Дмитрий Колезев: «Ядерная угроза — главный ресурс Путина»

Дмитрий Колезев — журналист и блогер. Родом из Екатеринбурга. Ведет несколько собственных проектов в интернете. Создатель интернет-издания It’s My City, посвящённого жизни Екатеринбурга. Ведёт свой телеграм-канал. В прошлом работал в изданиях Ura.ru и Znak.com, был главным редактором издания Republic. В настоящее время живёт в Португалии. Преследуется российскими властями.

«24 февраля 2022 года изменилось моё ощущение истории… Мне казалось, что люди не сумасшедшие и не будут вести полномасштабную войну в XXI веке. А потом оказалось, что мир не так уж изменился за последние десятилетия. И он не так уж отличается от того мира, который существовал в тридцатые годы прошлого столетия. В нём возможны и полномасштабная война, и авторитаризм, и тоталитаризм. Очень многое изменилось после 24 февраля. Это переломный момент всей моей жизни, наверное».

Поговорили с Дмитрием о войне, российских репрессиях и давлении властей на интернет. Спойлер: Дмитрий считает, что общественно-политические YouTube-каналы, рейтинг которых он регулярно составляет, вопреки всему сохраняют аудиторию в России.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Дмитрий Колезев. Я журналист, а теперь, наверное, еще и блогер, можно так сказать. Я большую часть жизни прожил в Екатеринбурге, в России. Родился в городе Каменске-Уральском, но там же, на Урале. Жил в Свердловске, потом в Екатеринбурге. Работал журналистом всю жизнь. Работал в разных изданиях. Самые последние известные — это Znak.com, екатеринбургское издание с таким федеральным звучанием, где я был заместителем главного редактора, потом главным редактором, потом я был главным редактором издания Republic.

Я являюсь и остаюсь основателем издания It’s My City. Это екатеринбургское местное издание, которое продолжает работать. И теперь я в последние годы занимаюсь преимущественно своими персональными медиапроектами. Это мой YouTube-канал, мой Telegram-канал, Instagram, TikTok, ну и вообще какая-то такая жизнь как медиаличности, такой человек-оркестр немножко. Привет, друзья. Ну что, в России разрастается топливный кризис, вводятся талоны на бензин. Армения может стать следующей целью России. То есть в какой-то момент я окажусь без российского паспорта, без португальского паспорта, без паспорта какой-либо страны.

Как война изменила вашу жизнь?

— Кардинально, как и жизнь многих из нас. Я уехал из России, я продолжил заниматься своей работой, но характер этой работы, конечно, кардинально изменился. Изменился мой круг общения, изменились мои личные жизненные обстоятельства, изменилось мое ощущение истории нашего мира. Я до 24 февраля 2022 года, наверное, как и многие из нас, жил в какой-то, как теперь представляется, наивной надежде, что мы живем в каком-то бесконечном мире. И несмотря на войны, которые происходили, казалось, что это какие-то локальные проявления: да, Чечня, да, Южная Грузия, да, Украина с 2014 года. Но вот, как говорил Стивен Пинкер, постепенно идет затухание, и мир становится все более безопасным, спокойным. И люди же не сумасшедшие воевать в полном масштабе в двадцать первом веке.

А потом все это случилось, и оказалось, что, в общем, мир не так уж и сильно изменился за последние десятилетия, что мы все еще можем оказаться где-то там в тридцатых годах двадцатого века со всеми вытекающими последствиями: и с крупными войнами в Европе, и с угрозой мировой войны, и с чудовищными репрессиями внутри стран, и с возвращением авторитаризма или тоталитаризма в странах, где ты этого не ожидаешь — не только в России, но и в Соединенных Штатах, и в европейских странах. В общем, много всего изменилось, конечно, после 24 февраля. Это, безусловно, переломный момент всей моей жизни, наверное.

Можно ли сказать, что вам пришлось строить жизнь заново?

— Нет, я думаю, что нет. Это отличает нас, наверное, от эмигрантов прошлых волн, потому что мы все-таки существуем в контексте интернета. Я уезжал, у меня была работа, которой я могла заниматься дистанционно. Я был главным редактором Republic, живя в Екатеринбурге. При этом Republic был как бы условно федеральным изданием с основными силами редакции в Москве, а я просто по интернету руководил ими из Екатеринбурга. Я когда уезжал, я думал в том числе о том, что, ну какая разница, буду я находиться в Екатеринбурге или в Турции, куда я сначала уехал, или в Вильнюсе, куда я переехал потом, или еще где-то.

У меня была какая-то аудитория и какая-то там, пусть локальная, но тем не менее известность. У меня были свои социальные сети, YouTube-канал, еще что-то. Я мог общаться с этими людьми, с этой аудиторией и не чувствовал себя оторванным от них. У меня была какая-никакая репутация, у меня была работа, которой я мог продолжать заниматься. Так что нет, я не ощущаю, что я прямо заново начал создавать жизнь. То есть, конечно, пришлось как-то себя перепридумывать, пересобирать и по-новому взглянуть на то, что я делаю. В каком-то смысле это пошло мне на пользу. То есть, понятно, что война — это ужасная вещь, и иммиграции бы лучше не было, но тем не менее я сейчас думаю, что в профессиональном плане чувствую себя полноценнее и профессионально счастливее, чем до 2022 года, потому что я сейчас больше занимаюсь тем, чем я хочу и что я считаю важным, чем раньше.

Есть ли у вас друзья или родственники, которые поддержали войну?

— Прямо поддержали — таких нет, но есть те, кто отнесся, скажем, достаточно лояльно. То есть нет таких прямо «зетников», которые бы активно поддерживали войну. Хотя, может, я про кого-то не знаю, но есть и родственники, и друзья, или знакомые, так скажем (я друзьями их, наверное, назвать не могу), которые настроены в духе: «Да, наши ребята там, в общем, защищают родину». Вот это все, к сожалению. У меня есть родственник, офицер российской армии, медик. Он, к счастью, я надеюсь, никого не убивает, но он лечит российских солдат. У меня есть родственники, которые постили фотографии с буквой Z в своих социальных сетях в поддержку. Да, это есть.

Ваш выпуск «Готовьтесь умирать» о забое скота в Сибири собрал в YouTube более миллиона просмотров. Как вы считаете, почему эта тема вызвала такой резонанс в обществе?

— Я думаю, это сочетание нескольких факторов. Во-первых, это какая-то возможность проявить протест, с чем-то не согласиться и как-то выплеснуть свою протестную политическую, социальную энергию, не подвергая себя большому риску. То есть люди в России не могут говорить о войне, не могут говорить о Федеральной службе безопасности, о диктатуре, о репрессиях — все это жестко карается. Люди понимают, что эти темы табуированы, они опасные. А тут речь про вроде бы региональную, локальную историю, и она как бы триггерит.

Мне кажется, эта история стала громко шуметь во многом потому, что стали высказываться какие-то крупные блогеры, такие неполитические в том числе фигуры, вроде Виктории Бони. И они как бы вывели эту тему на большую орбиту. Они стали высказываться, как мне кажется, потому что увидели, что есть тема, на которую можно говорить, она людей волнует, она связана с властью, с взаимоотношениями людей и власти. По сути, это политическая тема, но это безопасный способ выражения протестной политической энергии. Это во-первых.

Во-вторых, эта тема касается собственности людей, а это всегда очень триггерящие темы. Потому что для кого-то серьезным триггером явилась война, и таких людей немало, но еще большее число людей сильнее триггерят вещи, которые касаются их личной жизни. Это нормально на самом деле: человека триггерит то, что создает для него какую-то личную угрозу. И когда люди видят, что у других людей отбирают собственность без оснований, без каких-то даже объяснений, без суда, когда люди вложили всю свою жизнь в создание какого-то хозяйства, а у них просто так в один день это все уничтожили, я думаю, что любой начинает примерять это на себя и думать: «А со мной завтра могут так же поступить? Ну то есть я чем-то другим занимаюсь, у меня тоже это…» Это вопиющая несправедливость со стороны власти. И мне кажется, что эти вещи триггерят.

Я тогда даже сравнивал немножко с историей про квартиру Ларисы Долины, потому что там ведь тоже было про собственность и про то, что ты можешь потерять квартиру. И все эксперты говорили: «Да нет, ну это там касается ноль целых там хрен десятых процента россиян, даже не обращайте внимания». Но люди очень внимательно за этим следили. Не только потому, что Лариса Долина — это известная артистка, но и потому, что это история про то, что какой-то влиятельный, властный человек, связанный с властью, забрал собственность у бесправного. И это очень волнующие истории. И они будут волновать и дальше, я думаю.

Как вы думаете, а почему война не триггерит большинство людей в России? Дроны каждый деньруют российские города, но люди продолжают делать вид, что ничего не происходит. Почему?

— Во-первых, я не согласен с тем, что война изначально не триггернула. Мне кажется, что она всех триггернула так или иначе. Просто власть приложила огромные усилия, чтобы эту общественную реакцию — будь то недовольство или испуг, страх, выражение тревоги — чтобы ее как бы купировать. Власть приняла репрессивные цензурные законы и приложила большие усилия, чтобы эта точка зрения вообще не звучала, чтобы звучала только поддержка войны. Поэтому гигантское количество людей либо уехали, либо спрятали эти эмоции и чувства внутри себя и жили с этой внутренней травмой. Это первое.

Во-вторых, то, что сейчас происходит… Ну, сравнивая с забоем скота в Новосибирске — то есть вот вы говорите, что это не триггернуло, не так триггернуло, как скот. Получается, что вы делаете этот вывод просто потому, что про скот многие говорили. Но нет табу говорить на темы, связанные с забоем скота в Новосибирске, а на тему войны есть табу. И все знают сроки, приговоры, обвинения, госизмена, терроризм, страшные дела, запрещено снимать прилеты дронов — вот это все серьезные вещи.

И люди думают: «Ну, если мне прямо, вот непосредственно мне не прилетело, то, может, я лучше помолчу, не знаю, предприму какие-то действия для безопасности своей семьи, вывезу куда-нибудь, уеду на время, что-то еще, буду думать про иммиграцию, может быть, чем буду… А что я могу сказать?» Выйти в социальные сети и сказать? Ну, мне кажется, тут как бы два варианта предложений: либо давайте разгромим Украину полностью, чтобы такого никогда не повторялось — ну, мне кажется, все же понимают нереалистичность этой идеи; либо давайте закончим войну, потому что мы ее не можем выиграть. Но предложение «давайте закончим войну, мы ее не можем выиграть» может трактоваться российскими властями с точки зрения Уголовного кодекса. В принципе, теоретически, да: дискредитация армии, военные фейки и так далее. Поэтому люди молчат и из страха молчат.

А есть те, которые записывают видео с матом — ну, просто, мне кажется, потому что это скорее те, кто не очень понимает возможные последствия. И хорошо, что такие люди есть, что не до всех добралась карающая рука репрессий, что все равно, когда мимо человека дрон пролетает и врезается в соседнее здание, он выкладывает хотя бы в какой-нибудь домовой чат видео или кружочек, где говорит матерным языком: «Посмотрите, что происходит», или родственникам отправляет, или куда-то публикует вообще. Такие люди остаются, и хорошо, мы хотя бы узнаем, что происходит, от них.

Как вы думаете, что такое должно случиться, чтобы люди вышли на улицы?

— Я думаю, что это вопрос, на который никогда нет точного ответа. И если бы этот ответ был, то те, кто хочет этих изменений, легче бы их добивались, а те, кто с другой стороны, те, кто не хочет, делали бы все, чтобы этого не происходило. Мне кажется, тут должно быть сочетание каких-то условий. То есть, во-первых, довольно серьезное экономическое давление. Вот мы накануне разговаривали как раз с коллегами про то, где находится тот предел бедности, до которого готовы дойти люди, прежде чем им станет совсем невмоготу. И никто не знает.

Кто-то говорит: «Слушайте, так люди пережили конец восьмидесятых, девяностые, ну сейчас-то еще запас прочности у всех большой. Шмотки накуплены, телефоны накуплены, можно телефон менять не раз в год, а раз в три года или в четыре, машины…» Короче, типа, есть еще куда беднеть, да, и терпеть люди готовы долго. А другие говорят: «Нет, подождите, так человек себя сравнивает не с восьмидесятыми или девяностыми годами, а с тем, как он жил пять лет назад. А жить он стал сейчас гораздо хреновее, чем пять лет назад». И вот как бы это людей триггерит, и поэтому они могут проявить недовольство.

Наверное, простой ответ — это когда риски сохранения статус-кво становятся сильнее, чем риски наказания за попытку изменить статус-кво. То есть когда ты понимаешь, что терпеть уже некуда, хуже не будет. Пусть меня лучше оштрафуют, посадят и что-то со мной сделают, чем я буду терпеть то, что происходит со мной, с моими родственниками, друзьями и так далее. Это первый фактор, скорее такой фактор отчаяния.

Второй фактор — это ощущение общего настроя типа «лед тронулся». То есть когда люди начинают ощущать, что изменение возможно, они начинают к этим изменениям более активные усилия прилагать. Когда ты видишь, что люди начали протестовать, у власти рейтинги снижаются, а какие-то вроде бы провластные спикеры заговорили о том, что у нас в консерватории что-то не так — вот это тоже, мне кажется, способствует каким-то политическим действиям.

Ну и, конечно, самое важное — это на самом деле организация и лидеры. А вот с этим как бы самые большие проблемы, потому что все разгромлено, все уничтожено. Власти, безусловно, понимали, что крупные протесты невозможны без этих лидеров и этой организации, и делали все, чтобы как раз системно это пресечь. Какие-то отдельные выступления, как в Новосибирске, возможны, когда фермер выходит с табличкой в пикет, но чтобы этих фермеров собралось, не знаю, пятьсот человек, и они вместе пришли куда-то и чего-то требовали — это уже нужно как-то организовать. Нужно с ними поговорить, поработать, нужно, чтобы контрпропаганда с ними не поработала и так далее. Это гораздо сложнее.

Вот здесь уже наши очень большие, влиятельные и ресурсные спецслужбы делают многое, чтобы такого системного протеста не получалось. Но в какой-то момент система может дойти до того (и мы видим, как это сейчас может происходить), что точек напряжения становится слишком много, чтобы всеми заниматься. И что-то у тебя тут порвалось, там порвалось, значит, здесь чрезвычайное происшествие, здесь что-то рухнуло, здесь какая-то природная катастрофа, с которой ты не можешь справиться. Тут дроны прилетают, там пожары, тут зарплаты стали задерживать, потому что все деньги на войну уходят, тут пенсии не можем выплатить.

И вот оно копится и в какой-то момент начинает прорывать часто в каких-то неожиданных местах. Арабская весна началась с того, что совершил самосожжение какой-то уличный продавец. Я сейчас боюсь запутаться с фактами, но, насколько я помню, да, какой-то единичный случай всколыхнул не одну страну, а целый регион мира. И тут тоже триггером может оказаться что угодно.

На питерском форуме бывший разведчик-нелегал Андрей Безруков заявил, что Россия будет находиться в следующие пару десятилетий в состоянии войны. Как вы считаете, это возможно?

— Это сказал бывший сотрудник Службы внешней разведки, который работает, по-моему, советником Сечина или кого-то. У него работа такая: он военный, он шпион, разведчик, у него весь мир вокруг — враги, и мы с ними воюем. Ну а что еще может сказать такой человек? У него такая перспектива.

Одновременно там же, на Петербургском международном экономическом форуме, звучала куча заявлений технократов, каких-то более прагматичных спикеров, которые говорили, что нам вообще надо как-то что-то делать с экономикой, что нельзя возвращаться в Советский Союз, что хватит отбирать собственность. А это все подразумевает какую-то нормализацию, которая, скорее всего, в военных условиях невозможна. Поэтому, мне кажется, мы видим диалог, в том числе во власти, и в том числе публичный диалог, где на одной площадке спикеры могут говорить разные вещи. И то, что там один представитель Службы внешней разведки что-то сказал, мне кажется, это далеко не показатель.

Понятно, что идет война, и эта война в том числе психологическая. Обе стороны говорят, что готовы воевать сколько угодно долго: «Так что вы лучше сдавайтесь, идите на компромисс и давайте заключать мир, потому что у вас не хватит ресурсов с нами воевать». Мы слышим это как инсайды из Украины, что Зеленский готовится воевать еще два-три года. Мы слышим это из заявлений Мединского, например, который говорит, что как в Северную войну двадцать один год воевали, так и здесь будем воевать.

Но правда в том, что никто не знает на самом деле. И даже экономисты точно не могут сказать, сколько ресурса остается у обеих стран, чтобы продолжать эту войну. Может быть, никто точно и не знает, но все говорят, что, конечно, мы там готовы еще пятьдесят лет воевать и нам все нипочем. Но мы видим, что уже «почем», уже сыплется. То тут, то там есть проблемы. Пока не крах и даже не какое-то серьезное снижение, но проблемы-то есть.

Всё чаще и чаще можно слышать в России заявления о том, что завершить войну можно только при помощи ядерного оружия. Как вы оцениваете подобного рода высказывания?

— Мне кажется, что у Путина есть понимание, что сам он не должен прибегать к прямым ядерным угрозам. Возможно, это у него сложилось после какого-то общения с Си Цзиньпином, потому что были еще в 2022–2023 годах публикации западных средств массовой информации, что дескать вот Путин прибегал к ядерным угрозам, а потом его из Китая попросили немножечко остановиться в этом. Но теперь у него есть аватары: у него есть Медведев, который это заявляет, у него есть отдельные пропагандисты типа Киселева, Соловьева, Маргариты Симоньян, есть Малофеев, есть Сергей Караганов, который с академичным видом говорит, что не так уж и плохо начать ядерную войну, и так далее.

И все это, как мне представляется, это просто способ угрожать ядерной войной. Потому что ядерный арсенал, оставшийся во многом от Советского Союза (ну не только, конечно, но и модернизированный) — это главный ресурс Путина. У него есть нефть и газ, которыми сейчас сложнее стало угрожать, потому что мир адаптируется к жизни без российских энергоресурсов. А есть еще ядерный арсенал, который, как сказали бы любители компьютерных игр, имбовое оружие, то есть ты ничего не можешь ему противопоставить.

Россия — бедная страна с плохо развитой экономикой, с маленьким по мировым меркам национальным валовым внутренним продуктом (по меркам крупных развитых стран), с не очень боеспособной армией, с кучей внутренних социальных, экономических, демографических всяких проблем, с плохой инфраструктурой и так далее, но у которой самый большой в мире ядерный арсенал. И Путин прекрасно понимает, что это его сильная сторона. Он может оставаться в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций, может что-то диктовать миру только потому, что у него есть куча ядерного оружия, но он не может им напрямую угрожать. Поэтому у него есть специальные люди, которые эти угрозы транслируют миру, чтобы американцы, французы, немцы, британцы и так далее были посговорчивее в этом диалоге и помнили, что вообще-то мы Кузькину мать показать еще можем.

Почему Путину всё сходит с рук?

— Во-первых, не все сходит. Он обвинен Международным уголовным судом в военных преступлениях. Это юридический факт. То есть его не привлекли к ответственности, не судили в Гааге, не посадили в тюрьму, но он привлечен судом к этой ответственности, ведется следствие по этому вопросу, есть ордер на его арест. Не сказать, что ему все сошло с рук. И он вынужден это как-то учитывать в своих передвижениях, например, и это является фактором, скорее всего, который оказывает на него давление. Это первое.

Второе. По существу отвечая на этот вопрос: ему это сходит с рук тоже во многом потому, что у него есть ядерное оружие. А что ты сделаешь с человеком, который сидит на крупнейшем в мире ядерном арсенале? Ты не можешь отправить спецназ его захватить, ты не можешь ударить по нему ракетой — если мы говорим о каких-то мерах международного воздействия, которые иногда применяются к тем, кого западные страны объявляют международными террористами. Вы не можете объявить Путина международным террористом, потому что у него есть ядерное оружие.

Так же, как вы ничего не можете толком сделать с северокорейскими лидерами, потому что у них тоже есть ядерное оружие. Пример Северной Кореи показывает миру, что ты можешь быть вообще каким угодно, есть детей на завтрак, но если ты сидишь с ядерной бомбой, которую можешь куда-то применить (и в идеале еще, как Северная Корея, не особо лезешь к соседям, остаешься на своей территории), тогда мир с тобой вообще ничего не сделает. Но Путин все-таки, мне кажется, допустил ошибку тем, что полез в Украину, и этим поставил под угрозу региональную, а может быть, и мировую безопасность. И вот стали уже думать, что с ним делать, но ядерная защита по-прежнему присутствует, и за ней можно прятаться, пока не произойдет каких-то изменений внутри страны, которые лишат его доступа к этому ресурсу.

Вы регулярно составляете рейтинги YouTubeканалов. Насколько, на ваш взгляд, сказалось на русскоязычном Ютюбе блокировки со стороны российских властей?

— С YouTube все неплохо. Ну я опять же слежу за одним сегментом: общественно-политический YouTube на русском языке. Там все неплохо. То есть, например, в мае 2026 года сумма просмотров топ-10 000 каналов в нашем рейтинге была один миллиард шестьсот миллионов, если я правильно помню цифру. А год назад, когда ограничения были менее жесткими (они уже были, YouTube уже там тормозили и так далее, но еще не было вот этой борьбы с VPN), тогда сумма была один миллиард четыреста миллионов. То есть за это время сегмент по просмотрам вырос, а не упал.

И мы видим там какие-то колебания от месяца к месяцу, плюс два процента, минус два процента, но это больше связано с информационным фоном. Не происходит каких-то супергромких событий — идет снижение, что-то случилось (там, война в Иране) — хоп, сразу всплеск просмотров, несмотря на всякие блокировки и так далее. В общем, в целом YouTube очень хорошо держится и аудиторию не теряет. Речь именно про общественно-политический YouTube.

Почему, на ваш взгляд, не происходит полной блокировки интернета? Не могут или пока не хотят?

— То, что они делают — это уже полные блокировки. Заблокирован YouTube, заблокирован Telegram, пытаются бороться всеми способами с VPN. Дальше только отключение интернета либо хотя бы тотальный переход на «белые списки». Но в попытках сделать это мы видим, что начинаются большие проблемы в экономике. Вот, скажем, люди стали какие-то гигантские суммы выносить из банков, потому что бизнес переходит на наличные. Говорят (не проверял, но говорят), что в Москве, например, ноутбук за наличные купить значительно дешевле, чем по безналичному расчету. Человек смотрит: «Я могу сэкономить десять тысяч рублей на покупке ноутбука, если наличными отдам. Так я пойду сниму деньги из банка, куплю ноутбук себе, и вот экономия».

Бизнес уходит, соответственно, налоги с этого не платятся, экономика страдает, денег становится меньше, а проблемы с бюджетом и так большие. Ты выключаешь интернет — у тебя начинаются проблемы с экономикой. Вот что их сдерживает, я думаю. Они поэтому не могут заблокировать. Это первое.

А второе — нет технической возможности полностью заблокировать все VPN, насколько мы понимаем, не сломав интернет вообще. Потому что, например, банковская сфера использует технологию VPN просто всюду. На этом построена архитектура, и ты не можешь сохранить онлайн-банки в стране и платежи безналичные от обычных людей, полностью вырубив VPN. Они бы хотели выключить это. Они не выключают сейчас не потому, что не хотят, а потому, что не могут.

Есть ли у вас ощущение, что мир находится на краю катастрофы?

— Есть. Во-первых, отвечу так, что есть. Но мне кажется, что такое ощущение возникает у многих поколений в разные периоды. Такое, безусловно, было у людей во время Карибского кризиса. Такое, конечно, было перед Первой и перед Второй мировой войной, и, к сожалению, это сбылось. Хотя, кстати, может, тогда и было меньше такого ощущения.

Когда происходят какие-то крупные события, я думаю, в разные исторические периоды у людей есть ощущение, что все полетело в тартарары и мир рушится, и это катастрофа. Потом что-то происходит, происходят какие-то изменения, мир пересобирается по-новому, и через какое-то время выясняется, что, может быть, не так уж и плохо все сложилось. То есть было в моменте тяжело, но потом как-то человечество выкарабкалось и что-то новое придумало, как-то по-другому придумало жить, и это даже что-то хорошее нам дало. Так что я вот стараюсь с оптимизмом смотреть на вещи. Но, конечно, как и всех, я думаю, пугает то, что происходит. Дело не только в России, дело и в Соединенных Штатах, дело в отношениях между странами, в геополитических конфликтах, в правом повороте в Европе, в подъеме крайнего национализма. Все это пугает.

Верите ли вы в демократическое будущее России?

— Я верю. Я верю. И я понимаю, что это суперсложно, и это не идеальная картинка. И не то чтобы завтра Путина не стало, а послезавтра у нас прекрасная Россия будущего с демократией и все прекрасно. Но я, конечно, верю. Я просто знаю, что огромное количество стран в мире с самыми разными обществами, историей, в разных обстоятельствах выбирали демократию, и она там работала. Это в какой-то мере иногда бывает обусловлено случайностями и каким-то стечением обстоятельств на земном шаре, которые могут к этому подтолкнуть или не подтолкнуть.

Мне кажется, что здесь нет такой стопроцентной предопределенности, что одни страны запрограммированы на то, чтобы быть диктатурами, а другие страны запрограммированы на то, чтобы быть демократиями. Вот мы сейчас видим, что Америка может стать диктатурой, оказывается, а Россия может стать демократией, я считаю, и это возможно. Мы видим, что Корея может быть одновременно и диктатурой, и демократией, и это как-то в рамках одного этноса и абсолютно одной культуры уживается. И почему Россия поэтому не может стать демократической, я не знаю. Мне кажется, что очень даже может. И более того, я вижу на это большой запрос у людей.

Просто понятие демократии, конечно, дискредитировано очень сильно в России, в том числе пропагандой. Понятие либерализма дискредитировано пропагандой. Но если мы даже почитаем запросы наших Z-блогеров, которые там возмущаются, стенают и так далее, они в конечном счете тоже часто в своих возмущениях приходят к тому, что: «Мы хотим справедливый суд, мы хотим, чтобы нас слышали, мы хотим, чтобы депутаты представляли наши интересы в парламенте, мы хотим, чтобы чиновники были для людей, а не люди для чиновников. Мы хотим, чтобы собственность не отбирали. Мы хотим, чтобы была какая-то свобода слова, чтобы интернет работал». Извините, а это что все такое? Это разве не демократия? Так люди хотят демократии. Ну да, некоторые из них обряжены в какие-то не очень приятные нам одежды, другие более симпатичные, но в целом запросы-то у людей очень похожи, если вдуматься, если посмотреть в глубину того, чего они хотят.

Хотели бы вы вернуться в Россию?

— Я бы хотел. Сейчас уже, конечно, трудно говорить, потому что есть семейные обстоятельства всякие: дети, садики, языки — в общем, все это. И это важно, конечно, на это нужно будет смотреть. Но если у меня будет возможность вернуться в Россию и работать в России, я бы хотел, конечно, потому что это моя страна, я ее люблю по-прежнему, несмотря на все, что с ней происходит. Мне кажется, что там жутко интересно и будет еще интереснее. Я по ней скучаю. Я скучаю по родному городу, конечно же.

То есть здесь есть и личный, но здесь есть и очень большой профессиональный вызов, потому что если мне можно будет вернуться в Россию, это значит, что в России произошли какие-то изменения. А изменения в такой большой стране после всего, что происводило — это очень интересно для журналиста. Это будет самое лучшее, интересное время для нашей профессии.

Чего боитесь лично?

— Ну, как сказать, я не очень люблю отвечать на такой вопрос и не очень хочу, потому что мы же все как бы под наблюдением. У нас есть обстоятельства: спецслужбы, слежка, давление, уголовные дела. И когда ты говоришь в камеру, чего ты боишься больше всего лично, какой-нибудь товарищ майор сидит и записывает в папочку: «Ага, Колезев больше всего боится вот этого. Значит, мы знаем, как на него надавить, как там что-то сделать». То есть если я буду отвечать честно, я не хочу давать козырь тем людям, которые на нас как-то давят. А придумывать какой-нибудь красивый или смешной ответ или говорить «я ничего не боюсь» я не хочу, это будет как бы нечестно, поэтому можно я пропущу?

О чём мечтаете?

— Ой, много о чем. Ну, я, конечно, мечтаю о мире, о нормальной мирной жизни. Я понимаю, что, наверное, какие-то конфликты будут происходить всегда и везде в мире, без этого совсем не обойтись. Но я мечтаю по крайней мере о снижении уровня насилия, смертей, убийств и разрушений в том виде, в котором это есть сейчас.

Я мечтаю о том, чтобы люди в России могли жить свободнее, дышать свободнее и делать то, что им хочется, не бояться говорить то, что им хочется, выражать себя, мечтать о будущем. Я сам хочу быть тем человеком, который вместе с Россией мечтает о будущем и видит это будущее. Потому что сейчас, мне кажется, самое страшное — это то, что впереди какой-то мрак, и вообще никто не понимает, а дальше-то что будет, какая нас перспектива ждет, к чему мы идем. Вот в этом жить, мне кажется, страшно, тягостно. И я, конечно, мечтаю о том, чтобы у нас появилась какая-то надежда, понимание, куда мы двигаемся, куда весь мир двигается, но самое главное — Россия.

Хочу, мечтаю о том, чтобы можно было быть в России и быть в тех местах, которые тебе дороги, разговаривать с теми людьми, которые тебе дороги. Мечтаю… Понимаю, что справедливости не существует на уровне законов физики, но на уровне человеческих отношений справедливость возможна. И мне поэтому хочется, чтобы справедливость — хоть какая-то справедливость — была для тех, кто пострадал, для тех, кто пострадал от войны в первую очередь, терпел лишения, для тех, у кого погибли родственники, кто сам был ранен, ну или для памяти тех, кто погиб. В общем, хочется справедливости.