Галина Наумчик: «Пока жив дракон — будет идти война»

Галина Наумчик, беларуска,  в прошлой жизни — журналист. Сейчас — лицензированный экскурсовод в Праге. Поговорили с ней о том, почему Чехия так сильно помогает пострадавшим от войны украинцам; может ли Лукашенко, которого она знает еще со времен, когда он не был президентом, сильнее вовлечься в войну против Украины; какую из исторических эпох ей напоминает нынешняя (спойлер – Тридцатилетнюю войну). Галина живет в Европе давно, однако готова вернуться на родину сразу после смены там власти.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Галина Наумчик. Кто я? Я человек XX–XXI века. Я журналист тоже XX–XXI века, человек, который прожил смену эпох, рождённый в Советском Союзе в Беларуси. Я белоруска, меня воспитывала семья как белоруску. Мой первый родной язык всегда был белорусский. Мы себя дома всегда считали белорусами. Никогда мы не говорили: «Мы русские» или «мы советские».

И первый мой рабочий язык в моей основной профессии в журналистике всегда был белорусский язык. И я могу сказать, что да, я человек XX века, но изменения этого XX века, которые проходили в моей профессии, в моей жизни вместе со мной, они для меня, как для, наверное, очень многих теперь с промытыми пропагандой мозгами, совсем не про то, что «вот это возвращение в Советский Союз, это какая-то радость, счастье, мы должны всех объединить». Ничего подобного у нас не было.

Я работала в девяносто первом году, когда случился путч, и уже понятно было, что страны всего Советского Союза расходятся. Я была аккредитованным журналистом в Верховном Совете Республики Беларусь. Я была участником всех этих событий. У нас это были самые радостные дни в жизни, когда наша Беларусь получала независимость и свою государственность. Я не случайно об этом говорю, потому что период моей жизни с девяносто первого по девяносто шестой год – это самое лучшее время.

И когда мне говорят: «Девяностые – это ужасные годы», да, у нас тоже были дефициты какие-то, но это были самые счастливые годы, на самом деле, в моей и в биографии, и в личной жизни, и в жизни моей страны. Вот поэтому, да, я журналист, я журналист белорусский, и с моей точки зрения я человек западного мира, потому что среди моих коллег, а их было достаточно много – наш факультет журналистики в Минске выпускал каждый год 50 журналистов. И вот эти 5 лет – это практическая такая база знакомых и знакомств от первого курса университета.

Этим людям в девяносто пятом–девяносто шестом году режим Лукашенко предложил очень хорошие зарплаты и очень хорошие карьерные возможности. И я была среди тех, кто отказался от этих возможностей. Я помню, когда мы на первом курсе только начинались лекции профессиональной, нам было сказано, что «имейте в виду, что вы вторая профессия по древности после проституции». И это, конечно, такая профессиональная шутка была, но в любых условиях, с моей точки зрения, человек должен оставаться человеком.

И у меня вот так складывалась моя биография, что я пыталась остаться журналистом с какими-то моральными принципами. И даже когда эти моральные принципы передо мной поставили выбор: профессия или нет, то я выбрала очень близкую профессию к моей основной, потому что теперь я гид–экскурсовод. И когда я на свои первые экскурсии пригласила коллег, всех журналистов своих знакомых, то самую лучшую рецензию на эту экскурсию я услышала: «Это просто так круто 3 часа говорить без промптера». И на самом деле это был самый большой, наверное, комплимент за все вот 11 лет моей работы гидом–экскурсоводом. С моей точки зрения, это как бы продолжение моей профессии, но при этом я придерживаюсь свободы. Свобода – это очень важно всегда было.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Она не могла не повлиять на любого адекватного человека, особенно человека, живущего в свободном мире. Но у нас был двадцатый год в Белоруссии. Мы этот двадцатый год пережили, когда люди вышли на выборы, когда выбрали совсем другого президента, когда по отношению к мирным демонстрантам применили дикое насилие.

Просто это были несколько самых ужасных дней вообще в моей жизни за последние годы. Это буквально мы не спали неделю. Это был шок. Мы просто консультировались с психологами. И вообще всё, что случилось потом после двадцатого года: массовые миграции, избитые люди, которые здесь оказались в Чехии, в Праге. Я брала их на экскурсии. Мы с ними просто… Ещё были люди на костылях, которые не могли ходить. Ещё люди были с выведенным кишечником наружу, которым этими резиновыми пулями… Был парень на экскурсии, которого обстреляли резиновыми пулями, и у него взорвался живот. Он буквально ехал в такси и кишки держал руками.

И это был такой шок. И этот человек, который вот был, мы видели его на этих кадрах, кадрах независимых агентств. И я говорю, после этих избиений с переломами на костылях они оказались в Праге, и мы потихонечку с ними тут пытались вместе с психологами. То есть для меня война реальная, она начиналась в двадцатом году. Она начиналась вот этим кровавым насилием, которое пережили абсолютно неожиданно люди.

И там был такой ещё один шок, что этот ОМОН, который избивал, да, теперь уже говорят, что, возможно, это какая-то российская «Альфа» была введена и так далее. А у нас тогда было ощущение, что это белорусы убивают своих белорусов. И это был невероятный шок. Потом, когда случилось нападение на Украину, это был приблизительно такой же шок, что русские стали убивать украинцев.

То есть я не могу сказать, что для меня это был такой шок, наверное, как для большинства моих небелорусских знакомых, потому что как-то вот всё-таки этот голос крови, он всё-таки говорил нам. Наших было так жалко просто до слёз, невозможно. И украинцы, они стали как бы следом. Это опять стали свои, которых продолжают убивать. Я теперь с трудом могу про это говорить.

Чехия приняла более 400 000 беженцев из Украины. В начале XX века чехи помогали русским эмигрантам. Такое сочувствие к чужим трагедиям можно как-то объяснить историей Чехии?

— Современные условия – это солидарность чуть-чуть на другой базе, чем та солидарность или там, можно сказать, демократическое спасение вот времён Масарика после 1918 года. Не только русской миграции, но и Рады Белорусской Народной Республики. Здесь в Праге у нас два президента похоронены на Ольшанских кладбищах.

У нас и знаменитая поэтесса, белорусская Лариса Гениуш, она здесь тоже получила убежище. Ну, можно сказать, что это Цветаева наша белорусская, да. И вот это правительство в изгнании белорусское, оно находилось тоже в Праге и в Чехословакии. Но сегодняшняя ситуация – это другая солидарность.

Я знаю, когда мы в девяносто шестом году уезжали в политическую миграцию из Беларуси, у нас как раз разные были встречи, в том числе в офисе президента. Разговоры шли о том, что: «Ну вот теперь только устанавливается демократическая Россия, только вот эти все демократические нормы». Ельцин там идёт на вторые выборы, мы не хотим допустить коммунистов. Вот очень осторожно с разными там демократическими лидерами, так, очень внимательно.

Но все подписанты Хартии 77, все выражали солидарность и поддержку в борьбе против режима Лукашенко, который устанавливается. И это, ну, вот прямо было видно, как ожесточение этого режима, усугубления вот этих диктаторских его замашек – это как раз девяносто пятый, девяносто шестой год: ликвидация Центральной избирательной комиссии, смена конституции и так далее.

Мы всегда находили и в Польше, и в Чехии, и в других странах всегда люди, которые выступали против вот этого ужесточения диктатуры, всегда находили солидарность и поддержку. И всегда подписанты Хартии, в том числе Вацлав Гавел, всегда встречались. Он лично встречался с Василём Быковым, которого Лукашенко, собственно, изгнал из Беларуси. И в последние годы там даже лишили его прописки в собственной квартире.

А Вацлав Гавел личным распоряжением предоставил ему, Василию Быкову, возможность получить все документы в виде на жительство в Чехии и так далее. И всегда нам говорилось, что: «Мы жили в подполье после советской оккупации, мы всегда поддержим, мы всегда понимаем».

Так что современная вот эта солидарность, с моей точки зрения, она связана с тем, что Чехословакия с шестьдесят восьмого по восемьдесят девятый год она прожила жёсткую оккупацию без сопротивления. И где-то у народа, у чехов, это было какое-то обязательство перед украинцами помочь их спасти.

Потому что в первые дни войны мы видели растяжки – прямо простыни в буквальном смысле, на которых написано: «Русский Иван, иди домой, оставь Киев в покое» и так далее. То есть это было время, когда чехи вспомнили свою оккупацию. На самом деле обнародованы цифры: 6 880 танков было введено на территорию Чехословакии за несколько дней. Буквально армия, несколько армий, которые сюда вошли – это 750 000 человек. 750 000 просто введено было моментально в течение нескольких дней. Эта оккупация была такая, что сопротивляться ей было невозможно. У чехов абсолютная аналогия была со своей историей в отношении украинцев. Поэтому 500 000 женщин с детьми, вот этих беженцев, для Чехии – это абсолютно нормальное явление было. Это было нормально.

Участвовали ли вы в оказании помощи украинским беженцам?

— Все участвовали. Все участвовали в меру сил, возможностей. И, конечно, если кто-то обращался за помощью, то, конечно, да. Ну, это был шок. Никто, собственно говоря, не мог пройти мимо.

И участвовали все ещё своими переживаниями, эмоциями и так далее. У меня в Киеве осталась моя приятельница, журналистка Вероника Бегун, которая училась со мной вместе на факультете журналистики в Минске. Она была в Киеве, она по сегодняшний день в Киеве. Она так из Киева и не уехала. Она там остаётся, и мы с ней держим связь. И у меня так складывается, в последнее время и из Киева, и с Харькова очень много и друзей. И на сегодняшний день и женщины приезжают сюда, детей вывозят в Прагу, и я с ними встречаюсь чуть ли не каждый день.

Были ли у вас опасения, что Лукашенко присоединится к войне против Украины?

— Нет, даже не было никаких сомнений, что он туда не полезет. Потому что это чуть-чуть другой менталитет. И он просто, как уж на сковородке, говорится, он будет делать всё, чтобы не запачкаться. Это человек со звериным инстинктом. Это не в его интересах вообще.

И то, что мы наблюдаем теперь, он наоборот пытается каким-то образом завязать альтернативные какие-то связи, узлы, как-то на Запад, что «это мы не Россия, мы вот вынуждены, мы в таком положении». И он пытается вот так выкручиваться. Он до последнего будет пытаться выкручиваться. Просто это особая как бы диктатор или личность. И он заинтересован в сохранении своей власти, потому что, если Лукашенко полностью ляжет под Россию, то всё, его власть заканчивается на этом. Поэтому он пытается держать какой-то такой свой статус абсолютно особый. И у меня никогда не было сомнений, что он в Украину не то, что… Через Беларусь напали на Украину – это было максимум, на что его удалось уломать.

А у вас есть объяснение, почему Путин напал на Украину?

— По-моему, это началось всё с Крыма. Это вообще почему он захватил Крым? И если проанализировать вот эти все события, насколько постепенно шёл захват Крыма, там как раз разговоры о Севастополе с 2009 года очень активно шли. Даже Лужков, который там шёл на выборы, он говорил о возвращении Севастополя в Россию.

То есть вот эти разговоры, они шли. То есть с точки зрения пропаганды, если бы мы, как специалисты, наблюдали за ситуацией, было понятно, почему раскручивается тема Великой Отечественной войны, почему вот эта вся победоносная победобесие и вся эта риторика. Понятно было, что нет никаких побед социальных, нет ничего такого, что можно было поставить себе очень конкретно в заслугу, да?

А люди такого склада психопатического, они должны в истории как-то остаться. А как остаться? Теперь мы знаем Путина как человека, который напал на Украину. Если бы Путин не напал на Украину, он бы был просто прямым, ну, просто какой-то простой президент очередной, ну да, долговременный. А так в истории всё. Это такой Гитлер современности, который поверг весь мир в шок. А самое важное – заставил себя бояться. То есть там же и такая риторика: «Теперь нас хотя бы боятся». Да, мы теперь вас боимся, потому что вы неадекватные, так как бояться любого психопата или абсолютно человека с больной психикой.

То, что напал двадцать второго февраля – это же тоже показатель, да? Это вот эта вся слава армии там и прочее. Но я думаю, не могу теперь как политический аналитик выступать, конечно, но я думаю, что если бы ему сказали тогда или предупредили, что эта война может затянуться вот так, как она затянулась, были шансы, что, возможно, это можно было бы решать другим способом. Ещё завязнуть подольше в Донбассе, ещё там тянуть дальше эту ситуацию с Крымом и Донбассом.

Но вот та версия, которая продолжает звучать, что ему пообещали за 3 дня, она абсолютно логичная с моей точки зрения. Он думал, что это будет победоносная война. За 3 дня захватили Киев, поменяли власть. Там в Киеве власть наша. Всё, мы победили. Вот великая победа. И дальше продолжаем всё так, как было.

Шоком, я думаю, было то, что российские олигархи стали поддерживать Украину. И деньги людей, которые могли быть вокруг власти и поддерживать эту российскую власть, они пошли на оружие для украинцев. Вот это был шок. Это был шок для нас, даже для читателей медиа, которые следят более-менее за новостями. А какие такие олигархи поддержали Украину? Ну, я не знаю. У меня на экскурсиях в Праге бывают российские олигархи, жители Лондона или жители Австрии сегодняшней, которые просто открытым текстом мне говорили: «Да, мы спонсируем украинскую армию».

Вы были журналистом, но потом решили стать экскурсоводом. Почему?

— Это очень бытовая тема. Я приехала в Прагу журналистом. Уехала из Праги в Нью-Йорк, тоже журналистом. Я там в Нью-Йорке 5 лет на телевидении русскоязычном проработала. Но вернулась я в Прагу опять, а уже растить дочь.

Она у меня поздний ребёнок. И как-то я сама для себя решила, что я буду мамой. И я не то что ушла из профессии, а на то время, когда мне надо было в полное удовольствие посвятить себя ей до 5 лет, я занималась её воспитанием. И тогда потом она пошла в сад, в школу. Я вернулась в журналистику, ну, в свободную. Я была собственным корреспондентом «Белсата» в Праге. Мы сделали здесь два документальных фильма, в том числе один из них про Василя Быкова в Праге. Я вела как режиссёр и продюсер проект «Тыдень» с Радио «Свобода». Это аналитическая была обзорно-политическая программа, которую делала белорусская служба Радио «Свобода» для «Белсата».

Это было такое время, когда телевидение на радио начиналось на коленках, а закончилось всё достаточно солидной программой. И когда я уже понимала, что передо мной стоит выбор: или дальше оставаться в работе, идти в журналистику дальше, или мне просто сесть утром, отвезти ребёнка в школу, а там в 3 часа дня забрать, то я сама себе сказала: «Я её в 3 часа буду забирать всё-таки, пока я могу себе это позволить». Это очень короткий период в моей жизни, когда я от этого могу получать удовольствие.

И я нашла себе новую профессию, очень близкую. И более того, мне надо было подтянуть свой чешский язык для такой же более серьёзной коммуникации здесь. И я подумала, что я чешский язык не пойду учить на курсы чешского языка, а я пойду учить чешский язык на курсы гидов-экскурсоводов.

И это, что называется, пар из ушей, первый месяц, когда мало того, что, ну, это лекции на чешском языке, это письменный чешский, это полная коммуникация, но самое ужасное было такой вот, чисто эмоциональный шок, что я живу в этом городе уже столько лет, уже 10 лет почти здесь живу. А оказывается, я вообще ничего про этот город не знаю. Я ничего про эту страну не знаю.

Потому что если ты живёшь свою нормальную бытовую жизнь или профессиональную, но связанную с другой культурой, со своей страной и так далее, ты не можешь погрузиться в историю чужой страны, хотя она тебе теперь уже родная, да, в той степени, в которой, ну, наверное, нормально было бы в неё погрузиться. И меня настолько заинтересовала вот эта глубина и сам город. Я вам должна сказать, что я уже 23 года с половиной, получается, постоянно живу в Праге.

И вот эти курсы гидов-экскурсоводов чешские, они мне дали толчок, но я честно могу по сегодняшний день признаться, что я Прагу знаю не до конца, хотя я уже почти 12 лет работаю гидом. То есть это какая-то абсолютная бесконечность, невероятная. Это интеллектуальный труд, из которого ты не можешь выйти вообще никогда. Ты вот я только сплю, я честно вам скажу, потому что всё остальное время и у меня не хватает времени эту книжку прочесть, эту там ещё что-то. И это просто, ну, это большое удовольствие. Поэтому, да, я стала гидом–экскурсоводом.

В русских группах, которые вы водите, возникают ли разговоры о войне?

— Да, заходит, конечно. И я не могу сказать, что все люди, которые оказываются у меня на экскурсиях, они все мои единомышленники, бывают абсолютно другой позиции.

Но здесь есть такой не просто моральный, там есть профессиональный выбор такой. Этот профессиональный выбор, ну, я не знаю, как чайная церемония, как ещё что-то, когда я понимаю, что человек не мой, а у меня задача, потому что это моя работа, да, если я начинаю человеку во время экскурсии создавать дискомфорт, это тоже неправильно. Поэтому людям, которые со мной пытаются на эту тему заговорить, я им говорю: «Вы у меня здесь для того, чтобы слушать про Прагу». И поэтому я буду вам рассказывать про Прагу.

Но была у меня группа представителей «Газпрома», например, из Санкт-Петербурга. И я, понимая ситуацию, я для них выстроила так историческую экскурсию, чтобы они сами чувствовали все аналогии, которые могут возникнуть. И мы вообще никак не обсуждали и не говорили о сегодняшней ситуации, но исторические выводы им были все сформулированы. Что эти несправедливые войны или войны такие, которые вызывают такой раздрай в обществах, они хорошо не заканчиваются для тех людей, которые их провоцируют. Это просто исторические факты.

У вас есть экскурсии, посвящённые Дюреру. Все знают его четырёх всадников апокалипсиса. Почему в его время ждали конца света?

— Вообще графический кабинет Чешской национальной галереи – это полмиллиона работ. Поэтому их время от времени оригиналы выставляют. И конец света мы ждали в двадцатом году, да, и там даже в Апокалипсисе конкретно можно найти цитату, когда «прилетит саранча, развеет своё семя и будет длиться это столько-то времени».

А вообще эти важные книги, Евангелие в том числе, они дают возможность трактовать всё исходя из ситуации. Но мы с вами должны согласиться, что и «взойдёт трава Полынь», да, Чернобыль и всё. И спрятаться может только тот, кто будет в белом там каким-то образом. То взрыв на Чернобыльской электростанции – там буквально абсолютно конкретная формулировка, да? Взошла трава Полынь и своей пыльцой покрыла пол-Европы. Поэтому с апокалипсисом такие очень сложные у нас сегодня контакты.

Но конца света люди ждут. Особенно верующая христианская Европа конца света ждёт каждое столетие, тысячелетие и так далее. Когда был тысячный год, ровно тысячный, и вообще весь мир считал, что всё, конец, дальше никакого продолжения не будет. Вспомните наш двухтысячный год, да? Все ждали: «Всё, конец». Набрали программистов миллион человек, потому что такая система у нас современная, что вот этот следующий ноль перещёлкнется и всё будет выключено, весь мир будет покрыт тьмой. И поэтому надо быстренько всё это.

А конца света ждали в XIX веке, когда говорили, что население земли растёт так быстро, что скоро все города будут просто завалены лошадиным навозом и пройти будет негде. И, ну, человек, который ждёт конца света, он пытается собраться, он пытается что-то сделать так, чтобы этого конца света не было и очень-очень быстро действовать.

Поэтому конец света, как плохая перспектива, это очень хорошо. Потому что теперь мы ждём конца света, потому что есть искусственный интеллект, и мы понимаем, что этот искусственный интеллект скоро нас всех погубит, поэтому мы ждём очередного конца света. И поскольку мы понимаем, что это может быть, то он точно нас не погубит.

Во времена Дюрера всадники апокалипсиса – это чума, война, голод и смерть. А какие сегодня четыре всадника, как думаете?

— Сегодня первый всадник – это атомная бомба, потому что то, чем на сегодняшний день можно вот так потрясать и угрожать, – это кнопка, на которую нажмут. Или мы вот теперь как раз переживаем то время, когда и Польша, и страны Прибалтики дико боятся такого же вторжения, как случилось с Украиной.

Поэтому это сегодня та же чума, наверное, только она в виде дронов, которые массово могут атаковать в какой-то момент, даже безатомные бомбы. Но бомба она остаётся, она остаётся очень важным таким фактором угрозы. Но вот эти четыре всадника: болезни, чуму в определённой степени мы уже пережили – коронавирус. И понятно было, что цивилизация с таким вирусом тоже с большим трудом справляется на сегодняшний день. Это биологическое оружие, собственно говоря, да, остаётся фактором.

Мы обычно ищем в истории ответы на какие-то сегодняшние вопросы. Сегодняшнее время ассоциируется с какой-то эпохой?

— Во-первых, Буча – это была просто абсолютно средневековая резня и бойня. Это невероятно было для XXI века, что человек может это с другим человеком всё делать. Это была абсолютно средневековая аналогия.

И когда все говорили: «Ой-ой, раз Киев удалось отстоять, война быстро закончится». И, конечно, в разных дискуссиях само по себе возникало, что может и не быстро закончиться. Я уже поняла, что я привожу всегда в пример войну, которая оказалась очень быстро может закончиться, а длилась на 30 лет в Европе. Независимость Нидерланды получили через 80 лет войны. Война длилась 80 лет.

А для нас и наших поколений самое страшное была Великая Отечественная война, которая с сорок первого по сорок пятый. 4 года. Это ужас, да? Это вот вспомните эти учебники, истории, всё это кошмар. Как это люди эти 4 года могли пережить? А теперь мы эти 4 года переживаем как-то очень быстро.

Но в Европе Тридцатилетняя война, 1618–1648 год. Это была, ну вот, в буквальном смысле смена парадигмы, когда чешское королевство, например, на 88% протестантское после одной единственной битвы вдруг декретом королевским становится на 100% католическим. И все протестанты уезжают в иммиграцию. Это первая иммиграция такая по признаку веры. Они просто не хотели быть католиками. И они вынуждены были миллион, почти из 3 миллионов населения, должны были покинуть свою землю.

И это был только двадцатый–двадцать первый год. В двадцать первом году на Староместской площади казнили 27 человек. Двадцати четырём отрубили головы. Эти головы надели на колья, на пики специальные. Шесть голов в одну сторону, шесть голов в другую сторону. Они вот буквально были установлены на башне Карлова моста. И эти черепа висели на этой башне, пока шла война, они висели 10 лет.

Это не просто инагенты, да, которым дали возможность уехать. Это аристократия, это директориум, это конституционное собрание, которое власть в королевстве берёт в свои руки. И вот их головы висят на Староместской башне 10 лет. Карлова моста. Так что люди, которые идут или туда по мосту, или обратно, всё время эти черепа 10 лет видят. Только одни черепа 10 лет висят. А война 30 лет за веру. То есть ты католик или ты протестант и гусит. Вот в общем всё. В какой костёл ты ходишь или признаёшь ты мессу католическую или не признаёшь.

А человек очень странное существо, на самом деле. И когда мы говорим про сегодняшние кризисы и мы, на глазах которых прошла вот эта ужасная Буча, вот в буквальном смысле этого слова и в переносном, и она продолжается. Это просто мясорубка. У меня ассоциация с той войной, с Тридцатилетней, потому что та война оказалась нам, там вообще людям XXI века, абсолютным абсурдом. И эта война для нас тоже, ну, во всяком случае, свободных людей в свободном мире, она тоже абсолютный абсурд. Но она шла, и это идёт.

Эта война надолго?

— Да. Я считаю, что эта война надолго. Она просто бесконечная. Особенно технологическая сегодняшняя война, она пока будет жив дракон, будет идти война.

На одной из экскурсий вы даёте вырезки из журналов и просите людей выколоть глаза на портретах. Расскажите, в чём суть вашего эксперимента?

— Суть эксперимента конкретно в этой экскурсии связана с нашей базовой гуманитарностью, с нашей базовой человечностью, потому что человек он рождён не для того, чтобы убивать или наносить ущерб какому-то другому человеку. И с точки зрения искусства средневекового в первую очередь эти все качества, нормальные рефлексы человека, инстинкты поддерживало средневековое изобразительное искусство, когда образ Мадонны и очень милого ребёнка всегда должен был вызывать любовь любого верующего христианина к этому образу.

Конечно, в православии эта икона называется. В европейской живописи это может быть и фреска, и это может быть картина на дереве. И когда вот человек стоит перед этим образом, у него возникает вот весь набор этих абсолютно моральных и, ну, каких-то базовых принципов любви к другому человеку. И этот, как любви к ребёнку, например.

Среди этих картинок из журналов я раздаю очень много детей. Это всегда я просто беру какой-то любой глянцевый журнал, там реклама каких-то детских продуктов, какой-нибудь очень миленький младенец. И выбираю в этих журналах очень красивых моделей, на самом деле молодых красивых девушек, которые там что-то рекламируют. И задача у туристов на этой экскурсии – попробовать убить этого человека, потому что у нас такой рефлекс, когда мы видим образ, то нам без разницы, это живой человек или его фотография.

Когда человек берёт эту зубочистку в руки и хочет проткнуть глаза, у нормального человека, у нормального всегда тормоз есть. Мы не можем навредить другому человеку. И я это делаю для того, чтобы люди понимали, что прошли столетия, но у нас базовые инстинкты, они должны оставаться такими, как были у наших предшественников 500–600 лет назад, что мы всё равно должны оставаться людьми, мы не должны вредить друг другу, а это основа нашего существования вот просто между собой.

А какое примерно соотношение между теми людьми, кто легко выполняет вашу просьбу и кто отказывается?

— Последнюю вот такую экскурсию был один человек, который проткнул эти глаза. Это был мужчина.

Чего вы боитесь?

— Лично я больше всего боюсь потерять память. Для меня это самое страшное, что со мной может случиться. На самом деле даже смерть не так страшна, как потеря памяти. Поэтому я прилагаю все усилия, чтобы этого не случилось.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю вернуться домой, потому что я уже почти 30 лет. Я живу не дома. И для меня это самое важное, что может в моей жизни случиться. Вернуться домой и быть дома.

Вы уже 30 лет живёте в Европе и всё равно хотите вернуться в Беларусь?

— При первой возможности я буду завтра там. Потому что там могилы моих предков, там могила моих родителей, которые я не могу посещать. Я не могу туда въехать. Я в списках не въездных.

Ну, я, конечно, хотела бы старость прожить дома, хотя у меня американский паспорт. Я могу прожить свою старость с американской пенсией в любом городе. Ну, может быть, в самой обеспеченной или одной из самых обеспеченных стран мира. Но если бы у меня был выбор, я бы вернулась домой. Если бы у меня ещё был выбор чем-то помочь своей стране на случай, если там будут перемены, и я бы взяла на себя ответственность на любую позицию. И даже из последних своих сил я бы попыталась свою Беларусь сделать такой же, как Чехия.