Алексей Демченко: «Война ускорит падение режима»
Алексей Демченко, юрист, бывший прокурор. Шёл работать в прокуратуру, «чтобы помогать людям». Ушел из системы в 2017 году, когда понял, что изнутри ее не изменить.
С началом войны вместе с девушкой уехал в Грузию, открыл бар и коворкинг, где собирали деньги в помощь Украине. Потом решил, что и Грузия уходит от демократии. Тогда с беременной женой отправился в Америку.
Говорим о том, как работает система в России, о том, что нельзя быть вне политики, о том, как Алексей добивается политубежища в США.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Демченко Алексей. Родился я в Волгограде, сейчас мне 37 лет. Я юрист по образованию и работал тоже по профессии юриста. И в 2017 году я получил предложение по работе. В общем, последнее время я жил в Москве до 2022 года.
Как война изменила вашу жизнь?
— Как только началось вторжение, я просто в этот же день понял, что всё, к сожалению, моё будущее, а будущее даже поколений вперёд перечёркнуто, по сути дела. Просто Путин уничтожил будущее моей страны, моё в частности. И я понимал, что санкции — всё будет только ухудшаться, экономика будет сыпаться постепенно, не сразу. И режим, чтобы сохранить власть… Понятно было, да, что Киев за три дня не получился. Это уже стало известно к марту.
Я внимательно следил за новостями и понимал, что российскую армию оккупантов хорошо так разматывают и уничтожают. И я понял, что да, он вляпался, и быстрой победоносной войны для него не получилось. Чтобы сохранить свою власть, режим должен был окукливаться, а это значит — дальнейшие репрессии, ужесточение законодательства, что, в принципе, так и получилось. Я понимал, что это коснётся рано или поздно меня, в том числе и вообще всех.
Начались блокировки независимых СМИ, появились репрессивные статьи о дискредитации армии и вот это вот всё. Людей начали сажать за посты «Нет войне». И войну войной нельзя было называть буквально. Я понимал, что дальше будет только хуже. Ну это логично, потому что так бы поступил любой диктатор: когда тебе нечего предъявить своему условному народу, нет у тебя никаких побед, и ты хорошо так вляпался — конечно же, репрессии необходимы, чтобы удержаться у власти. Поэтому в этом смысле война, я очень сильно надеюсь, сильно ускорит падение режимов.
Вы работали прокурором. Расскажите об этом опыте.
— Система работает таким образом, что если у тебя нет каких-то связей, если у тебя нет условных мамы, папы или знакомых, кто за тебя может попросить, то это может затянуться на долгие годы. Я ожидал, что меня отправят в какую-нибудь деревню. Я был готов абсолютно ехать в самые отдалённые уголки Волгоградской области, лишь бы меня взяли на работу. Но так сложилось, что меня взяли в город, в Краснооктябрьский район, на должность помощника прокурора.
Мне дали сложные участки надзора: исполнение законов в сфере жилищно-коммунального хозяйства. Это самая ёмкая сфера на правонарушения, мошенничество и преступления. Также я осуществлял надзор в социальной сфере и трудовых прав. Сразу скажу, что после путинского режима всё нужно будет реформировать: систему прокуратуры, полиции, судов. Вся система работает на режим, а не для людей. Это наследие совка, которое тянется оттуда.
Я пришёл молодым парнем, думал — буду работать. Я действительно сидел ночами, потому что для того, чтобы понять, как устроено ЖКХ или как начисляется коммунальная плата, нужно было изучить кучу постановлений и нормативных актов. Но мне сразу дали понять, что есть пресловутая система показателей. У тебя есть определённый план, по которому оценивается твоя работа. Допустим, ты должен внести за год 21 представление, если в прошлом году было 20. Никто даже не смотрит, устранено ли нарушение на самом деле — всё рисуется на бумаге для отчётности.
Был ли случай, который изменил ваш взгляд на профессию?
— Ты приезжаешь в сельский район, к примеру, там 40 неблагополучных семей в одной деревне. Как правило, родители там бухают в запое, дети остаются беспризорными. Работы нет, школ нормальных нет, детских лагерей нет. И ты видишь, как сидит бедная девочка-инспектор по делам несовершеннолетних с мизерной зарплатой. У неё нет ни бензина, ни машины, ни ресурсов, чтобы доехать до отдалённых сёл и проверить эти семьи. Бюджет дырявый.
И все просто молятся, чтобы с детьми ничего не случилось, потому что накажут именно эту девочку. Самая основная причина детской преступности — социально-экономическая. У детей нет секций, родители без работы, нищета беспросветная. Грязь, мрак, всё рушится. Я пытался писать об этом в докладных записках, но на меня смотрели как на дурачка. Мне говорили: «Что ты ерундой занимаешься? Напиши представление, пусть эту девочку в районе накажут. Ты должен назначить виновного».
Что вы поняли о государстве, находясь внутри системы?
— Я понял, что систему не изменить на моём уровне. Система не для людей. Нет обратной связи с общественностью. Ты даже на приём к прокурору области просто так не попадёшь — нужно пройти все круги бюрократического ада. И посмотрите, как органы отвечают гражданам: этот сухой «посылательный» советский тон. Людей учат писать так, чтобы оставить человека в неведении и не признать свои ошибки.
Финальным этапом было решение, что я не буду частью этого. Это был фильм Алексея Навального «Чайка». В нормальном государстве после такого расследования должны быть проверки, уголовные дела. А тут — ничего. Потом фильм «Он вам не Димон», на который Медведев ответил: «Это всё чушь и мультикомпот». Затем убийство Бориса Немцова. Стало понятно, что система идёт не туда.
В 2017 году я ушёл из органов. Нашёл работу в Москве, в французском стартапе. Коллеги в прокуратуре говорили мне: «Ты же понимал, куда шёл. Я вот до пенсии хочу досидеть». А я не хотел просто «досиживать».
Чувствуете ли вы свою вину за то, что были частью системы?
— Нет, потому что мне нечего скрывать. Я искренне пытался работать для людей. Я не прогнулся. Я прошёл путь от района до прокуратуры области и не запятнал себя. Мы не рождаемся оппозиционерами, мы ими становимся, когда нас бьют по рукам за попытки следовать закону. Я просто вовремя понял, что не хочу быть винтиком в этой машине.
Вы записывали видео про митинги в 2019 году. Почему решили выложить видео в Instagram?
— Это было после дела Павла Устинова, которого избивали пятеро росгвардейцев, а потом на него же завели дело. Это было возмутительно. Люди реализовывали своё конституционное право на мирные собрания, а их массово задерживали. Особенно меня поразило, когда прокуратура подала иск о лишении родительских прав пары, которая пришла на митинг с ребёнком. Это была чистая репрессия и запугивание. Я высказался об этом публично, потому что знал юридическую сторону вопроса — оснований для такого иска не было абсолютно.
Вы сами участвовали в митингах?
— Вышел только в 2021 году, когда арестовали Навального по прилёту. До этого я вёл TikTok, где троллил нелепые действия силовиков и объяснял незаконность уголовных дел. Видео набирали по полмиллиона просмотров. В январе 2021-го мы с девушкой болели ковидом и были под цифровым контролем, поэтому не могли выйти сразу — был риск уголовки за нарушение карантина. Вышли 14 февраля на акцию «Любовь сильнее страха», когда уже получили QR-коды. Это было потрясающее ощущение — видеть, что ты не один.
В Грузии, в Батуми, вы открыли бар и коворкинг. Кто были ваши посетители?
— Это было комьюнити ребят из Беларуси, России и Украины. Мы открылись 1 сентября 2022 года, а через 20 дней объявили мобилизацию. К нам хлынул поток людей. Мы сразу обозначили свою позицию: мы против войны и путинского режима. Нам помогал делать ремонт парень из Украины, чей дом был разрушен снарядом. Мы старались помогать беженцам, собирали деньги через акцию с коктейлями в цветах украинского флага и отправляли средства в фонды и на нужды ВСУ.
Вы собирали деньги для ВСУ. Почему это важно?
— Потому что Украина обороняется. Это правое дело. В победе Украины — ключ к падению путинского режима. Страну бомбят, людей убивают, и наши трудности как мигрантов ни в какое сравнение не идут с тем, что переживают украинцы. Мы хотели помочь стране, которая выбрала демократический путь.
Сейчас вы живёте в Америке. Расскажите, как вы туда попали?
— В Грузии стало небезопасно: начались недопуски активистов назад в страну, влияние «Грузинской мечты» росло. Мы всё продали и решили лететь в США по программе CBP One. Летели через Мексику, с собакой. В Тихуане прожили полгода в ожидании даты перехода границы.
Когда перешли, нас поместили в бордер — помещение барачного типа. Там мы провели четыре дня в холоде, под вечным светом, на матах из фольги. Потом меня отправили в детеншн-центр Империал. На меня надели наручники, выдали тюремную форму. Там я провёл неделю, прошёл «интервью на страх» с офицером из Вашингтона. Поскольку у меня были доказательства преследования (визиты ФСБ к маме, публичная активность), я получил «позитив» и меня выпустили. Мою жену Машу отпустили раньше, так как она была беременна.
Что оказалось самым неожиданным в иммиграции?
— Уязвимость. Ты чувствуешь себя никем без статуса. Но я не стою на месте: поступил в университет, получил стипендию, учусь на адвоката. В США у нас родился сын, он уже гражданин этой страны. Я рад, что он не увидит пропаганды, «разговоров о важном» и не будет должен государству по факту рождения. Здесь общество здоровее, люди приветливее.
Вернётесь в Россию?
— Это больной вопрос. У меня украли мою страну. Я знаю, как провести реформы, как очистить суды от «судеечек», выносящих приговоры по звонку. Но пропасть между теми, кто уехал, и теми, кто остался и отравлен пропагандой, растёт. Потребуются десятилетия и иллюстрации, чтобы построить нормальное государство. Я хотел бы вернуться в другую Россию, но пока этот вопрос остаётся открытым.
