Анастасия Штейнерт: «Мы родились в одной России, а уезжали из другой»

Анастасия Штейнерт — журналистка из Санкт-Петербурга. Живет в Нью-Йорке с февраля 2022 года, работает в Музее русской истории. Она рассказывает о переезде в США, учебе в американском вузе и особенностях жизни в самом дорогом городе мира. Анастасия пишет о ситуации в РФ для американских СМИ и выступает с лекциями по российской истории. Штейнерт рассуждает о неудавшемся ученичестве Путина, ограничении свободы слова в России и Штатах, будущем Украины и американской мечте.

Расскажите о себе.

— Я Анастасия Штейнерт, журналист. Я родилась и выросла в Петербурге, но уже почти два с половиной года живу в Нью-Йорке. Я переехала в феврале 2022 года. В Америке помимо журналистики я много занимаюсь образовательными проектами, связанными так или иначе с историей России. Сейчас я живу на Манхэттене, недавно выпустилась из магистратуры. Я осталась в Нью-Йорке и работаю в музее штата Нью-Йорк. Параллельно занимаюсь журналистикой на фрилансе, то есть пишу на английском и русском для американских и русскоязычных СМИ, которые сейчас релоцировались и находятся в Европе. Параллельно я занимаюсь разными образовательными проектами не связанными ни с музеем, ни с журналистикой. В основном это лекции по истории России, иногда я помогаю организовывать эти лекции. Последнее время меня стали уже приглашать проводить лекции, на осень у меня запланирована серия лекций по истории дома Романовых, и периодически меня приглашают как гостя-журналисты на пары в университетах или в разных кружках, связанных с русской историей и культурой.

Вы приехали в США учиться, и сразу началась война. Какое отношение в вузах было к российским студентам?

— Я много разговаривала с людьми и студентами, и ни один из моих знакомых не столкнулся с дискриминацией или попыткой в чем-то обвинить. Скорее был интерес и желание помочь. Например, когда началась война, News School, мой университет, организовала созвон по Зуму для всех граждан России, учащихся в университете, чтобы мы вместе обсуждали, что теперь делать, потому что у многих заблокировали карты, в у меня, например, еще не было американской карты, и я не понимала, как мне поступать с финансами. Они говорили про возможность получить финансовую помощь, кому-то, наверное, была актуальна еда. Чувствовалась солидарность. Наверное, то, что меня спасло — через несколько дней апатии и желания погружаться в новости, я чуть-чуть взяла себя в руки и связалась через знакомых с одним из редакторов в Америке и предложила начать писать о происходящем, потому что у меня в тот момент было много знакомых, оставшихся в России, даже были знакомые из Украины, к кому эта война буквально пришла в дом. Наверное, то, что я начала писать, разговаривать с людьми и хоть как-то действовать в ситуации, в которой глобально ты ни на что повлиять не можешь, меня спасло, без этого я бы точно сошла с ума. Тогда многие поняли, что один из рецептов более-менее оставаться на плаву и не сваливаться в яму — пытаться делать то, что ты можешь делать, прилагать хоть самые маленькие, но усилия. И для меня в тот момент спасительным кругом стала журналистика.

Как думаете, могло ли гражданское общество в России предотвратить войну?

— Драма моего поколения заключается в том, что мы росли в мире открытых дверей. Когда я росла, я действительно жила в мире, в котором термин «глобализация» был очень модным. Вы не поверите, но у меня в школе даже были уроки толерантности. Я в Петербурге училась в обычной школе в спальном районе, но у нас были уроки толерантности, на которых нам рассказывали, что нужно быть терпимым к разным национальностям, религиям и уважать культуру других людей, государств и обществ. У нас в школе была налажена программа обмена с финской школой, мои одноклассники ездили в Финляндию, к нам приезжали ребята из Финляндии. Чувствовалось, что Россия наконец-то стала частью большой Европы, и мне казалось, что так будет всегда. Но когда мы подросли, ситуация очень сильно ухудшилась. Оказалось, что Путин и его режим уже достаточно укрепились, чтобы простой гражданский протест мог что-то изменить. Я начинала работу журналистом как корреспондент на оппозиционных протестах, которые часто организовывал Алексей Навальный и его команда. Я работала и в Петербурге, и в Москве, и многие на протестах говорили: «Я понимаю, что это ничего не изменит, но я не могу по-другому. Я это делаю для себя, потому что это моя жизнь, это моя совесть, это моя страна. Вряд ли что-то изменится, но мы все равно будем выходить и подчеркивать, что вы делаете злые вещи, а мы к этому не имеем никакого отношения, мы не с вами. Мы выходим, чтобы сказать, что это происходит не от нашего имени». Когда я подросла и стала политически активной, единственный возможный протест, который остался мне доступен, был примерно такого формата. Рычагов давления на тот момент уже не было. Мы родились в одной России, а уехали из совершенно другой. Поэтому, наверное, сложно говорить про какую-то ответственность. Конечно, очень хочется помогать украинцам, хочется делать все посильное, но с формальной точки зрения, когда люди обвиняют в том, что мы платили Путину налоги или не выходили на митинги, это так не работает. И люди часто обвиняют не со зла — они просто не понимают, что Россия не действует по принципам сегодня протест, а завтра политик уходит в отставку. Это, может быть, свойственно для Украины, потому что там другая политическая культура, во многом за счет другого исторического контекста, но в России это так не работало. Поэтому мне кажется, что все эти разговоры отвлекают нас от сути, и люди просто тратят время, которое могли бы использовать для создания чего-то конструктивного, например, объединения для помощи Украине в это очень тяжелое время.

Сейчас вы работаете в музее русской истории. Что, как правило, интересует американцев в российском прошлом?

— Есть несколько тем, которые традиционно очень интересны западным зрителям. Почти всегда это дом Романовых и Фаберже, а так же какие-то атрибуты императорской жизни и дворцы, люди очень это любят. Понятно, что это просто визуально завораживает, а Фаберже — это действительно величайшие произведения искусства. В Америке, кстати говоря, довольно много Фаберже, о чем не все знают. Тут в музеях есть целые коллекции. В последнее время я вижу большой интерес к революции и падению империи. Очень часто меня спрашивают: «А как вам кажется, какие могут быть в России предпосылки для смены режима, падения путинской империи?» Это, наверное, не совсем исторически верные и точные вопросы, но я понимаю, почему у людей они возникают, и размышлять об этом всегда интересно. Наверное, люди довольно хорошо знают про Петра Первого и историю вестернизации России. Американцам всегда интересно было пытаться понять, в какой момент Россия стала похожа на Европу и Запад, а чем она не похожа. Очень многие знают про знаменитую дискуссию XIX века между славянофилами и западниками, потому что очень много журналистов писали про идею русской исключительности, идею «особого» русского пути. Очень часто меня спрашивают, насколько дискуссия славянофилов и западников актуальна в современной России. Про это даже книги есть, например, у Дмитрия Травина относительно недавно выходила книга про «особый путь». То есть этот вопрос интересует не только людей, приходящих в музеи, но и ученых.

Как думаете, откуда появилась русская идея противопоставлять себя Западу?

— Когда мы говорим про противопоставление России Западу, имеет смысл ввести такой термин, как «политическая культура». Не все историки и политологи его принимают, но мне кажется, что он очень полезен в этом разговоре. Очень часто люди, ученые, историки, политологи говорят о принципиальной разнице российской политической культуры и европейской. Откуда это пошло? Есть много разных версий, мне кажется довольно убедительной теория о том, что все это имеет еще ордынские корни, когда Россия в какой-то момент пошла не по пути развития правовой европейской матрицы. Тогда в России сформировалась система силового права, то есть кто сильный, тот и прав, а все остальные находятся в подчинении господину. И оттуда, утверждают некоторые историки, идет как раз этот феномен комплекса неполноценности или ресентимента. Потому что когда люди находятся очень долгое время в угнетенном состоянии, им хочется на кого-то переложить ответственность и вину за эту свою неполноценность и несвободу. Если вспоминать про Ницше и Шеллера, писавших про этот феномен, то парадокс ресентимента заключается в том, что тебе хочется из этого условно рабского состояния не освободиться, а взять реванш над объектом ресентимента. Для России это чаще всего коллективный Запад. То есть хочется стать не такими, как они, а догнать, перегнать и взять реванш. И в этом смысле эта теория довольно убедительна. Мы можем посмотреть на всю историю России на протяжении последних веков, начиная от Петра Первого, по сути основавшего империю, и увидеть, что его задача была не просто окультурить Россию, а показать, что Россия — это такое же полноценное и сильное государство. Для этого создавался флот, для этого модернизировалась армия. Дальше мы видим эпоху Николая Первого, когда Россию называли жандармом Европы. Николай Первый довольно активно вмешивался во внутренние дела европейских стран, в том числе подавлял польское и венгерское восстание. Для Российской империи было важно не просто успешно существовать в семье европейских государств, а самоутверждаться, быть сильной, даже отдельной цивилизацией. И мы это видим и на протяжении ХХ века, когда все это институционализируется: холодная война, биполярный мир. В ХХ веке место Европы как западного «гегемона» уже больше занимала Америка, и на уровне государственной пропаганды это приобретало новые формы с помощью печатных СМИ и телевидения. В этом смысле Путин не изобрел ничего нового, он просто спекулирует на довольно устоявшейся политической культуре, которую часто называют русской монархической матрицей. Ему удалось затронуть тонкие струны душ многих моих сограждан, и это, конечно, грустная история, не очень понятно, как из этого выбираться. Но мне кажется, что это противопоставление — это совершенно не путинское изобретение, мы это видим на протяжении веков русской истории.

Какие события повлияли на отношения России с Западом с начала президентства Путина?

— Мы помним, что в начале нулевых был медовый месяц между Россией, Западом и, в основном, США. Путин встречался с Бушем в Любляне, Буш говорил о том, что заглянул в душу Путина и увидел там честного человека, который любит свою страну. Путин, в свою очередь, активно использовал такой вокабуляр как «большая европейская семья», «Европа без разграничительных линий», «Россия в составе цивилизованных государств», и, мне кажется, в начале он действительно довольно искренне пытался восстановить статус России как преемника Советского Союза в глазах Запада, это была его миссия и идея. Не зря говорят, что он первое время даже ориентировался на Петра Первого. Мы наверняка не знаем, но были разговоры о том, что у него в кабинете висел его портрет. И потом, наверное, с 2007 по 2014 год, и потом по 2022-й, мы жили в реальности новой холодной войны. Мюнхенская речь 2007-го года: «Вы нас предали», «Вы нас не приняли». Мне кажется, западные государства в какой-то степени не поняли задачи Путина. Он же хотел вступать в НАТО, но ему сказали: «Как это, мы создавали НАТО для того, чтобы противостоять вам, и мы сейчас вас туда примем?» Поэтому Путин воспринял эти действия Америки и Запада, как личное предательство. Например, вторжение в Ирак. «А почему им можно, а нам нельзя» — это была популярная риторика в то время и сейчас. И признание независимости Косово — Путин часто ссылался на этот прецедент в разговорах про Крым. В этом есть здравое звено, и это не я сейчас взяла и первая придумала, про это писали в том числе западные политологи, например, Стивен Коэн. Он написал целую книгу об этом, и в одной из глав рассказывал про то, что в постсоветской России было большое пространство для построения демократии, а западные страны не оценили переговорный и дипломатический потенциал постсоветской России, и воспринимали ее как ученика. И эта метафора ученичества, про это тоже написаны научные статьи, красной линией проходила через все нулевые. Мне кажется, что Путину это очень не нравилось, и это то, что западные страны в своей дипломатии могли бы, наверное, в какой-то момент скорректировать, так как это частично повлияло на мировоззрение Путина. Тут важно оговориться, что я ни в коей мере не оправдываю действия Путина. Если мы говорим про начало войны в Украине, то здесь личный фактор был слишком велик, но какие-то такие развилки однозначно были.

Как, по-вашему, выборы президента в США отразятся на войне в Украине?

— Я думаю, что до какой-то степени президентские выборы повлияют на политику Соединенных Штатов в отношении Украины. Если мы посмотрим на недавние соцопросы, то около 70% демократов поддерживают продолжение военной помощи Украине, и при этом только 40% республиканцев считают, что это необходимо. Республиканцы в целом выступают за то, чтобы сокращать военную помощь и как-то инициировать переговоры. Если выборы выиграет республиканский кандидат, например, Дональд Трамп, то ситуация может как-то поменяться. Плюс мы помним, что одно из его предвыборных обещаний — это сподвигнуть Путина и Зеленского на переговоры. Мы не знаем, можно ли Трампу верить, но если республиканский кандидат выиграет президентские выборы, то что-то точно может поменяться. В случае, если президентом будет демократ, то сложно сказать.

Почему в качестве места для учебы вы выбрали Нью-Йорк?

— Мне почему-то Америка изначально казалась более близкой, потому что я росла в американской культуре. Тогда казалось, что мы в культурной изоляции, но на самом деле это не так. Мне кажется, что нынешняя молодежь, кто младше меня лет на пять, гораздо более изолированы. А я росла в абсолютно американском мире, на американской культуре, поэтому когда я в первый раз в 2019 году приехала в Нью-Йорк как студентка по обмену, у меня действительно не было культурного шока. Шок был скорее, когда я спустя полгода вернулась обратно в Москву. Я прилетела в Москву, и это было очень странно. А приезжать в Нью-Йорк — это был замечательный опыт. У меня было ощущение, что я здесь уже была много раз, просто наконец-то все это передо мной выросло в 3D. Я эту страну быстро прочувствовала, мне очень понравились люди. Я, конечно, еще не подозревала, как мне окажется сложно здесь закрепиться как взрослому человеку без всяких стипендий, но я всегда мечтала жить именно в Нью-Йорке. Ещё в Нью-Йорке очень много работы и классных людей из сферы журналистики и литературы, а это именно то, что мне интересно в карьерном плане и как хобби, поэтому я очень хотела быть именно в этой атмосфере. Я рассматривала некоторые программы в Европе, но остановилась на Америке, и выбирала и между городами тоже. Изначально я подалась в пять университетов, один из них был в Небраске, немного в сельской местности, другой был в Вашингтоне, но я все-таки решила поехать в Нью-Йорк, потому что это уникальный опыт для журналиста и будущего историка. Мне сейчас очень интересна история, я подумываю о том, чтобы делать PHD по истории. Поэтому именно для академического опыта в сфере издательского дела и журналистики Нью-Йорк — это лучшее место в мире, на мой взгляд, но со своей спецификой. Вообще, Штаты — это очень сложная для переезда страна, здесь довольно мало возможностей закрепиться, поэтому у меня до сих пор нет определенности, я сих пор живу здесь до по студенческому статусу. Во многих европейских странах ты как студент получаешь вид на жительство, а в Соединенных Штатах ты можешь четыре года учиться на бакалавриате, два на магистратуре и еще пять лет на PHD, докторантуре, и все равно ты до сих пор просто студент. Твоя докторантура закончилась — все, до свидания. В этом смысле жизнь, конечно, нервная, и непонятно, что будет со мной через пару лет, так что я вполне допускаю, что мне придется в какой-то момент уехать. Есть разные способы остаться, я сейчас размышляю над ними — есть разные визы талантов, есть возможность идти на PHD. Есть ещё одна проблема: у меня закончилась виза, и я не могу выезжать за пределы страны. То есть живу я здесь легально, у меня есть студенческий статус, но я не могу путешествовать, потому что если я выеду и решу вернуться обратно, то у меня не будет оснований для этого. На меня давит то, что я уже три года не видела свою семью, и если я решу остаться в Штатах и каким-то магическим образом на меня не свалится грин-карта, то скорее всего еще как минимум два-три, а, может быть, и пять лет я не увижу своих близких. Получить американскую визу из России практически нереально или очень дорого.

Расскажите о плюсах и минусах жизни в Нью-Йорке.

— Нью-Йорк — это один из самых дорогих городов мира, по-моему в прошлом году его признали самым дорогим городом мира. Приезжая из России, ты ощущаешь эту разницу в доходах и ценах. В начале было сложно банально выживать. И то, как устроен рынок недвижимости на Манхэттене и аренда жилья — это тоже довольно сложный процесс. Зачастую, чтобы снять что-то приличное, тебе нужны поручители или чтобы у тебя было 40 тысяч долларов на карте, и тебе приходится постоянно искать какие-то обходные пути. Но я скажу, что мне очень помогли люди, которые переезжали до меня, или американцы, которые уже знали, как все устроено. Именно благодаря поддержке людей, которые уже через это все прошли, мне удалось отделаться наименьшей кровью. В итоге я как-то вырулила на более-менее приемлемый для меня уровень жизни, но в начале было сложно. Я буквально заехала в свою первую комнату, а там тараканы и мыши, и это была моя первая бытовая проблема. Параллельно с этим мне нужно было как-то вживаться в академическую жизнь, делать домашние задания, а еще работа на кампусе. Это был сложный и стрессовый момент. Сложно просто освоиться в бытовом плане из-за стоимости жизни. Это безумно дорогой город, и до сих пор, приезжая на юг, ты осознаешь, насколько меньше можно тратить и насколько больше можно позволить с нью-йоркской зарплатой, если работать удаленно на нью-йоркскую компанию. Ты будешь очень хорошо жить в любом другом штате, может быть, помимо Калифорнии. Было очень сложно привыкнуть к тараканам и крысам, которые везде, на каждом шагу Нью-Йорка, особенно летом. Летом Нью-Йорка — это вообще довольно адское место, оттуда хочется уехать. Интересно, что если в России тараканы и мыши живут в старых домах и ассоциируется с бедностью, то здесь они живут абсолютно везде. Ты можешь купить квартиру за 3 миллиона долларов на Манхэттене возле Центрального парка, и все равно это будет твоя проблема до конца жизни. Очень интересно, как тараканы и крысы всех экономически уравнивают. Да, это большая проблема, и мы боремся с этим каждое лето, к этому невозможно привыкнуть. Хотя, мне кажется, американцы уже как будто не обращают на это внимания. Плюсы — это карьерные возможности, они абсолютно безграничны. Многие сейчас воспринимают американскую мечту как какой-то мем, но для многих приезжих она действительно свершается. Я знаю очень многих людей, которые приезжали без каких бы то ни было ресурсов, а сейчас очень успешные и зачастую известные люди в своей сфере. Если вы занимаетесь финансами или журналистикой, издательским делом — это место просто супер для того, чтобы построить карьеру. Из Нью-Йорка легче вещать на европейские страны и, в целом, на мир, чем пытаться что-то делать из России на русском языке. Поэтому в этом смысле Нью-Йорк замечательное место. Лично для меня Нью-Йорк — это место силы, где всё бурлит, что-то кругом происходит, появляются новые интересные люди, каждый в своем деле что-то может рассказать, научить. Мне нравится постоянно что-то активно делать, во что-то вовлекаться. Нью-Йорк не для каждого. Если ты не привыкнешь к тому, что кругом толпы и шум, если ты живешь в очень маленьком помещении два на два, потому что всё очень дорого, а мечтаешь о каком-то просторном загородном доме, семье, собаке и трёх машинах, то Нью-Йорк — это не совсем то место, если у тебя нет миллионов на карте. Но это замечательное место для молодых специалистов, для журналистов, для тех, кто хочет быть условно в центре мира.

Что было самым сложным во время учебы в магистратуре в Нью-Йорке?

— Наверное, одним из сложных моментов было общение с моими одногруппниками. Я в целом была довольно хорошо академически подготовлена, но когда я поступала в свой университет, я не думала, что люди тут настолько политизированные влево. The News School на Манхэттене изначально была известна как University in Exile, то есть «Университет в изгнании». Его основали и преподавали в нем учёные и академики, уехавшие из Гитлеровской Германии. Ханар, одна из известных преподавателей, в News School была важной персоналией. И я знала историю школы, но не понимала, что сейчас происходит в университете в политическом смысле. Оказалось, что это очень марксистски заряженный университет, и для меня это было, скажу честно, удивительно. Я думала, что в Америке, несмотря на то, что левое движение очень популярно, я не встречала крупных сообществ социалистов и марксистов, и у нас часто были споры и дискуссии из-за этого, меня иногда даже называли правой, обвиняли в том, что у меня радикально правые взгляды, хотя, на мой взгляд, я занимала довольно центристские позиции, по крайней мере, в тех дискуссиях. Для меня это было удивительно. Многие преподаватели гордо называют себя старожилами-леваками, мастодонтами новой левой мысли в Америке. В этом смысле, конечно, было удивительно и интересно, периодически мне казалось, что я чуть-чуть не вписываюсь в академический контекст, но со временем ты, конечно, привыкаешь, встречаешь людей, с которыми у тебя взгляды совпадают чуть больше. Моя лучшая подруга, с которой я живу на Манхэттене, мы вместе снимаем квартиру, с юга, и она вообще из консервативной религиозной семьи, но мы как-то сошлись на других вещах. То есть ты так или иначе встретишь своих людей, и так или иначе к тебе привыкнут люди, у вас появятся какие-то определенные ожидания друг от друга, вы адаптируетесь и всё будет в порядке. Наверное, это самый сложный момент. А в академическом плане, если честно, мне показалось, что после бакалавриата в России у меня была довольно твёрдая база. Я довольно много знала и по литературе, и по журналистике того, что требовалось, чтобы начать учиться в магистратуре, и меня иногда удивляло, что студенты магистратуры, которым уже по 25 лет, кто тоже учился на бакалавриате в США, не читал, например, Оруэлла или Хаксли, или Бодрийяра. Иногда мне казалось, что в академическом смысле люди были подготовлены чуть меньше. Не знаю, с чем это связано, может быть, потому что у всех разный бэкграунд, очень много иностранных студентов, у которых на бакалавриате в их странах делался акцент на какие-то другие вещи. В академическом плане мне было довольно легко, и я встретила очень много замечательных профессоров.

Сколько стоит обучение и проживание для иностранного студента в Нью-Йорке?

— Мне в этом смысле очень повезло — мне дали стипендию, которая покрыла 75% стоимости обучения. Я не беру сейчас в расчет стоимость жизни и аренды, это почти никогда не покрывается. Потом, когда началась война, у них был отдельный фонд помощи людям, попавшим в сложные жизненные обстоятельства и у кого что-то происходит в их родной стране, и мне дали дополнительную стипендию в несколько тысяч долларов в семестр. То есть у меня получалось, и это не секрет, что в семестр обучение стоило 4-5 тысяч — это 20% или 25% с учетом второй стипендии от общей стоимости. То есть при полной стоимости люди платят больше 20 тысяч в семестр. Но здесь важно учитывать и стоимость жизни. Я почти сразу устроилась на работу на кампус, это разрешено законом, и это покрывало стоимость моей жизни. Я могла снимать себе комнату не на Манхэттене, но в Бруклине, это чуть подешевле, и могла позволить себе какие-то базовые вещи. Приезжать в Нью-Йорк без накоплений — очень тяжело. У меня с собой что-то было, и это очень помогало первое время.

Что бы вы посоветовали россиянам, которые хотят приехать в Штаты учиться?

— Мне кажется, что я запрыгнула в последний вагон, потому что я получила визу буквально в декабре, а в феврале уже началась война. Когда я приехала, многие люди получили отказы даже по студенческим визам, которые они подавали после меня. В 22-м году все стало намного сложнее. Плюс важно понимать, что в России сейчас сложно сдавать международные языковые экзамены, некоторые университеты требуют дополнительные экзамены в формате условного ЕГЭ, а они очень стандартизированные, и все это сейчас сделать в России или невозможно, или крайне сложно. то есть тут надо смотреть, как меняется динамика, потому что чисто технически и бюрократически это стало гораздо сложнее. А в плане конкретных шагов, как поступить в американский университет, то тут есть такой миф, что обязательно нужно действовать через агентов или кому-то платить очень много денег, чтобы за тебя что-то делали. Я все делала полностью сама, максимум мне помогали носители языка проверить грамматику в документах и все. Я просто искала университеты, смотрела, чтобы у них были стипендии. Очень важно наладить связь с университетом до того, как ты отправишь им документы. Очень часто людей берут в университет, но не дают им никакой финансовой помощи. А зачем тебе это приглашение в Америку, если ты должен платить 60 тысяч долларов в год? Это безумие какое-то. Нет, конечно, кто-то может себе это позволить, но все-таки большинство нет, так что нужно учитывать финансовый момент. С этого я начинала и на это опиралась. Я подавалась только в те университеты, которые были готовы в теории дать мне финансовую помощь, если им понравится моя заявка. От этого надо отталкиваться, а дальше уже смотреть конкретные требования для программ. Мне, например, как журналисту, нужно было портфолио, которое у меня уже было. Кому-то, может быть, понадобится время, чтобы подготовить это портфолио, кому-то нужно сдать экзамены, но в основном пакет документов довольно понятный. Я в свое время тоже обращалась за помощью к людям, которые уже поступили, и личный опыт всегда очень помогает.

К каким культурным особенностям американцев вам пришлось привыкать?

— Есть такое традиционное, наверное, уже надоевшее всем сравнение — персики и кокосы. Американцы — это персик, который очень мягкий и пушистый снаружи, а внутри твердая косточка, которую совершенно невозможно раскусить, а русские или люди из Восточной Европы — это кокосы, которые внешне вроде очень твердые, но как только ты их расколол — они твои друзья навек, и внутри там столько всего прекрасного. Это, конечно, преувеличение и обобщение, но какое-то зерно правды в этом есть. Мне вначале было сложно привыкнуть к тому, что американцы очень часто внешне изображают успех и доброжелательность. Это соответствует идее американской мечты и протестантской этике, что если ты успешный, значит, ты хорошо трудишься, а значит, у тебя все будет хорошо в отношениях с богом, то есть все это уходит корнями еще туда. Очень важно демонстрировать успешный успех, отсюда эта знаменитая американская улыбка, поэтому они любят сильно отбеливать зубы. Я, конечно, преувеличиваю, но во многом это правда. Поэтому иногда ты не можешь понять, почему все время нужно изображать благополучие, и очень часто самим американцам бывает сложно выйти на какой-то уровень откровенности и рассказать о том, что действительно происходит в их жизни. Подружиться с американцем по-настоящему сложно, на это нужно время, но это, естественно, возможно. Плюс, конечно, американцы действительно большие индивидуалисты, им важно личное пространство, и оно гораздо больше. Я приезжала к своей подруге в Джорджию, это южный штат, гостила у ее семьи, и у каждого ребенка там своя комната. Ну, как ребенка, сейчас это уже взрослые люди, но когда они росли, у каждого была своя комната, и родители туда не заходят сразу, а стучатся. Если вы понаблюдаете в общественном транспорте, то заметите, что у каждого есть свое личное пространство. Очень часто, когда два друга приходят в поезд, они садятся не рядом друг с другом, а через одно сиденье, чтобы у каждого было свое пространство. Это интересные моменты, к которым нужно привыкать, но мне кажется, что это большие преимущества американской культуры, и мне это очень нравится в американцах.

Как отличаются механизмы ограничения свободы слова в России и США?

— Очень часто говорят про свободу слова так: в России контроль исходит от государства и государственных институций, а в Соединенных Штатах этот контроль зачастую осуществляется самим обществом. Мне кажется, что во многом это правда. Когда ты приезжаешь в Штаты, ты понимаешь, что в зависимости от того, где ты находишься, повестка сильно меняется, как и отношение к тебе и то, насколько свободно ты можешь делиться своим мнением. В Соединенных Штатах, мне кажется, сейчас довольно большая проблема с культурой отмены, про это говорят уже не первый год. Наверное, это началось в году 2015-м, может даже раньше, я замечала это по академической среде — потихонечку стала отмирать культура дискуссий на кампусах, люди стали гиперчувствительны к мнению, которое они не разделяют. Я до конца не уверена, с чем это связано, но в точности могу сказать, что это связано с интернетом и общей поляризацией общества. Люди находятся в своих эхо-комнатах, в своих, как сейчас говорят, баблах, пузырях, и это сильно влияет на общий уровень толерантности к чужому мнению. Чем выше по карьерной лестнице ты поднимаешься, тем больше тебе терять и больнее падать, поэтому люди очень часто теряют и карьеру, и деньги, и репутацию из-за того, что оказываются в меньшинстве и высказывают не совсем радикальную позицию. Так они оказываются в определенном обществе или среде изгоями. Тебя булит толпа, и ты начинаешь сомневаться в себе. Можно ещё так разделить: есть «1984» Оруэлла, в котором ты в теории можешь пытаться сохранять себя, но есть силовое государство, а есть «Дивный новый мир» Хаксли, в котором ты находишься в очень мягкой антиутопии, где тебя вроде как никто не будет никуда сажать и бить, но ты чувствуешь тотальный газлайтинг со стороны толпы.

Как вы считаете, какие вызовы стоят перед современными демократическими обществами?

— Мне кажется, что основная проблема — это очень сильный раскол в обществе и радикализация относительно правых сил, про которую многие говорят. Какое-то время после Второй мировой голосовать за правых считалось просто неприличным, пока в какой-то момент ситуация не поменялась. Сейчас мы видим, что эта поляризация и радикализация характерна в том числе и для левого движения. Странные авторитарные инициативы зачастую исходят от людей, которые называют себя демократами или социал-демократами. Мне кажется, что для гражданского общества угрозу представляет именно вот эта радикализация и довольно странный культ безопасности и стерильности в противовес свободе слова и прав человека. Я вижу, как на кампусах становятся популярны разные социалистические идеи и размывается такая фундаментальная ценность западного общества, как частная собственность. Это, конечно, проблема, но когда мы говорим про демократию, очень важно еще сформулировать и то, о какой именно демократии мы говорим. Нет консенсуса относительно того, какой эта самая демократия должна быть. Например, если мы говорим про президентские выборы, то есть и коллегия выборщиков, так называемый электоральный колледж, и кто-то говорит, что это совершенно несправедливо, потому что большее количество людей может проголосовать за демократа, а в итоге выиграет республиканец. Во время выборов 2016 года за Клинтон проголосовали на три миллиона человек больше, но Трамп стал президентом именно из-за этого баланса, который обеспечивает электоральный колледж. В западном обществе нет консенсуса о том, что такое демократия, поэтому важно говорить о демократии очень осознанно, и надо договариваться о том, а чего мы вообще хотим для своей страны.

Планируете вернуться в Россию?

— Я очень хочу вернуться в Россию, я постоянно думаю об этом. Скорее всего, это будет возможно только после окончания войны и ухода Путина с поста президента. Я безумно скучаю по Петербургу и Москве и думаю, что как только появится малейшая возможность, я ей воспользуюсь и приеду. Никто не знает, что будет после Путина, возможно, будет очень тяжело, но однозначно будет интересно, а мне как журналисту будет чем там заняться. Поэтому для меня очень важно думать о том, что все это закончится и я вернусь и стану одним из тех людей, кто попытается возродить если не гражданское общество и политические институты, то хотя бы более-менее свободную журналистику. Я сейчас очень много читаю и смотрю про белую эмиграцию, когда люди уезжали из России буквально с одним чемоданом думая, что все это на год, на два. У меня точно такая же история — я прилетела в аэропорт Джона Кеннеди с одним чемоданом, у меня не было ничего, а сейчас у меня здесь вся жизнь. Чем дольше я здесь остаюсь, тем сложнее мне будет возвращаться. Многие представители белой эмиграции так никогда и не оказались на родине, и для меня это самый страшный сценарий. Я надеюсь, что это будет не наша история.

Чего вы боитесь?

— На бытовом уровне у меня часто бывают ночные кошмары, в которых я случайно пересекаю границу Штатов, а потом никак не могу вернуться и остаюсь совершенно без дома. Это мой постоянный страх, связанный с тем, что у меня отберут мой новый дом, а первый дом как будто бы никогда мне и не принадлежал. Это довольно нервирующая история. Все время страшно, что не удастся ничего сделать с документами и придется опять куда-то переезжать. Это скитальчество и сиротство — довольно страшная история. А глобально очень страшно, что все это затянется, и я не смогу в ближайшие годы увидеть близких. Помните, как было в «Интерстеллар», когда Макконахи прилетает на планету? Там у него прошло два часа, а на Земле за это же время прошло 23 года. Он возвращается на свой космический корабль и смотрит видео, как выросла его дочь, как у него появились внуки. Мне кажется, что мне будет очень тяжело видеть сильно изменившихся, возможно, постаревших родителей, даже если это случится через три года. Пройдет шесть лет, и эти люди будут выглядеть совсем по-другому, это уже будут немножко другие люди. Я вернусь в Россию, а то, что мне было известно и привычно, будет совершенно другим. Я то себя со стороны не вижу, я как будто бы не меняюсь. Это упущенное время с близкими в своей родной стране уже никогда не вернется, оно навсегда упущено, и это страшно.

О чем вы мечтаете?

— Я, наверное, мечтаю о втором шансе: оказаться в том мире, в котором я росла — в мире открытых дверей и возможностей, чтобы я могла путешествовать из Америки в Европу, из Европы в Россию, и быть журналистом на пяти разных языках. Я не говорю сейчас о глобализации и открытых границах, но я мечтаю в метафорическом смысле о мире открытых дверей и безграничных возможностей из детства, о розово-замутненном мире. Но я не уверена, что когда-то в нем окажусь.