Алексей Беленкин: «Мы попали в фашистскую историю»
Алексей Беленкин — музыкант и преподаватель, член общества «Мемориал», последовательный участник мирных протестов в Москве с начала 2000-х. Накануне полномасштабного вторжения он один за другим получил два административных ареста по 25 суток и 24 февраля встретил в спецприёмнике.
Сегодня Беленкин живёт в Черногории: выступает в местных барах, преподаёт гитару и импровизацию, участвует в инициативе писем политзаключённым. В этом интервью мы говорим о выученной беспомощности, страхе и ответственности — и о музыке как форме сопротивления и способе напоминать себе и другим, что свобода вообще существует.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Алексей Беленкин. Вот чаще меня называют Лёша Беленкин или просто Лёша. Я родился и вырос в Москве. Я музыкант — играю на гитаре, на фортепиано. Долго с грехом пополам заканчивал училище. Сначала из одного выгнали, потом другое закончил. Я преподаю, даю уроки, сочиняю музыку и вот играю в группе с моими друзьями. Осторожно, я добрая собака. Осторожно. Я добрая собака. Отлично. Осторожно. Я добрая собака.
Я жил в Москве до войны. А после войны, сразу после неё, в марте, мне пришлось покинуть Россию, потому что я не хотел опять попадать в тюрьму, потому что я был в спецприёмнике два раза в декабре, два раза по месяцу, и в марте сразу во время войны. 25 марта мы с сестрой и племянницей на самолёте прилетели через Белград в Черногорию в двадцать втором году.
Как полномасштабное вторжение России в Украину изменило вашу жизнь?
— Даже невозможно это как-то словами объяснить, потому что удивляешься, ну, какое-то странное ощущение, что вот я уже 3 года, то есть уже больше 3 с половиной лет я живу, я лежу там в кровати и думаю, я лежу вот где-то в Черногории. Жизнь моя совершенно изменилась. Вот такое странное ощущение. Хоть я и не нахожусь в России, я на свободе, я в тёплой, прекрасной стране, это не значит, что мне не плохо, не страшно, не тяжело жить одновременно с тем, что происходит с войной и с репрессиями в моей родине.
Вы получили 25 суток ареста за поддержку мемориала. Это было неожиданностью для вас или вы знали, на что шли?
— Задержаний в моей жизни происходило много. Их не перечесть — все эти задержания на каких-то митингах. Но последние два прошли особенно драматично, потому что я никогда не был в тюрьме. Это была административная тюрьма, куда вот стали помещать людей, которых задерживали, такая практика, задерживали на митингах.
Но это было для меня совершенно неожиданно. Я пришёл, когда вот этот упомянутый выше суд ликвидировал «Мемориал», и у меня была надпись: «Мы Мемориал». Фломастером написал. По дороге почему-то стал сомневаться, пишется «мемориал» или «мемориал». Просто всю дорогу шёл и думал: «А может я ошибся, может быть, надо исправить?» А потом думал, что об этом думать вообще? Но потом думаю, увидят, а там глупая какая-то ошибка.
Ну, пока я всё это размышлял, подошёл, это где-то было на 905-м году, по-моему. Нет, не 905-й год, это было где-то в районе неподалёку от моей школы, где я учился — вот, ну, вот этот Верховный суд. Я туда встал с этим плакатом. Ну, я там стоял вот не знаю, по-моему, можно сказать секунду, но, по-моему, долю секунды я там стоял, но какой-то человек успел меня сфотографировать, вот как я стою.
Но на самом деле я стоял там долю секунды, потому что не успел я просто встать, как меня тут же схватили, посадили и повезли. А потом бац — на суде мне дают 25 суток. И это, конечно, было ого-го. Я помню, что я ехал с милиционерами, когда мы ехали в этот спецприёмник на Фруктовой улице. Вот я им говорил, что я о них думаю.
25 дней я там провёл. И в целом это было — там было много симпатичных людей. Удивительным образом. Это очень долго можно рассказывать. Там был один мальчик, не знаю, какая у него судьба. Самая удивительная история была про некого мальчика, который там постоянно молился — мусульманина. Юный такой мусульманин, неофит. Ну неофит не в смысле какой-то там, а в смысле такой верующий, скромный, скромный.
И я постепенно с ним разговорился. Он всё время вставал на молильный стольник, этот молильный коврик, молился. Там в камере была нарисована направляющая молитвы для мусульман, а в другой стране эти же мусульмане нарисовали православный храм из уважения. Но они так нарисовали, что было понятно, что они плохо себе представляют, что такое православный храм. Но вот интересная какая идея.
И оказалось, что он тоже преследуемый, что его схватило ФСБ, что он жертва провокации. Их пытали с другом, навешали на них, что они якобы собираются ехать на какую-то войну, как какие-то там шахиды, неважно, что-то выдумали. И он мне всё это рассказал. Я пытался ему как-то помочь, связывался с правозащитниками. И, в общем, вот такой мальчик из Узбекистана приехал в Москву, а его подставили. Он приехал в некую квартиру, какой-то мужчина пригласил его с другом к себе домой вместе молиться и стал их звать вот куда-то воевать ехать. И они отказались.
Утром в 6 утра вбежали ОМОН, какие-то вот эти маски, положили всех на пол, потом всех повезли, попытали. И я в шоке был от всего этого. Но в целом там ко мне хорошо относились. А вот прошло несколько месяцев с конца декабря, да, почти под Новый год меня отпустили.
И вот эти месяцы тревожные мы съездили, отдохнули с ребятами в Подмосковье, Боровск, там красивые монастыри с друзьями встретили. Наша последняя дружеская встреча в России. И потом начинается вот это вот непонятное какое-то эхо приближающегося какого-то пиздеца. И потом вот эта речь Путина, о которой все стали говорить.
И я решил выйти попеть песни на улице. Но мне за день и сестра, и мама стали звонить и говорить: «Ни в коем случае не выходи никуда». Я сделал пост, что мы встретимся у памятника Пушкина. И я отменил эту встречу, сказав, что мы встретимся у памятника Пушкина, но вот там петь не будем. Это 23 февраля. Там петь не будем, а пойдём куда-нибудь во дворик попоём, потому что мама сказала, что больше они не хотят, чтобы я был в спецприёмнике.
Вот я сидел у памятника Пушкина 23 февраля, это праздник такой. У памятника Пушкина не было никого — ни влюблённых с цветами, ничего. Была абсолютная пустота. Только три милиционера подходят ко мне и спрашивают: «Что вы здесь делаете?» Вопрос очень странный. Ну, понимаете, памятник Пушкина, 23 февраля, выходной день. Но мы друг друга отлично понимаем. Я им говорю: «Я просто сижу, друзей жду». — «А вы на гитаре собираетесь играть?» Я говорю: «Ну, не знаю, может быть, буду, может быть, нет».
Значит, дальше они отходят, и тут подходят другие ребята. И я понимаю, что эти ребята вот точно пришли, и их ждут, потому что у них свёрнутые рулоны, плакаты. И потом подходят те, кого я пригласил. И вот мы уже как бы к ним подошли, с ними поздоровались, чтобы показать своё единомышленничество. Один из них вышел с плакатом, был написан отрывок из стихотворения Мандельштама, и с ним поговорили и сразу его скрутили и увели.
А потом выходит другой человек, у него маленькая бумажка. Схватили не только стоящего с плакатом Мандельштама, но и тех людей, кто был рядом. И выходит другой человек с маленьким клетчатым листочком из тетрадки. И там написано ручкой: «Нет войне». И никто к нему уже не подходит. Потому что если ты подходишь… И вот меня тут схватило, я почувствовал, что я так не могу. Я подошёл к нему, пожал ему руку и очень быстрыми, торопливыми шажочками стал отступать.
Но этого было уже достаточно. Поэтому меня повлекли в милицию. И тут я стал осознавать всю опасность моего положения, потому что уже какой-то очередной привод, какая-то очередная эта штука. Ну, помните вот этот закон, там третий раз, вот эта вот статья покойного Дадина. После этого меня привели в милицию, это двадцать третье число. Я помню, что я там даже на гитаре играл в милиции.
А потом всех отпустили, а меня по какой-то причине оставили ночевать. Там всегда в милиции выдают какие-то удивительные постапокалиптические одеяльца. Я не знаю, из чего они сделаны. Такое ощущение, что они сейчас распадутся. И я там сидел. И потом напротив утром уже ввели какого-то паренька. И этот паренёк что-то в телефоне смотрел. Я как-то почувствовал что-то в воздухе. И я спрашиваю: «А что случилось?» Он говорит: «Началась война».
Чем для вас обернулось это задержание накануне начала полномасштабной войны?
— Меня отвезли в суд и очень быстро осудили. Невзирая даже — меня защищали, то есть ко мне пришёл адвокат, но меня осудили и очень быстро дали мне 30 суток, как и многим другим, как выяснилось потом. Меня посадили в машину. Конечно, событие начала войны уже как бы подавляло эту историю, потому что, во-первых, уже не первый раз, а во-вторых, всё-таки война началась.
Поэтому мы ехали в машине, и я помню, был такой разговор с милиционерами: мы подъехали, и там была очередь, и они ужасно огорчались. Очередь из машин в спецприёмник, и все милиционеры сидели очень грустные. Я такой спич сказал: «Четверг, вечер, — говорю, — вы могли пойти к своим семьям. А вы вот сидите со мной в этой машине, и вот мы тут сидим, и непонятно, сколько мы будем тупить здесь. А с другой стороны, вот такая неприятность у вас, да? А вот смотрите, а у меня какая неприятность. Вот я мог бы быть дома, а я уеду, и все мои родственники будут волноваться, психовать, а я буду сидеть с какими-нибудь другими задержанными в комнате. Вот такая у меня неприятность».
Вообще-то, говорю, у нас война началась. Вот у нас какая неприятность. Ну, может, я как-то по-другому сказал. И вдруг ко мне поворачивается один из этих милиционеров и говорит: «Ну, понимаешь, мы же обычные обыватели, понимаешь?» Он сказал: «Извиняюсь, мы обыватели». То есть люди, которые не задумываются о том, что происходит в мире, например. Не осознают, недостаточно понимают, думают только о себе, может быть, но я не знаю, как-то так.
Потом попал в этот спецприёмник. Первое, кого я там встретил — человека, с которым я уже встречался в декабре. Это было смешно. Ну, для меня смешно. Ему, по-моему, не было. А потом туда стали попадать всё больше и больше люди с протестов — война же уже началась, и люди пошли на протест. Там было очень много потрясающих, интересных людей: и молодых, и моего возраста, и старше.
Там же сидели и такие угрюмые, и неугрюмые сидельцы, у которых за спиной был большой опыт тюремного заключения. Мы каждый день слушали радио. Сначала сообщали количество погибших, потом перестали сообщать, выписывали «Новую газету». Ну вот в каком-то таком состоянии были.
Это какая-то отдельная история, которую мне сейчас трудно рассказать, но вот это ощущение: ты лежишь на кровати и ты каждую секунду возвращаешься к тому, что вот идёт эта война, а за окном почему-то синее небо. Прямо в животе схватывает какой-то ужас того, что творится. Может быть, чувство вины, вот это всё вместе — там идёт война, которой не должно быть, что-то там происходит, а мы лежим.
Меня очень поддержала моя любимая книга Толкина «Властелин колец». Мне передали толстую книгу, и я её лежал, читал. Я прочитал её меньше чем за 3 дня, вы представляете? Ну, я её и читал раньше, но это было в другом переводе. Это было настолько актуально и важно для меня — вдруг любимая книга стала ещё более значимой, я чувствовал себя участником этой книги.
Почему вы решили уехать из России?
— Моя сестра Катя очень много переживала, потому что много друзей уезжало. С одной стороны, я находился в спецприёмнике, шла война, и при этом уезжали люди один за другим. Все из нашего круга люди уезжали. Конечно, это был страшный стресс. Но она имела такую бумагу волшебную, которую мы оформили ещё за год до этого, под названием «Доверенность». И эта доверенность просто открывала ей все двери.
Она приходила ко мне два раза в неделю или даже чаще, и мы сидели друг перед другом. Я помню, что она плакала, и мы разговаривали. Она как мой адвокат получалась. В нашей стране адвокат гораздо более значим, хотя адвокат тоже ничего не стоит, но то, что сестра или жена — это почему-то менее важно, чем бумажка адвоката.
В какой-то момент она купила билеты и сказала мне, что надо принимать решение, что она билет мне уже купила, себе и племяннице. Некоторое время я не мог об этом думать, лёжа на этой шконке. Но это было не очень сложное решение, потому что я подумал о том, что я хочу продолжать борьбу. С другой стороны, я думал о моих родителях — что если меня сейчас опять задержат, как это будет тяжело для них.
Основным импульсом было два момента. Первый — то, что я понял, что я больше так не могу, потому что мне в этом спецприёмнике во второй раз было очень плохо. Несмотря на то, что вокруг было много единомышленников, мне было плохо. Там были плохие ситуации, были конфликты, и минуты тянулись как вечность. Напряжение внутреннее было очень большое. Я просто хотел одного — вырваться оттуда.
А второй момент был, когда меня встретили наши друзья, папа, мама. Мы сидели с мамой, потом приехали друзья, и я увидел в какой-то момент мою бегущую племянницу. Ей было 15. И я подумал, что больше ничего решать не нужно, что просто мы летим с сестрой, с Анушей, и всё.
Как вы пришли в гражданский активизм?
— С детства, от родителей. Мой отец всегда был против существующего советского строя. Мы говорили о людях, которые боролись за свободу, о диссидентах. Папа много чем в жизни занимался, половину своей жизни он работает в «Мемориале». Практически когда «Мемориал» в конце восьмидесятых возник, тогда папа сразу же туда потянулся и стал там работать, делать библиотеку.
Почти 30 лет до ликвидации «Мемориала», но дело его живёт. Пусть какой-то там суд в кавычках его ликвидировал, но он существует. Я тоже член «Мемориала», поэтому с детства у меня такие представления о справедливости. Потом наступили девяностые годы, всё сильно смешалось. Мы тоже в чём-то участвовали, но возникло много социальных проблем, война и многие другие вещи.
С нулевых годов я много участвовал в протестах. Может быть, у меня послужной список и большой, но на самом деле — я это не из скромности говорю — очень важно некое внутреннее ощущение. Да, какая-то часть всё время толкала меня на то, чтобы защищать гонимых, выступать против несправедливости, против войны. Мы выступали против чеченской войны.
Нужно сказать, что я всегда, когда был в России, испытывал ощущение слабости, не очень осознанной — что я не находил в себе сил уверенно, целенаправленно сопротивляться, защищая свободу и права человека. Это были какие-то порывы. Вдруг что-то происходит, и я куда-то выхожу, деваться уже некуда. Тогда я присоединяюсь к кому-то, участвую. Но ощущение некоторой слабости у меня было. И это мой жизненный вопрос, который передо мной всё время стоит.
По чуть-чуть после одиннадцатого-двенадцатого года произошёл слом. Многие люди вышли на улицы, стали что-то делать. Я ждал это время, и оно пришло. Те, кто молчал, перестали молчать. Это буквально произошло с акцией «Голос» в ноябре одиннадцатого года. И вдруг Facebook стал политическим. Это было очень здорово.
Но горькое чувство в том, что мы не смогли победить это нарастающее зло, которое уже было в виде насилия, жестокости, преследований и лжи. Мы не смогли это победить, и в результате система победила нас. Она вытеснила людей из страны, начала войну в четырнадцатом году, потом в двадцать втором. И горько, что наши митинги оказались недостаточно большими, наши действия не произвели того эффекта, не сломили ситуацию.
Но есть другой момент. Я нахожусь здесь, в Черногории, здесь мало что происходит, я мало что могу изменить. Но иногда мы с другими людьми что-то вместе начинаем. Мы в результате сейчас в разных городах Черногории пишем письма политзаключённым. И это действие очень похоже на то, что было 10–14 лет назад. Для меня важно вырваться из состояния, когда кажется, что всё, что ты делаешь, ни к чему не приводит.
Я как бы делаю рывок, но потом опять запутываюсь, как Фродо в сетях паучихи. Но вдруг ты с другими людьми вступаешь в контакт, и оказывается, что вы друг другу помогаете и в результате вы что-то ослепляете небольшое, но вполне себе. И можно идти дальше. Важно оторваться от ощущения «я ничего не могу изменить, я ни на что не способен». Мне кажется, эта выученная беспомощность была всё время в России, и она есть сейчас, но мне хочется её преодолевать.
Эта песня на стихи Николая Огарёва, которую он посвятил Герцену. Им было по 14 лет, они стояли на Воробьёвых горах и поклялись друг другу, что отдадут свою жизнь за свободу. И они так и сделали.
«Когда я был отроком тихим и нежным, когда я был юношей, страстно мятежным и в возрасте зрелом, со старостью смежным, всю жизнь мне и снова, и снова, и снова звучало одно неизменное слово: Свобода. Свобода! Свобода! Свобода! Свобода! Свобода! Свобода! Свобода! Свобода!
Да! Измученный рабством и духом унылым, покинул я край мой родимый и милый, чтоб было мне можно, насколько есть силы, с чужбины до самого края родного взывать громогласно заветное слово — свобода. Свобода, свобода, свобода, свобода».
Как вы стали музыкантом?
— Я пошёл в музыкальную школу по собственному почину. Мне было 6 лет. Это было моё решение — заняться музыкой. Ну и потом, переходя из одной школы в другую, из училища в училище, я вот так плёлся. В какой-то момент появилась рок-музыка. До этого я слушал классику, очень люблю Баха.
В моей жизни появилась рок-музыка, потому что я стал слушать группу «Кино» и «Beatles». Я их большой фанат. Познакомился с другом Костей, который пригласил меня играть в группе. И я стал играть с друзьями — импровизировать, сочинять песни, записывать на магнитофон, придумывать названия несуществующим группам. И до сих пор я очень люблю импровизацию.
Больше всего с детьми мне нравится заниматься именно этим. Был долгий промежуток, когда я не преподавал. Мне было лет 34, и друг спросил: «А почему ты не преподаёшь?» Я уже открыл рот, чтобы сказать: «Да я ненавижу всё это», но он сказал: «Ну ты просто подумай». Эта фраза на меня подействовала. Я 3 месяца думал, а потом стал искать учеников.
В результате последние 10 лет я преподаю. У меня было много учеников в Москве, а потом я приехал сюда. Здесь я тоже преподаю гитару и фортепиано. Мы встречаемся с детьми и импровизируем. Это как приключение — мы вместе попадаем в волшебную музыкальную страну, и там с нами что-то происходит.
Когда музыка стала для вас способом трансляции политической позиции?
— Потребность политического высказывания возникла в двадцать первом году. Я осознал, идя по Москве, что хочу создать группу и буду высказываться в ней политически. Это пришло прямо перед войной. Мы стали собирать группу, играть песни политические, социальные. Но мы не успели дорепетировать до выступления — началась война, и люди уехали.
Когда я сюда приехал, попал на встречу в ДК неподалёку от Будвы. Там люди пели антивоенные песни. Я ощущаю, что музыка — это сила, которая может повлиять на людей. Всё то, на чём эта власть держится — это ментальная тюрьма. А музыка из этой тюрьмы людей выводит, они вдруг видят просвет сквозь эти решётки. Может быть, решётки сломать мы не можем, но уже видим небо.
В жутковатом двадцать первом году выхожу из метро «Электрозаводская», и там стоит парень с бас-гитарой и ещё какой-то с гитарой, поют песни Цоя. Я стою, слушаю. Люди останавливаются, как будто их выхватывает эта музыка из движения вокруг: темнота, ларьки, шаурма, все куда-то идут. И я вдруг понимаю, что этого нету в нашей реальности — того, что есть в этой музыке.
Она вдохновляет, в Цое присутствует героизм, и ты вдруг вспоминаешь себя героического, себя молодого. Какая-то сила внутри возникает. Песня «Музыка — это политика», которую мы недавно записали, вдохновлена Марией Колесниковой ещё в двадцатом году, но дописана в двадцать первом. Я даже дерзнул и написал куплет по-белорусски.
«Музыка — это любовь издалека, свет издалека. Сделай разбег… Музыка — это политика. Это любовь издалека. 1000 лет дискредитировано слово. Из мозгов твоих торчат засовы. Утром только жаворонки, ночью всегда соло. Эй, вы здесь сами под одним кровом. А если тебе кто-то грозит издалека, отдай пинка. Если свет затихает у светляка, он поэт наверняка».
Почему для эмиграции вы выбрали Черногорию?
— Я полюбил эту страну ещё до войны. Бывал здесь много раз, потому что здесь живёт мой друг с четырнадцатого года. Люди нас здесь хорошо принимают. Я немного знаю черногорский, много слов знаю, но грамматически плохо. Язык похож на русский, но структура речи другая. Нужна практика и усидчивость, а с этим пока не очень.
Общение с черногорцами фрагментарное. Иногда я разговариваю с хозяевами, некоторых людей на улице знаю. Если человек благожелателен, моего знания достаточно. Но на слух понимаю плохо. В тревожные моменты не могу сформулировать, что надо. Поэтому мы, русские, здесь находимся в неком пузыре.
Профессионально я немножко работал в русскоязычной школе, сейчас ищу учеников. Мы играем в нашей группе в местном баре, куда приходят местные люди, потому что у нас некоторые песни на черногорском. Костя прекрасно знает югославский рок — здесь очень много крутого, не хуже русского, а в чём-то и богаче. Очень много хорватских, белградских, боснийских групп.
Мы здесь хорошо живём и реализуемся. Но есть и сложности — в Черногории пошли законы, усложняющие жизнь и работу. Возникает ощущение: почему? Разве они не понимают, что большинство русских и белорусов приехали от репрессий и войны? Мы визараним, получаем временные виды на жительство на год. Главная проблема в том, что у нас мало контактов и черногорцы мало понимают, что мы здесь делаем.
Мы с друзьями стали обсуждать, как бы нам рассказать черногорцам о том, что в России происходит. Мы только вступили на этот путь.
Как в Черногории относятся к российскому вторжению в Украину?
— Я благодарен этой стране и людям. Информационно многие находятся под влиянием сербского пропагандистского, путинского контента. У них всё путается. Они говорят всё время про НАТО: «Кто плохой? НАТО». Я объясняю: «Я вообще не про НАТО сейчас говорю. Я говорю про Россию, про Украину». — «А это же НАТО».
Какие-то глупости говорят порой наивные, но этих глупостей я наслышался и в России. Люди разводят конспирологию. Мне бы хотелось найти тех, чьи уши открыты, потому что здесь очень много доброго в людях. Мы от них видели только добро. Хочется вступить в контакт. Некоторым начинаешь рассказывать, а они говорят, что тоже беженцы из Боснии. Мы понимаем, что мы в одной беде находимся. Я на это надеюсь — на доброту и милосердие.
Скучаете по дому и вернётесь ли, если ситуация в России изменится к лучшему?
— Я хочу, чтобы война закончилась. Не хочу говорить об эмоциях, связанных с болью и невозвратностью того кошмара, который происходит. Я хочу, чтобы люди стали добрыми, чтобы совершали хорошие поступки, очнулись. Мы не первые, кто попал в эту фашистскую историю. Это нас не оправдывает, просто мы все люди.
Я не знаю, что думать про Россию, сознание останавливается. Надеюсь на то милосердие, которое существует в людях, потому что оно может победить зло жестокости и страха.
