Женя Елисеева: «Путин все еще удобнее миру, чем непонятно кто»

Женя Елисеева — преподавательница древних языков и волонтерка. Уехала из России, когда началась война, потому что, как она говорит, стало «невозможно дышать». В Тбилиси началась новая жизнь. Женя стала помогать беженцам из Украины, работая в разных организациях. Хотела приносить пользу, и это ей помогало морально. В 2018 году Женя была волонтером у Навального, разносила листовки и агитировала, хотела пойти наблюдателем на выборы, но Навального тогда на выборы не пустили. Смерть Алексея стал для нее шоком, как и для многих. Женя считает, что у любой страны при диктатуре есть шанс на демократическое будущее. У нынешней России — тоже.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Женя Елисеева. Мне 28 лет. Я родилась и выросла в Санкт-Петербурге, где и прожила четверть века. Я занимаюсь тем, что преподаю латинский язык, древнегреческий язык и античную историю. Ну а кроме этого я ещё волонтёр в нескольких уже гуманитарных организациях.

Как война изменила вашу жизнь?

— Война изменила мою жизнь совершенно ужасным образом, потому что мне в январе двадцать второго года исполнилось 25 лет, и я начала строить свою жизнь. Я решила, что я хочу стать хорошим преподавателем. Я пошла учиться, я записалась на курсы в бассейн, я записалась к психотерапевту, я начала заниматься своим здоровьем. И всё это случилось примерно за месяц до 24 февраля. Когда оно всё началось, выяснилось, что в России просто не получается дальше дышать. И когда моя мама предложила уехать в Тбилиси, я уехала в Тбилиси.

Там, разумеется, всё было совершенно новое, совершенно другой круг знакомств, отсутствие каких-либо близких друзей, потому что все они остались в Петербурге. Совершенно новые занятия, новый город, новая страна, новый язык, новое примерно всё. Теперь у меня вторая эмиграция, и оно новое. Ещё раз, но уже немножечко проще. Армения чуть поближе к Грузии, чем Грузия к Санкт-Петербургу.

Мама со мной уехала. Собственно, я уехала отчасти, потому что мама предложила. Моя мама много лет занимается Грузией. Она изучает грузинскую историю и грузинскую культуру. И до войны, несколько лет, она жила на два города: Тбилиси и Санкт-Петербург. Она хорошо знает грузинский язык, в том числе. И поэтому, когда началась война, она сказала: «Всё, я уезжаю в Тбилиси. Я здесь точно не останусь». А предложила поехать вместе с ней. Я поехала вместе с ней. Мама до сих пор живёт в Тбилиси.

Как вы стали волонтёром у Навального в 2018 году?

— Это был первый курс моей магистратуры, поэтому я в основном занималась учёбой и подготовкой к написанию диплома. Ну, потому что в магистратуре диплом пишется 2 года. Но мне хотелось поучаствовать в чём-то таком, в том, что немножечко поможет, возможно, приблизить Россию к пути к демократии. Я пошла волонтёром к Навальному. Я разносила листовки, клеила, подбрасывала в почтовые ящики. Всякая такая разная мелочь. Агитировала в соцсетях, сама ходила на митинги, хотела пойти наблюдателем от Навального на президентские выборы, но когда Навального сняли, это стало невозможно. Мне предлагали перерегистрироваться от «Яблока» или от какой-нибудь другой партии, но если честно, мне тогда было уже лень, и я подумала, что раз не получилось от Навального, то я не пойду совсем. Ну, пошла наблюдателем через несколько лет уже от другой партии. Наблюдала я на выборах двадцать первого года. Это была осень выборов в Госдуму и Законодательное собрание.

Какие нарушения вы видели на выборах как наблюдатель?

— К счастью, я не видела никаких. А вся наша команда наблюдателей была в первый раз, включая меня, и мы все страшно боялись. Мы бесконечно читали методички, ходили на семинары, всё это записывали, просматривали и очень внимательно следили за работой комиссии. Но не было никаких нарушений, совершенно никаких вбросов, никаких рисунков, никаких каруселей. И в конце, и мы закончили очень рано, было часа 2 ночи, наверное, когда мы закончили подсчёт. Причём мы закончили и пересчёт тоже, конечно же. И мы честно спросили нашу председательницу комиссии: «Скажите, пожалуйста, а как так-то?» Она сказала: «Знаете, мне предлагали, но это мои последние выборы, я отказалась».

Как вы считаете, был ли у России шанс на демократическое будущее?

— Мне кажется, что был. Мне кажется, что шанс есть всегда. И я не могу сказать, что где-то был какой-то конкретный момент, когда мы всё пропустили, когда можно было всё изменить, что вот если бы не эта маленькая деталь, то всё было бы хорошо. Но мне кажется, что шанс есть всегда, и построить демократию можно всегда.

Всё очень плохо, безусловно, всё невероятно плохо, но шанс всё равно есть. Если что-то делать и делать это как бы поступательно, аккуратно и последовательно, то рано или поздно даже из этой точки мы сможем, как мне кажется, прийти к демократии. В первую очередь нужно прекратить войну, это понятно. Потом начинаем восстанавливать разнообразные общественные институты, институт выборов, честные выборы во все возможные государственные институты, Госдуму, Законодательное собрание и всё, что только можно себе придумать. Стараемся обеспечить условия для равной конкуренции. Стараемся обеспечить понятные шаги, понятный порог входа в политику и сделать так, чтобы политика была для всех, а не только для какого-то маленького избранного количества людей, у которых есть много денег.

Что вы испытали, когда узнали об убийстве Навального?

— Я испытала шок. И вот прямо сейчас у меня даже пробежали мурашки, такие же, как тогда, но в гораздо меньшей степени. А мне повезло, в тот день, 16 февраля, я находилась на смене в Emigration for Action, и я была старшим дежурным. И к нам приехала поставка медикаментов, которую надо разбирать. А ты занимаешься делом, ты должен контролировать сразу много всего. Ты должен разложить медикаменты, свериться с табличкой, с накладной и дальше рассовать все медикаменты по ячейкам, чтобы они в итоге достигли, соответственно, тех, кому они нужны.

И в тот момент, когда мне прислали эту новость, я как раз-таки занималась фасовкой медикаментов. И я не поверила. Я подумала, что это какая-то ужасная утка, которую пустили, что это не может быть правдой, что невозможно себе представить, что Алексея Анатольевича убили. Вот очевидным образом убили. Да, конечно же, он не мог умереть своей естественной смертью. В этот день, конечно же, работа встала на несколько часов, потому что сначала мы доработали то, что мы должны были доработать, а после этого мы с коллегами, нас было много на смене, мы с коллегами ходили бесконечно курить, плакать, не могли понять, что происходит. Ты путаешься в этих новостях, ты пытаешься прочитать, ты хочешь как можно больше подробностей, а их нет. И, конечно, вечером мы поехали к секции интересов. Секция интересов Российской Федерации — это замена консульству или посольству в Тбилиси. Там был маленький, я не могу назвать это скорбный митинг, наверное, да.

Как и почему вас не пустили в Грузию?

— Хороший вопрос. Никто не знает на него ответа. Грузия — замечательнейшая страна, которая отличается тем, что она время от времени кого-нибудь к себе не пускает. Это могут быть как медийные личности, известные своим мнением, как оппозиционные политики, журналисты и деятели, так и абсолютно случайные, так сказать, простые люди, с гражданством разных стран СНГ, не обязательно России. Я не знаю, я честно не могу это практически ни с чем связывать, потому что последний год, который был особенно острым для грузинской политики, я не была публичным человеком, я не ходила на митинги против иноагентов или против чего-нибудь ещё. Я никак не вмешивалась в грузинскую политику и никак не могла быть угрозой национальной безопасности. Мне сложно себе это представить.

Просто не пустили. Они всегда говорят одно и то же: иные причины. Они не говорят ничего больше. Они заставляют смотреть в камеру. Говорят: «Евгения Елисеева, скажите, пожалуйста, что вам понятно, что вам отказано во въезде в Грузию?» Ты их спрашиваешь: «Почему?» Потому что вот буквально потому что вам просто отказано во въезде в Грузию. У меня есть две этих бумажки. Я дважды пыталась, а там стоит галочка «иные причины». Они просят расписаться. Я, конечно же, отказывалась оставлять свою подпись, потому что я, ну, не согласна с этим документом. Мы решили не идти в медиа и не раскручивать как-то мой кейс, не делать из этого какую-то новость, а вот, а оставить это так, как есть. Были какие-то возможные варианты решения этого вопроса, но, к сожалению, чем дальше правила «Грузинская мечта», тем меньше оставалось на это шансов.

Расскажите, чем вы занимаетесь в проекте Just Help?

— Знаете, украинских беженцев сильно меньше, но их всё ещё довольно много. Чем отличается Грузия от стран, например, Европы? Как мне кажется? Во-первых, это отсутствие последовательной государственной помощи. Нет государственных программ. Украинские беженцы могут рассчитывать только на помощь частных гуманитарных фондов или Красного Креста. В Грузию приезжали с оккупированных территорий из Восточной Украины, те, у кого очень мало перспектив на то, чтобы уехать в Европу и жить там хорошую жизнь. То есть это люди пожилого возраста, это мамы с детьми, иногда с несколькими, иногда с тяжелобольными, и многие другие, кто не понимает, как уехать в Европу, кому страшно уезжать в Европу, кому не к кому уезжать в Европу, или те, кто был беженцами дважды. Сначала от войны в Абхазии, потом от войны в Украине. Таких людей очень много.

Им необходима постоянно медикаментозная помощь. У них множество самых разных хронических заболеваний: онкологических, диабет, сердечно-сосудистые и так далее. А лекарства, в общем-то, наверное, мы все знаем, стоят очень дорого, примерно везде. И мы как раз-таки занимаемся тем, что предоставляем жизненно необходимые препараты для тех людей, которые находятся сейчас в Грузии. Я лично в Just Help являюсь координатором HR-отдела. Я собеседую новых волонтёров, занимаюсь онбордингом новых волонтёров, проверяю текущих волонтёров, изгоняю тех, кто больше не готов волонтёрить, и так далее. Также немного помогаю в отделе фандрайзинга с разным брейнстормом, с придумыванием разных акций, с контактами, с поиском, не знаю, журналистов для пиара и так далее. И, конечно, волонтёрю в отделе медикаментов. То есть это буквально вот те же самые дежурства, только онлайн. То есть ты принимаешь заявки от людей, заполняешь их в определённую табличку, проверяешь, что те лекарства, которые они заказывают, действительно важные.

Потому что, к счастью, например, там без противопростудных человек и так выздоровеет, да? Как это — без лекарства пройдёт за неделю, а с лекарством выздоровеешь всего за 7 дней. Проверяем действительно, что это лекарство человеку нужно, потому что, ну, дело всё-таки, на самом деле, довольно опасное — предоставлять бесплатно сильнодействующие препараты. Для этого нужно удостовериться, что у человека есть рецепт от врача, что действительно это нужно.

Волонтёров меньше не становится. Во-первых, есть люди, которые всё ещё приезжают в Грузию, потому что ситуация, например, в той же самой Российской Федерации становится хуже, и люди продолжают приезжать. Эмиграция не заканчивается. Закончились там основные волны, но один по одному люди всё равно приезжают, и им всё равно важно заниматься чем-то общественно полезным. А если хочется заниматься чем-то общественно полезным, то, к сожалению, тенденция в Грузии такова, что некоммерческие и неправительственные организации закрываются из-за закона об иностранных агентах и не только, из-за недостатков финансирования и много чего ещё. И когда они закрываются, люди идут к нам, потому что им хочется продолжать чем-то помогать, хочется продолжать волонтёрить, да, и мы принимаем их к себе. Например, весной закрылся важный гуманитарный фонд Choose to Help, и из него многие люди пришли к нам. Другой гуманитарный фонд «Волонтёр Тбилиси» сильно сократил объёмы помощи, и многие оттуда тоже перешли в Just Help.

На самом деле, да, у нас всё нормально. Можно посмотреть наши финансовые отчёты, они не очень плохие. У нас получается собирать почти каждый месяц чуть больше, чем в предыдущем. У нас получается обеспечивать людей необходимым объёмом лекарств. Как мне кажется, пока что, тьфу-тьфу, у нас действительно всё получается. Есть и люди, и деньги, и запрос.

Зачем Путину эта война?

— Я не знаю, что происходит у этого человека в голове. Если это всё ещё человек и у него всё ещё есть голова. Для аккумуляции бесконечного количества ресурсов, хотя их и так до этого было много, куда ещё больше, если для того, чтобы их захватить, нужно гораздо больше потратить. Я совершенно не понимаю. Для меня лично эта война абсолютно бессмысленна. Бессмысленна и беспощадна. Именно так.

В историю он и так уже вошёл своим многолетним правлением. Да, его правление было разносторонним. Мы помним тучные годы, первые два срока до 2008. Мы помним репрессии. Ну, много есть чего, что можно записать в учебник истории. Даже аннексию Крыма в четырнадцатом году уже можно записать. Олимпиаду тоже можно записать, не знаю, чемпионат по футболу. Но было бы здорово, если бы, конечно, кто-нибудь стремился попасть чем-нибудь хорошим за что-нибудь хорошее в учебник истории, а не за то, что убивает огромное количество людей.

Нет ли у вас ощущения, что мир находится на грани катастрофы?

— По моему первому образованию я историк. У меня есть 4 года законченного факультета истории. И если честно, в мире как будто бы всё ещё было множество самых разных моментов, когда дела обстояли гораздо хуже. Даже век назад, например, после Первой мировой войны и эпидемии испанки, мне кажется, что люди чувствовали себя гораздо обречённее, чем сейчас. Сейчас у нас есть бесконечное количество интернета. Мы можем связаться с кем угодно и когда угодно и как угодно. Мы чувствуем друг друга рядом. У нас есть вот чувство плеча, того, что ты не один. А если у тебя его нет, то ты идёшь туда, где ты можешь его получить. И как будто бы ты продолжаешь жить всё-таки в том мире, в котором есть ещё очень много всякого разного хорошего. И вера на то, что что-то хорошее может, ну, не то чтобы спасти этот мир, да, мир всё равно не спасёшь. Мы знаем всю человеческую историю, никогда не было прямо хорошего периода, замечательного, когда всё было бы чудесно и прекрасно, потому что потом обратно всё скатывается в какие-то тартарары. Не знаю, нет, у меня нет ощущения, что мир на грани катастрофы.

Как пропаганде удалось убедить людей, что в Украине нацисты?

— Я росла в пузырьке. Мне было очень хорошо и уютно. В моём пузыре почти никто не подвержен российской пропаганде. Я честно не представляю, возможно, бесконечное зомбирование телевизора и бесконечное повторение одних и тех же, с их точки зрения, истин. А повторение так или иначе впечатывается в твой мозг. Хочешь ты этого или нет? Есть огромное количество людей, у которых телевизор играет 24/7 на очень большом уровне громкости. Я вспоминаю своего дедушку, например. Он ещё и плохо слышит, поэтому телевизор кричит на весь дом в принципе. И, наверное, даже если ты можешь изначально с этим не соглашаться, но если ты постоянно это слышишь и даже фоном, то рано или поздно оно в тебе оставит некоторый отпечаток. Но я честно не представляю, как это могло сработать.

У меня был совершенно другой фон. Мама и папа действительно антивоенные. Они понимают всю нынешнюю ситуацию гораздо лучше, чем я. Они гораздо более пессимистичны, но они анализируют гораздо тоньше, чем я. Все остальные родственники, если честно, мы с ними мало общаемся. Там тётя, другая тётя, не знаю, бабушки, дедушки. Никто из них никогда не интересовался политикой. Буквально никому не было интересно, никаких разговоров в семье об этом не было. Мы продолжаем общаться, во-первых, очень мало, во-вторых, на бытовые темы. Как дела, как погода, как здоровье, всякое такое, как детишки. Но никто никогда не выражал при мне какого-то конкретного мнения по поводу политической ситуации, что до войны, что после войны.

Что должно случиться, чтобы люди в России опомнились?

— Вот здесь я полна пессимизма. Мне кажется, что ничего. Мне кажется, что даже если начнётся повальный голод или нищета, расстрелы, репрессии, гражданская война, мне кажется, что люди продолжат жить с этим, подстраиваться под реалии и продолжать жить свою жизнь такую, какая есть, но никто не встанет и не пойдёт с пушками на Кремль. Многие мои друзья, которые ездят в Россию или те, которые остались в России, они по-прежнему очень остро чувствуют, что война продолжается, что война идёт. И чувствуют они это не потому, что отключают связь или падают дроны, или работает ПВО. Оно всё равно многими людьми до сих пор ощущается, даже теми, кто ушёл во внутреннюю миграцию.

Кажется, что везде важна та несчастная историческая память, о которой много говорят и которой в России очень мало, но она есть, и она есть в негативном ключе. У нас есть историческая память о репрессиях. Все бесконечно изучают литературу тридцатых годов. У всех кого-нибудь расстреливали или кто-нибудь сидел, и никто не хочет повторять эту судьбу. Мне кажется, что в России действует, мне кажется, я не могу говорить, я не была в России 2,5 года, но мне кажется, что там действует очень сильная атомизированность общества. Тебе кажется, что ты один.

И я помню, как чувствовала это. Те 2 недели между началом войны и моим отъездом из Петербурга мне казалось, что я одна понимаю, что происходит. Ты выходишь на улицу, и ты ищешь взглядом глаза каждого прохожего, чтобы спросить: «Ну, ты же понимаешь, что происходит, ты же понимаешь, что за ужас». И ты не находишь этого понимания, и тебе кажется, что ты невероятно один. И даже в кругу друзей как будто бы всё равно чувствуется: «Ну хорошо, ну вот у вас кружок друзей, ну там, ну 10, ну 15 человек, ну 20, дай бог, соберётся на какое-нибудь торжество». Но тем не менее всё равно это не даёт ощущения поддержки и единомыслия, как, например, опять же, это работает в той же самой Грузии, где общество гораздо более сплочённо.

В чём секрет успеха Путина? Почему ему удаётся всех перехитрить?

— Секрет успеха Путина, мне кажется, был в том, что за ним и его друзьями, помощниками, которые ему помогали, стояло огромное количество денег. Просто какое-то бешеное количество денег, которое помогало на каждом этапе их пути и развития. Сначала захватить одно, потом захватить другое, потом захватить третье. Отсутствие какой-либо, искусственно созданное, как это, искусственно созданное пространство, где нет никакой конкуренции, они никого не допускали в этот маленький кружок посвящённых, кроме себя самих. Вот. И таким образом, завладев огромным количеством ресурсов, ну, дальше можно, в принципе, не париться, а просто точечно уничтожать и нейтрализовывать тех, кто пытается им помешать.

Он редкостная змеюка подколодная, которая действительно вывернется примерно из-под всего, из-под чего только можно вывернуться. Как будто бы действительно у нас же огромное количество таких же примеров. Почему там, я не знаю, Муссолини сходило всё с рук, Гитлеру сходило всё с рук, ещё огромному количеству самых разных диктаторов, которые творили вещи гораздо более как бы контрастно жестокие и массовые, сходило всё с рук. Возможно, потому что в каком-то плане, опять же, в очень жестоком, очень дегуманизированном, расчётливом плане для экономики Путин всё ещё страшно удобный. Дешёвое сырьё, какие-то поставки, очень много газа, нефти, угля.

И это всё ещё более выгодно, чем устраивать на территории России какую-то, ну, не кровавую бойню, а отсутствие государства. Потому что, если его убрать, то, в общем-то, я думаю, что никто не очень, никто хорошо не понимает, что именно дальше будет, если убрать точечно Путина, условно говоря, и, может быть, там ещё человек 10 из его ближайшего окружения, то вот как дальше с этим справляться? С ним ещё можно как-то договариваться, его можно как бы чуть-чуть контролировать. И я имею в виду в экономическом, опять же, плане скорее, нежели в политическом. И как будто бы это всё ещё удобнее. Чем непонятно кто.

Война надолго?

— Я боюсь, что да. Я боюсь, что если она не закончилась за первые 9 месяцев, то она будет ещё очень надолго. Я вообще не представляю, когда она может закончиться, когда будут заканчиваться ресурсы у какой-то из сторон, когда будут заканчиваться люди, когда будут заканчиваться деньги.

Когда я жила в Тбилиси в двадцать втором году, в этом весёлом, сумбурном и абсолютно дичайше страшном двадцать втором году, у меня появилась прекрасная мечта, с очень чёткой картиной. Я думала о том, я засыпала с мыслью о том, что я встречу конец войны в Тбилиси. И я очень хорошо представляла себе пространство перед парламентом, куда выходят толпы людей. И это обязательно при свете дня. Ещё мы заливаем проспект Руставели шампанским. Мы обнимаемся, целуемся, и весь Руставели занесён цветами, как будто осенними листьями. Но это множество цветов, потому что все ликуют и все празднуют. Я больше не в Тбилиси и больше этой картинки у меня нет. И в Ереване я себе плохо представляю, где бы я это хотела увидеть. Наверное, на площади Республики. Да, места дофига. Вот как раз-таки это скорее и смущает. Ну, на Руставели перед парламентом места не очень много, поэтому нужно не очень много людей, чтобы заполнить это пространство и создать толпу. На площади Республики чуть-чуть тяжелее. Все полезут в фонтан обязательно, конечно. Да. Да.

Теперь мне очень плохо видится конец войны, правда. Если раньше я его себе представляла, как «всё, война окончена», конкретный один день с полным прекращением огня, то сейчас мне кажется, что будет так же, как война продолжается, очень растянуто, очень затянуто, очень медленно, вот так же будет заключение мира. Очень растянуто, очень затянуто, очень медленно. Медленные переговоры, медленные какие-то договоры, медленное вот это вот всё. Они уже такие, да, я не вижу никаких результатов, я не понимаю, есть ли они. По-моему, их нет. Киев по-прежнему бомбят. Вот, и не только Киев, разумеется. И поэтому представить, что вот есть какой-то один конкретный день, как 24 февраля, только, например, наоборот, 24 августа, день прекращения войны вместе с Днём независимости Украины, очень сложно себе это представить. У меня не получается такая картинка в голове, к сожалению.

Чего вы боитесь?

— Конечно, я боюсь того, что я не успею увидеть некоторых родственников, что их здоровье не позволит им дожить до моего возвращения и даже не возвращения, а хотя бы визита в Российскую Федерацию. Мне кажется, это самое основное. Я очень хочу увидеть бабушку и дедушку, по которым я страшно соскучилась. К счастью, у меня пока ещё все живы из тех, кто был жив на момент моего отъезда. Но хотелось бы их увидеть снова. Хочется, честно, этого я не боюсь, но просто очень хочется, например, чтобы между мной и родителями не было никаких границ. Мама живёт в Грузии, я живу в Армении, папа вообще скитается по миру очень весело, но в целом он живёт в Санкт-Петербурге. И очень хочется спокойно приезжать в Петербург, хотя бы в отпуск, и не бояться того, что это будет небезопасно и со мной что-то случится.

Что даёт вам надежду?

— Надежду мне даёт невероятное количество очень классных людей. Каждый раз, когда мы собирались с нашим коллективом Emigration for Action на какое-нибудь торжество, на какое-нибудь событие, будь то день рождения, просто поход в бар после смены или празднование Нового года, мы обязательно поднимали тост за то, что мы все невероятно рады встретить друг друга, но мы бы отдали все эти знакомства и весь этот замечательнейший абсолютно опыт за то, чтобы не было войны. Я готова на то, чтобы я не познакомилась с сотнею прекраснейших, абсолютно удивительных людей, которых я не знала в Петербурге и в России, за то, чтобы войны не было. Вот то, сколько людей и каких людей готовы бесконечно помогать, сколько открытых людей, сколько умных людей, отзывчивых людей находятся на самом деле с нами рядом на этой планете, в стране, в городе, вообще повсюду. Это даёт невероятную надежду.