Иосиф Гальперин: «Чтобы Россия стала здоровой, нужно всё сломать»

Иосиф Гальперин — российский поэт, писатель и журналист. Стоял у истоков независимой прессы конца 1980–х. Публиковался и занимал ответственные должности в «Русском курьере», «Огоньке», «Общей газете», «Московском комсомольце», «Новых известиях», «Совершенно секретно» и других изданиях. Лауреат премии фонда Артёма Боровика за лучшее журналистское расследование, российской премии «Писатель года–2015», Чеховской премии за прозу, неоднократный призер международного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира».

За неделю до аннексии Крыма Иосиф уехал из России. Теперь живет в Болгарии, где основал Международный союз писателей имени Кирилла и Мефодия. В эмиграции Гальперин пишет стихи и прозу и продолжает остро высказываться о путинском режиме и войне.

Расскажите о себе.

— Я Иосиф Гольперин. Почти полвека работал в журналистике. Для себя, «в стол» или не совсем «в стол», писал стихи, а уже позже стал писать прозу. За неделю до Крыма мы переехали в Болгарию. Мы как бы чувствовали и готовили это место. И теперь живём в Болгарии.

И здесь у меня сбылась мечта. Я стал писать книги—и стихи, и прозу. И за эти годы у меня вышло, ну, я не знаю, не считал точно, но штук 15–20 книг разного рода у меня вышло. В этом году, вот к моему семидесятипятилетию, мои друзья в Болгарии издали вот такую книжку «Избранная Болгария» . Это не только потому, что избранные стихи, а это потому, что мы избрали для жизни Болгарию. Поэтому книжка называется «Избранная Болгария». А в Берлине у меня вышел вот такой толстый том: «Почти полное собрание стихов». Вот так вот.

Вот чем я занимаюсь. Кроме того, есть общественная работа. Общественную работу мы уже с семнадцатого года основали в Болгарии. Называется Международный союз писателей имени Кирилла и Мефодия.

Вы застали расцвет независимой журналистики в России. В каких изданиях вам удалось поработать?

— В журналистике моё самое большое достижение, я считаю, это когда мы с 89 по девяносто первый год выпускали одну из первых вообще независимых газет. У нас был еженедельник «Русский курьер», и у нас было всего 25 человек. Я был ответственный секретарь. Я делал модели этого, а потом заместитель главного редактора.

К девяносто первому году у нас был тираж 150 000. То есть мы примерно одновременно с «Коммерсантом» и «Независимой газетой» мы начали это дело. Но и у «Коммерсанта», и у «Независимой газеты» были богатые спонсоры, а у нас всё крутилось на нашем обороте. Мы выпускали газеты, продавали их и могли работать дальше. Но в девяносто первом году, когда рухнул рубль, в конце девяносто первого года, в начале девяносто второго, это всё рухнуло и у нас вместе с рублём. И газета два или три номера выпустила только в девяносто втором году. И после чего мы стали разбредаться, искать.

Многие наши авторы потом стали большими начальниками в демократической России, а мы, значит, стали искать себе работу. Я работал вот тогда в «Огоньке» после «Русского курьера». А после «Огонька» я попал в «Московский комсомолец». Работал в «Московском комсомольце» в отделе расследования. Вот тогда я впервые стал работать в отделах расследования. Они меня привели сначала в «Новые известия» и в этот же отдел. А потом, когда «Новые известия» «скукожились», я стал работать в «Совершенно секретно». И эта работа продолжалась с 2002 года по 2009 или десятый. Вот столько лет. Это самая такая длительная моя работа была в Москве.

Какое из своих журналистских расследований вы считаете самым успешным с профессиональной точки зрения?

— Я получил в своё время премию фонда Артёма Боровика за расследование судьбы таможенного генерала, который на Дальнем Востоке руководил всей таможней Дальневосточной и который раскрыл сеть беспошлинной доставки товаров из Китая прямо на склады ФСБ. Он в то время за год собрал 14 миллиардов рублей таможенных пошлин. После этого его посадили на 7 лет. После того как я об этом написал, его, ну, половину срока выпустили. Вот это вот моё вот такое достижение со знаком плюс. Это было в «Совершенно секретно».

И было потрясение. Я не могу сказать, что это достижение. Это я писал из Беслана о той трагедии, которая произошла. Вот я писал сразу после этих событий. Я был там на следующий день. И это был мой очерк, были очерки моих товарищей. Мы сделали книгу, всё, что мы написали, мы собрали. И газета «Совершенно секретно» в то время была демократическая и принципиальная. И она собрала эту книгу. И я помню на презентации через год этой книги в Беслане, когда нас представляли в зале среди жителей Беслана. Когда назвали мою фамилию, зал встал и аплодировал. Вот это вот главное, что у меня было в жизни. Это самое большое потрясение.

Вы верили в то, что протестное движение, инициированное Алексеем Навальным, могло привести к смене режима и предотвратить войну?

— Вы знаете, я участвовал в этих митингах на Болотной там и прочее. Мы ходили, смотрели, и нам хотелось верить, что эти митинги на что-то повлияют. Я ездил в Киров и писал расследование для журнала «New Times» по первому уголовному делу Алексея Навального. Я прочитал 79 томов этого дела и не нашёл для уголовного преследования ни строчки законных возможностей, но он был осуждён.

Я разговаривал с Алексеем 2 часа. Он вёл себя абсолютно корректно. Он не старался меня «перевербовать», так сказать, на свою сторону, чтобы я был его ярым сторонником. Он меня спрашивал, что я там увидел. Вот по такому-то вопросу. По такому-то вопросу. И он как бы подтвердил моё мнение. Он сам как юрист мне очень понравился. Это был примерно десятый или одиннадцатый год. И вот с тех пор я увидел, что бесправие будет торжествовать в России.

Несмотря на любые протесты и любые митинги и любые демонстрации и прочее, прочее, а призывать публику, народ и политических деятелей, политические партии к борьбе не только словесной, я себе допустить этого не мог и сейчас не могу. Когда не мог по причинам, потому что я не видел положительных никаких программ, ради которых стоило идти куда-то против, а сейчас не могу. Ещё и потому, что я нахожусь вне России. И раз я сам не могу в этом участвовать, то бессовестно с моей стороны к этому призывать.

Но другого выхода я не вижу. Мы видели, к чему привёл мирный протест в Беларуси. К чему он привёл? В России сразу мирный процесс вызывает репрессии. Вот чтобы их преодолеть, нужна нужны встречные контр-какие-то действия. Вот же это простая логика. В Беларуси никто не стал противостоять. Вот и поэтому он заглох.

Более того, я же был в своё время в 2004–2005 году. Я был на Первом киевском майдане. Это был мой первый опыт такого активного противостояния государственной машине. Я смотрел, я разговаривал со всеми политиками и с людьми Тимошенко, с вице-премьером Бессмертным разговаривал и разговаривал с людьми Ющенко, разговаривал с людьми Януковича, с депутатами Верховной Рады из Донецка. Я съездил в Донецк, посмотрел там и вышло три больших моих материала политических в «Совершенно секретно» о том, как народ сам выстраивает свою стратегию. Он заставляет политиков принимать те или иные решения. И это потом, спустя, как мы видим, 10 лет, повторился этот Майдан. И у них получилось, но это получилось не потому, что они с оружием, а потому, что когда против них применили оружие, они остались стоять.

И это мне напомнило о том, как мы в девяносто первом году стояли вокруг Белого дома в августе. Мы там провели все 3 дня. А наша газета «Русский курьер». Мы её печатали на под копирку, так сказать, и расклеивали по всем станциям метро, и слова Ельцина, и слова депутатов мы доносили до москвичей. Это был наш вклад. Вот такого вклада в России никто теперь сделать не сможет. Он сразу загремит, как минимум загремит. И поэтому я не знаю, что можно предложить.

А что касается полномасштабной войны, то мы были в ней уверены, грубо говоря, что она будет. Не только потому, что был четырнадцатый год, был Крым, был Донбасс, где те люди, которых я там видел в Донбассе, стали друг против друга уже с оружием. И у каждого была своя правота. Вместо того, чтобы договориться, им договориться не дали, и прежде всего им не дали договориться российские политтехнологи и российские силовики.

Я точно знаю, что перед вторжением в Украину четырнадцатого ещё года на Старой площади в администрации президента так называемых оппозиционеров Киеву собирали—депутатов, активистов, силовиков, так называемых титушек, да,—их собирали и инструктировали. Всё шло в никуда. Вот это подзуживание, эта кровавая будущая борьба была спровоцирована Москвой конкретно Старой площадью. Это я знаю точно, потому что мне эти люди, которые там участвовали в этих разговорах, мне это рассказывали тогда.

И вот уже здесь, когда мы были в Болгарии, больше чем, ну, почти за год до начала вторжения, я написал стихотворение маленькое, без рифм, без ничего:

«Как вы жили перед войной? Ждали войну. Что вы делали перед войной? Ждали войну. Что хорошего было перед войной? Ждали войну. Почему была война? Ждали войну.»

Вот такое стихотворение, оно было опубликовано в, называется, «Альманах живой литературы» в Санкт-Петербурге. Он издаётся. Оно было опубликовано до начала войны.

А когда началась война, я быстро собрал публицистические свои статьи и стихи на эту тему и написал новые. Одно и два стихотворения у меня были опубликованы сразу в течение месяца в Германии, в Израиле, в США, на русских площадках—антивоенные стихи. Потом в Германии в издательстве «Семь искусств» вышла моя книжка, которая так и называется: «Ждали войну». Это было именно в двадцать втором году ещё. И спустя несколько месяцев вышла книжка публицистики, которая называлась «Хроники позора». Вот это, так сказать, мой вклад в борьбу с этой войной двадцать второго года. А потом я продолжал эту тему. Вот в этой в моей большой книжке практически вся книжка «Ждали войну» вошла.

В вашем стихотворении слышатся безысходность и бессилие. Вы считаете, что этой войны нельзя было избежать?

— Можно. Есть очень, я об этом писал, можно было предотвратить. Для этого есть очень хороший инструмент. Он применялся в последний раз 230 лет тому назад. Называется «табакерка», когда российская элита в конце XVIII века оказалась очень недовольной бредовыми идеями и бредовым поведением императора Павла I, Павла Петровича, то они составили заговор, и его ближайшие влиятельнейшие соратники его задушили и убили табакеркой. Вот если бы этот инструмент был применён, то не было бы никакой войны.

Работая журналистом, вы не раз бывали в местах конфликтов. Где было страшнее всего и что вы узнали о природе человека?

— Ну, во-первых, вы сказали эти два слова, вы уже сказали, это бессилие и безысходность. Это во-первых, потому что я был, ну, в Ингушетии, ну, там видел конфликт из Чечни, да, я был в Беслане. Ну, самое страшное, что было в моей жизни, это я ходил по пеплу сгоревших детей. У меня кроссовки были в этом пепле. Вот это самое страшное, что я могу сказать.

А ещё меня поражает постоянное бессмысленное стремление развязать войну. То есть оно на наших глазах это всё длилось, начиная с конца восьмидесятых годов в Армении, Азербайджане. Я был в Баку. Это было потом в Чечне, понимаете, была такая депутатская группа, так называемый Союз. В неё входили потом деятели, которые участвовали в развязывании войн всяких потом. А сначала их задача была не допустить настоящей перестройки и создать каждый и каждый из них создавал себе свою уютную маленькую империю. Кто-то в Абхазии, кто-то пытался в Татарии, кто-то пытался в Башкирии. Вот это была такая группа. Это раз.

Во-вторых, я бывал в Узбекистане, например, и видел, как те люди, которые говорят, что «своих не сдаём», что «русских мы в обиду не дадим», легко продавали русских в Средней Азии. Я видел это в Таджикистане. У меня оттуда люди приехали и мне рассказывали, как они. Я видел это в Узбекистане. Как было в остальных республиках, я не знаю. В Казахстане как-то избежали этого.

Все эти мачо-силовики, которые стоят за русские интересы и за империю, на самом деле иногда оказываются продажными людьми. Как я когда был в Ташкенте, например, выяснилось, что тот юрисконсульт, который защищал, должен был защищать интересы русских, российских граждан перед узбекскими властями, был работником узбекского КГБ. Его посадили, когда использовали. Такая история.

Откуда, по-вашему, в людях стремление развязывать войны?

— Любая мысль о войне, пущенная в ход, гипотетически даже, она упрощает человеческую жизнь, она выносит её за скобки. И цели любые—там государственные, национальные, родовые, какие угодно—становятся важнее, сильнее, чем человек. Вот с этого момента происходит примитивизация, происходит впадение из цивилизации в архаику. И я бы сказал, по большому счёту, люди становятся не вполне людьми, а те, кто защищается, испытывают двойной гнёт.

Я был в Израиле и видел это тоже. С одной стороны, это агрессия, которая идёт на тебя. С другой стороны, это внутри себя ты должен вырастить противостояние агрессии. И недаром так называемый посттравматический синдром существует, да, почти у всех, кто прошёл войну, потому что это античеловеческое дело, и все, кто ему вынуждены предаваться, они от этого страдают. Ну, не считая тех, у кого просто нет мозгов. А таких тоже хватает, но они хуже воюют в современной войне.

Больше всего моих военных, так сказать, конфидентов было в Абхазии, начиная с мальчика. Это была первая годовщина освобождения Сухума. Я приехал, узнал, что я из Москвы, и говорил: «Привет», а мне пограничник винтовку подарил. Мальчику где-то лет 13–14. Вот мальчик с винтовкой. Было очень неприятно. Очень неприятно было слушать рассказы абхазцев, которые показывали, как вот в эту трубу под насыпью, где река была, загнали грузины, грузинские гвардейцы Шеварднадзе, загнали людей и всех убили. Там 40 с чем-то человек погибло. А потом эти же люди мне рассказывали, что Шамиль Басаев—это чеченский командир, который, в общем, во многом спас Абхазию, под командованием которого была Конфедерация народов Кавказа. Вот они на базе Шерах—это база ГРУ когда-то была, а ввиду противника. Противник смотрел с другой стороны речки в бинокле. Всё. Играли в футбол головами двух убитых таких же гвардейцев. Понимаете? Да? То есть Басаев не потому, что он зверь, а он стал зверем, потому что хотел успешно воевать. Вот. Вот это всё вот что происходит на войне с людьми.

У вас есть строчка «не все люди люди». Что вы вкладывали в эти слова?

— Я написал её в девяностом году. Я написал в девяностом году, когда понял, что люди примитивно следуют за инстинктом в своей массе и не хотят никакого управления со стороны более высоких ступеней сознания, своего или чужого, культуры—это неважно. Это всё более высокие степени сознания, чем инстинкты. А люди не хотят этой сложности, они хотят быть примитивными. Вот об этом я написал. «Не все люди люди»—это большое стихотворение, на самом деле, оно раскрывает эту тему. Да.

Как вы оцениваете шансы России на демократические изменения после совершённых ею преступлений в Украине?

— Ну вот вчера в Берлине я разговаривал с одним очень умным человеком, историком, политическим философом, которому 87 лет. И он мне сказал: «Вы знаете, был такой русский философ, русский историк Владимир Вейдле». Он написал когда-то: «Россия не удалась».

Я не могу сказать, что эта железная формула справедлива на все железные 100%. В истории, в жизни бывает всякое, и мы не знаем, как повернётся вообще весь мир, в котором таких вот неудавшихся сообществ становится всё больше и больше. И более того, даже их уход от голода и холода их не делает более человечными. Рядом с ними живут такие же люди, как они, которые не разделяют этого, а они их убивают.

Ну, это мы видим, например, в Иране. Мне больно смотреть на Иран, поскольку страна великая, одна из немногих великих стран в истории человечества, в которой было много всего намешано. И вот она выходила уже к современной цивилизации. И вот эти вот фанатики религиозные её отбросили в дыру, в которой она никогда не была. Она никогда такой не была. Эта страна Персия. Хоть там и убили в своё время фанатики нашего любимого Грибоедова, но это был приказ шаха. А здесь они пытаются вырастить весь народ такой. Вот это такие вот мои уроки из наблюдения.

Но при этом я видел людей, прошедших войну, которые сохраняли не просто здравый смысл, но и, я бы сказал, одно из основных качеств ныне модных,—эмпатию. Они, например, в Абхазии, я видел политиков, в частности президента, с которым мы очень, очень хорошо общались, Александр Анкваб тогда был, который сочувствовал своему народу, который пытался что-то сделать, хотя ясно было, что это очень сложно, который пытался что-то сделать, а он прошёл войну, он командовал войсками в самые сложные моменты этой войны с гвардейцами Шеварднадзе.

Ну, я видел, не знаю, видел ребят из Армении, которые прошли войну, и тоже они остались людьми. Видел ребят из Азербайджана, они тоже прошли войну и остались людьми. И если мы посмотрим «Три товарища» Ремарка, мы выросли на этой книге, наше поколение, там люди остались людьми. Да, это, конечно, даёт надежду, безусловно.

И вы знаете, я читаю каждый день, каждый день на русском языке, естественно, но читая представителей Украины, Белоруссии, Израиля, России оппозиционной, России культурной и так далее, и так далее. И вижу, что у них есть общее. Общее у них как раз сложный мир, многоцветный мир, он более добрый. Они как раз стремятся преодолеть эту войну.

У меня есть контакты непосредственно в Украине с родственниками, с друзьями моих друзей. Они очень тяжело переживают это дело. Бывает паника, бывает истерика. Но я как могу пытаюсь поддержать. И у меня в Украине вышло, ну, я не знаю, ну, можно книжку собрать в их изданиях. Опубликовано на русском языке. Это одно опровергает бредни, что там борются с русским языком. Никто там не борется с русским языком. Все борются с империалистами, носителями русского языка. А они могут быть военные и невоенные. А вот с самим русским языком я не замечаю, что он слабеет, потому что огромное количество замечательных текстов. Я вижу два-три или четыре альманаха, которые я видел на русском языке, там рядом тексты русские и украинские, они достаточно сложные. Тексты, их позиция очень сложная, потому что идёт война, и люди боятся за себя, боятся за своих близких, за свой народ и боятся за справедливость и борются, в том числе, с коррупцией и так далее, и так далее. Это всё богаче, чем с криком «Банзай» бросаться на пулемёт, понимаете?

И я знаю людей, которые женщине, допустим, 50 лет, она пошла оператором дрона и воюет. Понимаете, это не просто так, это поступок. В своё время мы здесь, в Болгарии, принимали украинских беженцев первых и помогали им как-то устраиваться. Когда мы были в Бельгии на фестивале «Эмигрантская лира», то там съездили в городок, в Намюр, где живут украинские беженцы. Я перед ними выступал, и мои стихи им, ну, были по душе, скажем так. И это тоже ведь люди, пережившие войну, значит, тоже они что-то чувствуют.

И не просто так. И они не разделяются на чёрных и белых, а они видят мир многоцветный, но при этом сохраняют убеждённость и сохраняют, ну, я бы сказал, основные человеческие понятия. Вот так, моральные, этические, нравственные. И то же самое было и в Израиле. Да. В Израиле тоже я отдал туда стихи в альманах. И тоже они вышли, разговаривал с этими людьми. Люди, которые всегда живут под бомбами. Сегодня одни бомбят, завтра другие. Там одни такие ракеты, другие.

Мы объехали. Наша внучка там вот рядом с нашей внучкой упала ракета. Очевидно, у неё был слепой кот, и она этого слепого кота спасла. Я написал «Балладу о слепом коте» у меня есть. И она сейчас туда опять вернулась. Она опять в Израиле, потому что те люди, которые там пережили эту войну, ей очень нравятся, ей близки по отношениям, по бесстрашию. Вот есть вот такие плюсы.

И я думаю, вот тут некоторые говорят о будущем России. Я думаю, что будущее России совершенно не обязательно в самой России. Что будущее России может быть просто в русской культуре, а русская культура с миллионами людей, живущими по всему миру, она живёт и развивается. Я помогаю, вот в нашем этом союзе писателей мы как раз этим и занимаемся.

Как российское общество оказалось в ситуации, при которой война стала возможной?

— Ну, во-первых, оно трусливое, во-вторых, оно не умеет защищать, осознавать и защищать свои интересы. Когда-то я был экономическим обозревателем и примерно представляю себе экономическое рабство, в котором находится большая часть российского населения. Поэтому осуждать его за трусость и непротивление царю-батюшке, я не могу.

Царь-батюшка сделал всё так, что или ты бюджетник, то есть впрямую зависишь от государства, или ты работаешь на кого-то из поставленных над тобой силовиков, которые вроде бы как бы бизнесмены. Они сказали, что никакие не бизнесмены, а просто, как это говорится в тюремной среде, «смотрящие».

То есть, если бы в России была реальная экономика и реальная опора сознания людей на эту экономику, то у России было бы больше шансов. А сейчас, чем дальше, тем больше получается, что всё, что есть сейчас в России, надо сломать, что ничего там здорового быть не может. То есть могут кто-то там вышивать крестиком. Очень здорово. Или там писать картины, очень здорово, но это не является экономической основой жизни страны, общества и народа. Вот об этом надо думать.

А то все, секунду, сразу скажу, все те большие достижения экономики, которым хвастается официальная пропаганда, не стоят ни копейки. Это всё враньё, потому что это не экономика, а производство орудий убийства. А всё остальное идёт из Китая. То есть таким образом Россия хочет или не хочет становится колонией Китая.

То есть вы считаете, что когда российский военный корабль затонет, у страны не останется светлых перспектив?

— Значит, во-первых, хочу сказать, что где-то в семнадцатом, в восемнадцатом году я написал стихотворение, которое начинается: «Корабль утонул, а крыса плывёт и плывёт».

Я уверен, что при нашей жизни мы не увидим никакого света в конце, потому что, допустим, произойдёт смена режима, допустим. Но смена образа жизни—это гораздо более тяжёлая вещь. Смотрите, в девяностые годы произошла смена режима. В девяностые годы, грубо говоря, была возможность свобода для тех, кто хотел. Мы же вот сделали своё дело, свою газету из ничего. Мы ни у кого денег не брали, мы ничего не приватизировали.

Но выяснилось, что откат назад, а всегда есть, всегда есть откат назад. В данном случае, в случае с Россией, был утяжелён двумя факторами. Вот сейчас будет свобода, и эти два фактора останутся. Первый фактор—это имперское сознание, когда государство важнее человека. Это решающий фактор. Второй фактор, исходящий из этого,—это огромная непроизводительная экономика принципиально, которая работает только на государство, чтобы государство богатело, грубо говоря.

Да. Посчитайте, сколько мужчин в целом в России занято или войной, или охраной, или судебно-правовой системой, или работает в ФСИН. Какой процент населения этим занимается? Сюда же мы включим с вами чиновников разного разного уровня, да? Сюда же и мы включим управленцев в коммунальной системе, которые на самом деле имитируют работу. Ничего они не делают, делают конкретные дяди Васи, которые ходят с ключом и так далее, и так далее.

И мы увидим, что большинство населения России ничего не производит. В принципе, ли вы хотите, чтобы когда ему дали свободу этому населению, оно бы вдруг ни с того ни с сего что-то бы начало производить? Нет, оно должно сначала побиться друг об друга. Они должны сначала понять, что от них самих зависит. Будет что-нибудь произведено или не будет, будет что-нибудь в состоянии или не будет. Потому что больше продавать нефть и газ, а также алмазы, лес и так далее, уже не получится. Это всё товары испорченного уходящего спроса. А спрос на палладий и прочие элементы, необходимые для высоких технологий, способен удовлетворить, ну, 1% населения России. Остальные что будет делать? Их охранять, их стрелять. Что оно будет делать?

К сожалению, надо говорить об исторических масштабах, потому что за историю человечества было достаточное количество стран, империй, национальных образований, которые сначала собирались в кучку, потом разбегались, потом опять собирались и ходили по кругу друг с другом воевали. Больно то, что всё это находится на таком этапе, когда вот-вот глобализация должна была привести к обратному, должна была привести к сплочению человечества к общей цели. А общая цель—это её сформулировал ещё Константин Эдуардович Циолковский—к звёздам. Надо работать над этим, потому что это пока есть такое окно.

Пока относительно спокойна вселенная вокруг нас, мы должны организовать какие-то себе площадки на тот обязательный случай, когда погибнет земля, солнечная система и так далее, и так далее. Ну вот человечество видело все эти переходы, случайные коалиции народов и потом разбегания, и всё это уже было. Жалко, что это происходит не на том уровне, на котором мы сейчас могли бы быть. Потому что, если читать краткие резюме нобелевских лауреатов, то мы могли бы достичь уже в ближайшее время очень многого.

Когда мне говорят, что всегда всё плохо было, всегда, всегда человечество ходит по кругу и ничего хорошего не получается. Я говорю: «Ребята, а сколько лет жили кроманьонцы в среднем? А сколько лет в среднем жили наши отцы? Я уже больше прожил». Вот это вот критерий достижений человека, человечности и человечества всего в целом. Вот эти критерии надо смотреть.

В своих текстах вы часто размышляете о патриотизме. Как за последние годы изменилось для вас понятие родины?

— Есть всемирно известна формула, что «патриотизм — это последнее прибежище негодяев». Я не понимаю патриотизма. Я понимаю любовь к тем людям, которых я видел в России. Я объехал, наверное, 200 городов в России. Я видел огромное количество людей, безумно интересных. И я с теми, я бы сказал, политологами, околополитологами и прочее, спорю, некоторые перестали со мной разговаривать, которые считают, что в России, в принципе, не может быть хороших людей.

Да, может быть хорошие люди. Просто они должны заниматься другим. Просто нужно дать им такую возможность. И более того, не просто возможность, а отнять другие возможности. Не давать им спать на ходу, не давать им бандитствовать и воровать. Вот где-то вот так. То есть надо всё строить сначала.

В России у нас была подруга с моей женой, её звали Валерия Ильинична Новодворская. Вот была такая у нас подруга, и она говорила, её оптимизм социальный, хотя она была гораздо более радикальная, чем мы всегда с самого начала. Она говорила, что было же в России Псковская республика и Новгородская Республика, которые были в чём-то даже более развиты, чем Ганзейские другие города-республики. То есть это дело не в национальном характере. Это всё бред про национальный характер. Дело в национальном воспитании. Вот что.

Национальное воспитание—это ведь не только чему в школе учат, это чему тебя жизнь учит. А жизнь учит не высовывайся, иди работать охранником и так далее. Вот чему жизнь учит. Вот это национальное воспитание и есть.

Почему вы выбрали для жизни Болгарию? Чем вам близка эта страна?

— Мы не выбирали страны, мы её увидели. Мы приехали в гости к друзьям. Это был десятый год, по-моему. Это был Новый год на десятый год. Вот так, 15, больше 15 лет назад.

Это сейчас мы можем ездить на море. Нам это может быть интересно, может быть и интересно. Но поскольку мы к тому времени видели всякие моря и всякие приморские страны, и более чистые, чем Чёрное море, скажем так, море нас оно не заинтересовало бы, но нас заинтересовала вот эта горная часть, которая называется болгарская Македония, которая называется Юго-Западная Болгария. Она находится за хребтами. Она спрятана, там уникальная природа, уникальная фауна и флора.

Мы до этого жили, ну, в Москве сколько много лет, и мы учились в Москве, жили в Москве, считали себя горожанами, а увидели, что можно жить в горном селе, уважительно общаться с людьми, которые говорят на другом языке, у которых совсем другая жизнь, чем у тебя. Но они люди. Они люди, потому что всё делают по-людски. Они не делают ничего по злобе.

В Болгарии, я когда-то сказал по этому поводу, что напоминает Кавказ без агрессии. У нас дети под окном, чужие дети, приезжающие в деревню из городов на праздники, обязательно приезжают к своим бабушкам и прабабушкам. Вот они играют. Никто не бегает с пистолетами, пулемётом. Что угодно, они с фейерверками будут бегать, с мячиком. Но чтобы друг друга целиться и стрелять, они не будут. У них этого нет. Это, я считаю, самое дорогое, что мы встретили в Болгарии.

Ну и плюс красота, плюс дело, которым мы никогда не занимались. Это наш участок. У нас там соток 10, наверное, не больше, но у нас там деревья любых видов. У нас там фрукты вкусные. У нас там виноград, я сам делаю вино. Вот сейчас приеду, открою бочку, посмотрю, как оно там живёт без меня. Через месяц оно будет готово. Да. И в январе у нас будет своё слегка игристое белое вино. Ну, можно сказать, шампанское. Мы же не укрепляем его ни с чем, никакими средствами, ни химией, ни обработкой, ничего. Но потом оно через полгода становится уже чуть-чуть бродящим немножко. И тогда мы его перегоняем в ракию. У нас своя ракия на разных наполнителях, так сказать, на, может быть, на можжевельнике, на ежевике, на ореховых скорлубках и так далее, и так далее. Видов 10, наверное.

Вот, живём, я каждое утро стараюсь что-нибудь писать. Я каждое утро что-нибудь обязательно пишу. Это дисциплинирует не только голову, но и сердце, я думаю. И мы ходим, преодолевая болезни, мы ходим иногда по полтора часа, по 2 часа в горы. Вот это нас, этим нас привлекла Болгария.

Чего вы боитесь?

— Во-первых, у меня в России есть родственники. Я этого боюсь. Что им будет плохо из-за меня. Второе, я боюсь, когда всё начнёт рушиться, они не смогут выбраться.

За тех детей, которые у меня та половина, которая выросла, тоже уже взрослые. И они успели выехать сразу после войны, после начала войны. И они живут не в России. За них я не беспокоюсь. Они умные, работают, что хотят, то сделают. Их уже мои внуки учатся в школах. Они будут учиться, они знают много языков уже. Дети, маленькие дети, как маленькие младшие, лет 15, так примерно уже.

Я за них не боюсь, а боюсь за тех, кто остался в России. А за себя я абсолютно не боюсь ничего. Я что я сделал, я собрал вот эту книжку. Вот в Питере у меня вышла книжка прозы недавно, в прошлом году. Ну вот в ближайшее время я сделаю ещё одну книжку прозы. Я ничего не боюсь, это не пропадает. Ко мне каждый день заходит, я смотрю по страницам своим, ну не меньше 100 человек. Что мне бояться? Я живой, они заходят. Меня не будет, они будут заходить.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю лучше писать, чем я пишу сейчас. На самом деле, я только ближе к старости стал понимать, как надо писать, что надо писать, как переходить от одной мысли к другой, чтобы не провисало ничего, чтобы красивости не было, а результат был бы красивый, внутри себя красивый.

У меня есть друг, я считаю, лучший русский поэт. Это Иван Фёдорович Жданов. У него куча премий в России. Его перевели на 28 языков. Это мой друг с первого курса университета. Как-то мы с ним говорили о чём-то. Он сказал: «Ну ведь просодию нам нам не надо подробно с ним выяснять, что каждый имеет в виду, но мне дал, что я на верном пути, что просодию надо видеть, чувствовать, соблюдать и развивать». Просодия—это свойственная каждому отдельному языку своя звуковая гармония.

Вот что заставляет находить не банальную истину, поскольку в языке всё связано, все образы связаны. Если ты идёшь по звуку и не банально, то ты обязательно придёшь к тому, к чему-то новому, чего ты не знал. Вот, скажем так. И это будет новый смысл.