на каком-то Windows XP они увидели эфир «Дождя» и ужаснулись.

Мне кажется, это просто машина. Она завелась и едет, и уже никто не разбирается, зачем это надо. Сотрудники «Дождя» не получают деньги в России уже давно, не преподают там. Зачем это делать с лицами канала? Наверное, им кажется, что чем больше обзывательств они придумают, тем меньше людей нас будет смотреть. Но это работает не так. Это просто список, по которому они идут по очереди. Я сочувствую этой работе, она очень скучная.

Вы хотели бы вернуться в Россию, если что-то изменится?

— Очень общий вопрос: что изменится и когда? Можем ли мы предположить, что война закончится так, что она больше не начнётся? Означает ли это, что в России настанет свобода слова? Я не уверена.

Я бы хотела вернуться в Россию. Другой вопрос, что мне кажется, того места, где я родилась и прожила всю жизнь, больше нет в том виде. Но я бы точно хотела иметь возможность ездить в Россию, и работать там, и не работать. Эмоционально — очень хотела бы. Практически — не знаю, как это будет и сколько лет должно пройти. Если через 15 лет, то мы уже проживём полжизни в другой стране, появятся дети, которые говорят на других языках. Это вызывает очень много вопросов.

Как вы считаете, почему Трампу не удалось прекратить войну в Украине?

— Я не думаю, что Трамп пытался на самом деле остановить войну. Я думаю, что он хотел её как-то легко завершить. Ему казалось, что это очень просто — надавить на одну из сторон. Мне кажется, он не пытался по-настоящему. Плюс, у него теперь своя «специальная военная операция», что показывает: разницы между Трампом и Путиным совсем нет. Они оба говорят на языке силы, но он, видимо, решил не идти до конца.

Нет ли у вас ощущения, что мир находится на пороге катастрофы?

— Нам так кажется каждый день, и с каждым днём всё больше. Может, её тогда и не будет? Мы верим Алле Пугачёвой, которая сказала дождаться двадцать седьмого года. Но мне кажется, мы уже живём в глобальной катастрофе. В мире идут войны, в которых принимают участие люди из страны, в которой я родилась. Я бы не упрощала то, что происходит сейчас, и не нагнетала то, что будет дальше. Сколько мы говорим про ядерную войну с двадцать второго года? Зачем нам сидеть и говорить об этом, что это кому даст?

Чего вы боитесь лично?

— Я боюсь смерти близких, боюсь, что больше не смогу увидеть родителей. Боюсь болезней. В остальном — боюсь не застать какого-то прекрасного будущего в хорошей форме. Мне бы хотелось быть действующей специалисткой, когда наступят хорошие времена, а не «сбитым лётчиком». Вот этого я боюсь больше всего.

Что даёт надежду?

— Не хочется говорить банальности, но любовь к вещам, которые я люблю. Я люблю свою семью, коллег, работу. Люблю Амстердам и Ереван. Люблю ходить на йогу, люблю собак и друзей. Надежда — это дисциплина. Чтобы верить, нужно быть дисциплинированным человеком. Наша задача — хранить надежду. Поэтому нужно меньше говорить о ядерной войне и больше о том, что вызывает тёплые чувства. И собаки! Собаки — это самое главное.