Александра Россиус: «Выбор не зиговать — достоин уважения»

Правозащитница Александра Россиус в начале войны решила остаться в России. “Это мой дом, почему я должна уезжать?”– говорила она. Всё это время она работала в “ОВД-инфо”, фиксируя правонарушения силовиков, помогая людям с юридической защитой. 

Чем дольше шла война, тем меньше становилось возможностей предавать огласке новые судебные дела и тем сильнее чувствовалось, как “выматывает время”, когда надежды на изменения остаётся всё меньше. 4 июня 2026 года “ОВД-инфо”внесли в перечень террористов и экстремистов. Это стало последней каплей для Александры и она приняла решение уехать.

В этом выпуске “Очевидцев” Александра поделилась тем, как чувствовала себя брошенной, когда многие уезжали, как со временем перестала спать ночами, ожидая, что за ней придут и не заметила, как стала заниматься самоцензурой как ЛГБТ-персона.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Александра Росcиус. Да, я уже один раз была в «Очевидцах». Кажется, это было ещё в 2022 году. Э, я из Москвы, но сейчас я уже нахожусь вне России с недавнего времени. В Москве я занималась активизмом, правозащитой, много лет проработала в проекте ОВД-Инфо, который совсем недавно внесли в список террористов и экстремистов. Ну и сейчас пока занимаюсь налаживанием своей жизни на новом месте.

4 июня двадцать шестого года ОВД-Инфо внесли в перечень экстремистских организаций. Когда вы узнали об этом решении? Какая была ваша первая реакция?

— Ну, я не была, к сожалению, удивлена, потому что это было ожидаемо, и токсичные статусы присваивались независимым инициативам ещё до начала войны. Ну, до начала войны это были статусы иностранного агента — ОВД-Инфо тоже ещё в 2021 году было признано иностранным агентом. Эксклюзивные случаи — это были признания нежелательной организации. Вот.

А после начала войны уже этот конвейер заработал по полной программе, и ярлыки иноагентов и нежелательных стали лепить на всех. Потом уже стали вносить в списки экстремистов и террористов ээ независимые инициативы. Так что это действительно был вопрос времени, да. Так что, ну, морально я была к этому готова, но в то же время для себя я как раз приняла решение, что всё, как бы, я всё-таки уезжаю.

Как вообще правозащитная организация оказалась в перечне экстремистских?

— Я бы тоже хотела задать этот вопрос Верховному суду Российской Федерации. Ну а почему у нас, например, ЛГБТ-сообщество считается экстремизмом? Вот, собственно, по той же причине правозащитную организацию… ну, сейчас любая деятельность, которая так или иначе мешает действующей власти, которые просто существуют там — и я подбираю выражения просто, чтобы не сказать «лизать в задницу»… Вот, в общем, любая просто инициатива, которая действует сама, не по указке сверху, сейчас, ну, считается опасной для государства.

Сейчас всё, что не является прямой поддержкой с точки зрения власти — это экстремизм, да? А ОВД-Инфо — это организация крупная, организация влиятельная, организация, которая действительно помогла огромному количеству людей и которая всем, кто оставался в России и продолжал заниматься той или иной активностью, ОВД-Инфо давала надежду на то, что, если с нами что-то случится, есть кому нас защитить. И поэтому, конечно, это был лишь ээ вопрос времени.

Ну, ОВД-Инфо мешали уже давно. С двадцать первого года у нас статус иностранного агента, а потом многократно нам блокировали сайты, блокировали отдельные новости, которые писали ОВД-Инфо, блокировали сайт с инструкциями, наконец вынесли вот в этот замечательный, в кавычках, список.

Чем сегодняшняя ситуация отличается от того, что было незадолго до войны?

— Большинство таких репрессивных инструментов, они появились ещё до 2022 года. Вот что и законодательство об иностранных агентах, и законодательство о нежелательных организациях, вот и ограничения избирательных прав. Все эти механизмы, они были созданы давно. Вот борьба с мирными акциями, вот эта замечательная дадинская статья — всё это появилось до 2022 года. Но после начала войны их применение, оно серьёзно расширилось.

И я не могу сейчас назвать точных цифр, но, например, вот список ээ физических лиц и организаций, выполняющих функции иностранного агента, после начала войны, вот просто за эти 4,2 года в нём появилось, ну, в несколько раз больше новых позиций, вот, чем за всё время до войны, да. То же самое с нежелательными. Если до 2022 года это были разовые кейсы, то теперь нежелательных просто м ну практически как иностранных агентов просто вносят и вносят.

Касательно преследований за мирные акции, ну, в 2022 году, эээ, когда начались массовые протесты против войны, соответственно, в первые дни, вначале это всё, ну, практически не отличалось от репрессий за протесты. Например, в 2021 году, когда Алексей Анатольевич вернулся в Россию и его задержали, и люди выходили. После начала войны, когда ещё были возможны массовые митинги, отличалось это, ну, по сути, только количеством задержаний, да, но вот специально для антивоенных протестов уже ввели новые статьи. Административные — это 20.3.3, ну и уголовные — фейки и дискредитация. Не могу вспомнить точно, когда, но эти новые статьи, они потом ещё ужесточились. И сейчас уже за фейки и дискредитацию уголовные дают сроки больше, чем в начале.

Законодательство об иностранных агентах, оно очень сильно ужесточилось. А появился ещё реестр лиц, аффилированных с иностранными агентами. И сейчас, по сути, внести в этот список можно абсолютно кого угодно. Ограничение прав иностранных агентов, как бы всё больше новых дискриминационных мер. Вот запрет на просветительскую деятельность, запрет на политическую деятельность.

ЛГБТ — ну, больная для меня тема. Вот я сделала каминг-аут в конце 2022 года. В тот момент был принят очередной гомофобный закон. Пока что ещё не экстремизм, а запрет на пропаганду среди всех возрастов. Собственно, если вот вся эта всё это насаждение так называемых традиционных ценностей, оно началось ещё задолго до войны, то сейчас, ээ, после начала войны это тоже начало приобретать такой совсем массовый характер.

И после того, как в 2023 году ЛГБТ стало считаться экстремистской организацией, начались рейды на закрытые свои мероприятия в ночных клубах, вот где хватали людей там и вменяли им эту пропаганду. Ну вот мы все знаем про эту «голую вечеринку», где, ну, как бы мы ни относились к этим людям, но они там тоже собрались, просто ээ развлекались, как хотели. И в итоге мы все помним, как их всех заставили извиняться. Да, а кого-то не только извиняться.

Ну и, собственно, это та же тенденция, что государство сейчас стремится контролировать всю жизнь граждан. Поэтому, ну, по сути, да, как бы защита традиционных ценностей — это, как по мне, это просто, ну, ещё один просто инструмент. Это повод для того, чтобы ограничить права людей, для того, чтобы, ну, заставить просто людей жить так, как это хочется тем, кто у власти.

В самом начале войны вы сделали каминг-аут как ЛГБТ-персона. Тогда вы не побоялись это сделать. Что для вас поменялось в этом плане с тех пор?

— Это действительно, наверное, немного необычно. В начале войны, когда ещё были протесты и когда ещё не все разъехались, и когда при этом репрессивный аппарат, он уже очень активно работал, но не был раскручен на полную мощность, на самом деле, ну я даже ощущала такую внутреннюю свободу. И я думаю, many люди, которые в тот момент были рядом со мной, они разделяли это ощущение. Несмотря на то, что всё уже было ужасно, у нас, по крайней мере, в Москве… понимаю, что это тоже была определённого рода привилегия, и что далеко не во всех городах России была такая атмосфера, но в Москве вот прямо витало, что очень большое количество людей было против.

Люди молчали, конечно, и это абсолютно нормально, что никто не обязан как-то рисковать своей безопасностью, никто не обязан жертвовать собой. Вот, да, тоже важная вещь, которую я поняла, что бороться там за свои ценности — это всё же право, а не обязанность. Осуждать за молчание, ну, на мой взгляд, нельзя. Ощущения при этом, да, были, что ощущения, да, что люди совершенно не стремятся отдавать свою свободу. Как-то, да, в 2022 году и даже 2023 просто вот если новые знакомые там спрашивали, есть ли у меня парень, я там спокойно отвечала: «Вот, нет, у меня есть девушка». И я как-то при этом понимала, что реакция будет адекватной.

Вот сейчас как-то всё очень сильно изменилось, и я даже сама для себя не заметила, да, как снова оказалась в шкафу как-то, что я перестала узнавать себя, потому что я всегда свободно говорила то, что я думаю. Но, наверное, начиная тоже года с двадцать четвёртого, возможно, после убийства Навального, вот как-то это всё, по крайней мере, в моей голове стало всё сильнее закручиваться. И я стала замечать, стала ловить себя на самоцензуре. Вот. И как-то этой самоцензуры становилось всё больше. И атмосфера тоже она становилась просто… как бы люди вокруг меня тоже как-то больше стало этой самоцензуры. Ну, это мои субъективные ощущения, конечно.

Чем больше вот закручивались гайки, потому что какие-то новые идиотские законы, они принимались всё время, новые списки иностранных агентов, новые признания ээ тех или иных акторов террористами, экстремистами и нежелательными организациями. Обыски у близких людей. Вообще, на самом деле, вот даже если смотреть статистику репрессий, то политически мотивированных задержаний сейчас вот как бы по сравнению с 2022, там 2023 годом стало существенно меньше, потому что само по себе законодательство уже стало таким, что слишком мало людей готовы в принципе что-то делать. Ну и это, и это абсолютно нормально.

Большинство людей уехало. Вот я очень как бы до последнего хотела оставаться, но в итоге я тоже уехала. А кто не уехал — действительно, люди действуют максимально осторожно, но это не значит, да, что репрессий стало меньше. Просто репрессии как бы уже начали работать не на наказание тех, кто что-то делает, а на предотвращение вот любого, я бы сказала, вольнодумства. Люди, которые помогают из-за рубежа, они несомненно нужны. У людей, которые готовы уехать, их много. Но люди, которые готовы бороться за права человека здесь, отсюда, их гораздо меньше, но они тоже нужны. Ну и поэтому я решила остаться.

В прошлом интервью нам вы говорили, что для вас важно оставаться в России, но вот вы тоже уехали. Тогдашняя Александра могла бы поверить, что через несколько лет она окажется за границей?

— Это очень сложный вопрос. М, ну я правда не знаю. Я действительно, ну, я до последнего не хотела уезжать и очень надеялась, что не придётся. Но тут сыграло роль много факторов. Один из них — это выгорание, потому что вообще, что правозащитная работа, что активизм — вот всё, чем мы занимались в России, это требует огромного вложения ресурсов. От этого очень сильно страдает психическое здоровье. Потому что даже если человек не сталкивается с преследованиями напрямую, всё равно это страх.

Я, например, вот когда уже начали приходить с обысками к моим хорошим друзьям, я каждый раз не могла ночью спать. Вот. Потому что я ждала, да, что вот в 5:00 утра мне в дверь постучат, да, я должна быть готова встретить гостей. Вот поэтому я не могла спать по ночам вообще. Вот очень не хотелось просто вот проснуться от визита силовиков. И это, конечно, бьёт, бьёт по психике, потому что каждый человек, даже если он ни разу не привлёк внимание силовиков, всё равно находится в постоянном стрессе.

При этом результаты — они крохотные, но я м вот когда работала в ОВД-Инфо, например, могу вспомнить кейс Игоря Барышникова. Это калининградский активист, который до сих пор сидит, и просто, ну, вся команда, как бы все, абсолютно каждый человек, который на тот момент работал в ОВД-Инфо, внёс свой вклад вот в кампанию поддержки этого человека. У него огромные проблемы со здоровьем были, остаются. И несколько месяцев боролись за то, чтобы ему сделали операцию, которая была ему необходима. Ну, у него сейчас операцию мы сделали, но здоровье у него по-прежнему очень плохое. И по-хорошему его нужно как можно скорее просто уже выпустить, иначе, ну, просто человеку очень плохо. И единственное, вот чего мы добились, это одна операция, но вообще у человека состояние, которое несовместимо там с отбыванием наказания в местах лишения свободы.

И таких кейсов очень много. И во многих как бы не удалось добиться даже того, что удалось с Барышниковым. И просто каждый раз вот, во-первых, да, работа с очень тяжёлым контентом, постоянный вот контакт с людьми, чьи близкие сейчас находятся за решёткой, чьи близкие страдают, постоянное м взаимодействие с этой информацией и при этом просто абсолютно минимальный результат. При этом этот минимальный результат, он всё равно важен. И тоже я знаю многих людей, для которых просто работа стала колоссальной поддержкой и которым вот наши, э, коллеги помогли просто не сломаться, пережить этот сложный период. Это очень важно.

Но всё равно вот когда ты работаешь изо всех сил, вкладываешься, портишь своё здоровье, но при этом ситуация становится всё хуже и хуже, всё больше репрессивных законов и всё меньше инструментов правовой защиты, и всё меньше шансов помочь хоть кому-то… Ну, это, мне кажется, просто если человек занимается этим и его не настигает выгорание, то это какая-то просто невероятно сильная психика. Я завидую таким людям. Но все, кого я знаю, тоже проходили через выгорание или проходят сейчас.

И моя деятельность вот внутри России, помимо ОВД-Инфо — сообщество «Я остаюсь». Вот мы его тогда сделали вместе с девчонками и объединяли людей, которые против войны, которые, как и мы, не хотели уезжать из России. Мы там организовывали мероприятия по психологической поддержке, андеграундные концерты, где выступали исполнители с антивоенными взглядами, от самых таких нишевых, никому не известных до, ну, таких, например, это была группа «Алерта». Ну, у них специфические взгляды. Они коммунисты, по-моему, даже сталинисты. Но в тот момент, как бы просто было важно, что они пели песни, пели антивоенные песни, хотя бы частично вот совпадали по ценностям. И для людей, которые приходили на эти концерты, для них это было очень важно.

Вы были одной из создательниц сообщества «Я остаюсь». Вам пришлось уехать. Что теперь происходит с сообществом?

— Как так получилось, да, что вот из всех создателей я… ну, я считаю, я имею право говорить, что я больше всего вложилась в это сообщество, но в итоге я теперь тоже уехала. Возможно, как бы не буду говорить сейчас про остальных. Я не уверена, что все остальные, кто создавал сообщество, сейчас в России, вот, но как бы, возможно, я первая, кто уехал.

Многие, конечно, кто ходили, да, кто обращался к нам за помощью, в итоге тоже уехали. Вот знаю тоже несколько человек, с которыми я надеюсь встретиться в ближайшее время, которые приходили к нам на группу поддержки в самом начале, потом всё-таки уехали по той или иной причине. Вот очень надеюсь, что смогу увидеться с каждым из них в ближайшее время. Есть и те, кто остался. Но, конечно, в 2022 году у всех было больше энергии и как-то было больше надежды. Было проще держаться друг за друга временно.

Но что же так выматывает? То, что вот когда всё это несколько месяцев или год, всё равно кажется, да, что мы всё переживём, мы со всем справимся, э, и всё равно рано или поздно это закончится. И мы м рано или поздно мы сможем по-настоящему уже активно бороться за ту Россию, которую мы хотим. Но чем дольше это продолжается, и при этом чем меньше возможностей у нас действительно что-то делать, то, конечно, и мотивация в итоге оставаться — её меньше.

В какой-то момент ты просто понимаешь, что если ты там продолжишь клеить какие-то пацифистские листовки на стены домов, вот то, ну, в какой-то момент рано или поздно ты сядешь, от этого не будет лучше никому. То есть от этого будет лучше только тем, против кого ты выступаешь. А так, ну, ты просто будешь страдать, как бы, и всё, и ничего не изменится. Как бы очень много людей поняли, что не хотят заниматься вот подобного рода самопожертвованиям.

Я знаю людей, которые остались, которые до сих пор проявляют активность в рамках возможностей. Сейчас та активность, да, она становится более, более закрытой. Это уже не публичные мероприятия. Я очень уважаю каждого человека, который остался и продолжает в меру своих возможностей настолько, насколько для него это безопасно, что-то делать. Но у тех, кто занимается в этой России чем-то, что для него уже опасно, вот, ну, этих людей я тоже очень сильно уважаю.

Ну, я для себя поняла, что если, например, в 2022 году я была готова к каким-то последствиям для себя, то сейчас я не готова уже, просто потому что, ну, борьба за права человека как бы включает в том числе и мои права. И я тоже я не хочу становиться жертвой. Ну, на самом деле, я помню, да, что если в 2022 году мне казалось, что я точно вообще никогда не уеду, может быть, там меня посадят в какой-то момент, я вот к этому готова, вот то за все эти 4 года войны, ну, во-первых, сейчас, как бы говоря, уже смысла, скажем, садиться намного меньше, чем в начале, потому что сейчас уже невозможно даже привлечь внимание к кейсам преследования политзаключённых, потому что слишком ограничена свобода информации и всё меньше возможностей просто говорить о тех, кто сидит.

И мы с большим трудом тоже пробирались через препятствия, чтобы хоть как-то доносить до людей в России информацию вот о тех, кто сидит за свои убеждения. И этого, да, даже вот такой политзаключённый, как, ну, Алексей Навальный… Смысл садиться есть, вот если вы деятель вот уровня Навального, да, но при этом даже даже Навальному, к сожалению, к сожалению, да, ему не удалось что-то изменить.

Вы отмечали разрыв и непонимание между теми, кто остался, и теми, кто уехал. Как вы теперь себя ощущаете, когда сами уехали?

— Ну вот пока что, да, я не привыкла к своим новым ощущениям и не очень понимаю, что именно я чувствую. Но у меня есть осознание, да, что скорее всего моя связь с теми, кто остался, она будет со временем, к сожалению, она будет теряться, ну, в некотором роде. А потому что вот пока вот я вот все эти 4,5 года была вот тем, кто остаётся, я, к сожалению, замечала, да, что дистанция между, ну, теми, кто остался, и теми, кто уехал, она, к сожалению, не только физическая, но и дистанция во взглядах, какая-то психологическая дистанция, она тоже увеличивается.

И даже расскажу про личный опыт. У меня есть один близкий друг, который уехал после начала мобилизации, вот, и несколько лет жил за рубежом. А потом он вернулся в Россию. Вот. И мы увиделись, и я была безумно рада видеть этого человека. Этот человек был безумно рад видеть меня. Но при этом оказалось, что мы оба настолько изменились, и при этом в настолько разные стороны, что как-то у нас… мы оба пережили, ну, травматичный опыт за эти пару лет, но он был очень разным и как бы такой уже связи, какая была раньше, она уже не ощущалась.

И я тоже понимаю, что, возможно, в какой-то момент мне будет труднее понимать тех, кто остался. А и при этом, наверное, мне будет легче понимать вот тех, кого я раньше не понимала, когда оставалась сама. Да, конфликт уехавших оставшихся — это такая история. Мы вообще как-то очень склонны делить людей на своих и чужих. Ничего хорошего в этом нет, потому что и война любая, как бы, она может происходить только потому, что мы допускаем, что кто-то свой, кто-то чужой. Но как-то, не знаю, как так психика у людей устроена, что нам всегда хочется себя кому-то противопоставлять.

Я могу рассказать вот, да, вот как с точки зрения вот человека, который 4 года принципиально оставался в России, вот у нас было ощущение, что те, кто уезжают, нас бросают, потому что нам хотелось бороться дальше, бороться против войны, защищать свои ценности. И при этом, да, чем меньше нас становилось, соответственно, тем большая опасность над нами висела. Я не слышала, чтобы кто-то там говорил, что уезжать — это предательство, такого не было никогда, но вот это ощущение брошенности оно было.

В свою очередь претензии от тех, кто уехал… ну, наверное, наверное, вот по претензии уехавших к оставшимся лучше расскажет кто-то, кто уехал там в начале или в середине войны и кто уже привык к статусу уехавшего. Я могу рассказать вот про восприятие оставшимися критики со стороны уехавших, потому что очень много, как бы, было в Твиттере всяких обсуждений, в Фейсбуке, в Твиттере очень много было обвинений в том, что вот если вы не уехали, значит, вы поддерживаете войну, а если вы ещё и платите налоги, то вы же получается финансируете войну.

Отдельно, конечно, вот ещё высказывания таких публичных фигур, как Каспаров, о том, что да, всё, в России уже не осталось никого. И вот кто кто уехал до того, как уехал Каспаров, тот молодец. Кто уехал после того, как Каспаров, как бы они как бы это всё… как бы это потерянные какие-то люди, а кто остался — это ещё более потерянные люди. Видела какую-то замечательную цитату о том, что в России теперь осталось выжженное поле путинизма.

И, конечно, вот когда вы сидите вот в своём таком закрытом сообществе и пытаетесь делать хоть что-то, чтобы с одной стороны не сесть в тюрьму, а с другой стороны всё же как-то защитить свои собственные ценности, да? Ну а кто-то действует, как бы говоря, реально будучи готовым сесть в тюрьму. Вот. И вот это слышать — конечно, от этого неприязнь со стороны оставшихся к уехавшим она росла. Да.

Но при этом мы же тоже мы старались налаживать отношения с уехавшими тоже вот в сообществе «Я остаюсь». Вот. И этому очень помогали ребята, которые вначале участвовали в наших активностях, а потом всё-таки сами уехали. Вот через них тоже как-то удавалось эту коммуникацию какую-то более здоровую поддерживать. Ну сейчас я предвкушаю, что начну постепенно лучше понимать другую сторону… ну, ту сторону, с которой мне было тяжело взаимодействовать.

Наверное, что хотелось бы сказать, что в любом случае каждый человек делает какой-то выбор, который на текущий момент подходит именно для него. И оставаться тяжело, уезжать тоже тяжело. И в любом случае, каким бы ни был выбор, если это выбор не зиговать, то любой другой выбор, как мне кажется, достоин уважения. Большинство вот ребят, которые участвовали в каких-то наших активностях остающихся, тоже как-то с этим более-менее соглашались. И когда не было откровенного негатива, наоборот, со стороны уехавших, то тоже старались как-то относиться к этому, ну, с пониманием.

И у меня тоже со временем тоже начиналось всё больше понимания. И если вначале вот в 2022 году мне тоже мне хотелось протестовать, мне хотелось, да, ну какого чёрта вы все уезжаете, давайте вот мы все вместе покажем, как нас много, что мы не согласны… Болезненно, конечно, было при этом, что уехавшие люди потом ещё обвиняли тех, кто остался, что они не выходят. А всё-таки, да, чем меньше людей, которые готовы выйти вместе с тобой, тем страшнее выходить тебе. А страх — это страх — это, чёрт побери, нормально. Это нормально бояться там за свою жизнь. Это нормально не хотеть получить дубинкой по башке. Это нормально не хотеть сесть в тюрьму. Это абсолютно нормально.

Если человек готов геройствовать, там готов пожертвовать как-то своим здоровьем, своей жизнью, как это сделал Навальный, то, конечно, это заслуживает уважения. Но уж точно ни один человек не может как бы быть подвергнут порицанию за то, что он не выбирает для себя такой путь. Не, ну очень грустно действительно, что для многих людей очень важно, да, что человек видит, что вот есть только один правильный путь. Вот, например, да, что вот если я не согласен с войной, то я уезжаю, и это единственный правильный путь. Вот. И если кто-то, например, выбрал остаться и пытаться бороться внутри, то нет, он поступил неправильно. Ну мне же виднее, как бы я же уехал, значит все обязаны уехать. Или я остался, значит все обязаны остаться. Вот. Или да, или я вот уехал до мобилизации, значит, все были обязаны… Или вот как Каспаров, что вот я вот уехал… я не помню, в каком году уехал Каспаров… вот значит вот вот те, кто уехали тогда же, когда я, вот они молодцы, а все остальные как бы нет.

Ещё, да, вот есть уехавшие, да, которые просто занимаются своей жизнью там и не высказываются активно. И есть уехавшие, которые активно высказываются, да, и осуждают уехавших, которые не высказываются. Мне кажется, да, что грустно, потому что между всеми нами гораздо больше общего, чем того, что нас разделяет. Но мы почему-то очень любим друг с другом ругаться, хотя действительно мы все мы совершали разные поступки, но при этом у нас были одни и те же мотивы, как бы мы выражали своё несогласие, кто-то выразил своё несогласие, вот уехав, кто-то выразил, наоборот, оставшись и пытаясь сделать что-то на территории России. Но почему-то, да, почему-то нам гораздо больше нравится ненавидеть друг друга, чем налаживать взаимодействие. Это — это чертовски грустно. Ну да. Ну а так я как раз уехала спасать свою жопу.

В начале июня ОВД запустил кампанию помощи несовершеннолетним. По данным проекта, число подростков, попадающих в реестр экстремистов и террористов, выросло в 12 раз по сравнению с довоенным периодом. Почему государство всё чаще преследует несовершеннолетних?

— Молодёжь — это, собственно, это та категория, на которую сейчас больше всего делают ставку, потому что, да, им нужны молодые мальчики, которые пойдут за них умирать, вот убивать украинцев и умирать. Им нужны девочки, которые будут рожать там для них новое пушечное мясо. И любая поэтому… а подростки в принципе это люди свободолюбивые всегда. И, собственно, и на протестах Навального там, и когда был бессрочный протест в восемнадцатом году, там очень много было несовершеннолетних. И всегда были обвинения в том, что вот это какая-то политическая педофилия, что вот Навальный вербует школьников.

На самом деле просто дети хотят для себя лучшего будущего. И подростки, в принципе, как бы из-за гормонов там более остро реагируют на несправедливость. У них ещё небольшой жизненный опыт, и поэтому им тяжелее принять какие-то вещи, которые не соответствуют их ценностям. Поэтому, конечно, и при этом у подростков нет такого страха, как у взрослых людей. Поэтому, конечно, подростки политически активными будут всегда. Мне так кажется, я сама тоже начала в первый раз, мне кажется, я была на митинге, когда мне было 16 лет. Это было по поводу Pussy Riot.

Власть хочет бороться с такой самой опасной для них категорией, потому что у них ещё много сил, там у них не болят суставы, они готовы там ходить маршами, митингами, они готовы активно. И в отличие действительно вот от людей вот, которым там 25 плюс, подростки во многом, ну, не так сильно там переживают за свою жизнь и здоровье. Плюс кажется, да, что, ну, например, типа, мне 15 лет, ну, посадят меня на 10 лет, я выйду, мне будет 25, как бы ещё вся жизнь впереди. Вот. Я, например, да, как бы понимаю, что вот мне 30, да, если меня посадят на 10 лет, я выйду, мне будет уже 40, и, ну, у меня не будет ощущения, что вся жизнь впереди.

Ну, подростки, мне кажется, это какая-то очень опасная опасная возрастная группа для тех, кто хочет окончательно превратить наш авторитаризм в тоталитаризм. Ну и то же самое, почему дети стал сейчас такой мишенью для пропаганды? Потому что и «Разговоры о важном», и, кажется, каждый год какой-то новый… там сокращают количество английского языка, переписывают учебники истории. Сейчас, кажется, ввели новый предмет ещё — «Духовно-нравственная культура России», что очень важно, да, растить новое поколение вот ну, в духе Северной Кореи, чтобы с самых молодых лет прививать лояльность. Вот. А нелояльные подростки, они опасны. Вот как и нелояльные дети.

Что происходит с подростками после попадания в такие списки?

— Я знаю вот кейсы, да, уголовного преследования уголовного преследования подростков. Ещё, да, по ОВД-Инфо тоже помню, что мы работали вот с ребятами, которым не было 18, которых там за антивоенные граффити там по вандализму судили, да. Ну и там по экстремизму тоже. Ну иногда, скажем, иногда с подростками даже более жёстко себя вели, чем со взрослыми.

На самом деле м я просто не могу вот приводить конкретные кейсы, потому что всё-таки, да, вот тоже про несовершеннолетних как бы публично говорить, я считаю, неправильно, но эта тенденция была ещё даже до начала войны, ещё в 2018 году. Вот можно, да. Помните, была такая Анна Павликова? Ну, она сейчас уже такая взрослая девушка, и у неё, ну, насколько сейчас я знаю, она замужем, и у неё жизнь… она замужем за достойным человеком, вот которого я довольно хорошо знаю. Она как раз попала в СИЗО, когда ей было 17 лет, и ей просто там чертовски испортили здоровье. На подростков давили ещё ещё до начала войны. И как бы кейсы, которые я не могу сейчас перечислять, потому что людям ещё не исполнилось восемнадцати… вот как бы прессинг там как минимум там не мягче, чем со взрослыми.

Вы участвовали в подготовке доклада о преследовании учителей. Что сегодня для российских учителей оказывается тяжелее: риск преследования или необходимость ежедневно участвовать в пропаганде?

— Как раз когда мы работали над этим докладом, и мы в том числе брали интервью у преподавателей, и, конечно, ответы были очень разными. Вот. И каждый кейс он в этом плане уникален. В целом, как правило, люди, когда уходили по своей инициативе, в основном это было скорее с тем, что просто противно прогибаться, но человек там не готов при этом сталкиваться с последствиями несогласия, да, что абсолютно нормально. Потому что когда идёт вот это указание сверху, да, вот проводите «Разговоры о важном», преподавайте по этим новым учебникам про СВО, да, вот когда по сути начинают вот эти ограничения, да, что можно говорить, что нельзя, то люди, которые изначально шли в преподавательскую профессию осознанно, потому что действительно хотели заниматься образованием, помогать молодым людям постигать мир, естественно, да, как бы выбор такой, что либо прогибаться и просто врать детям (а учителя как бы, которые осознанно выбрали эту профессию, они не хотят врать детям), либо рисковать собой. Ну, собственно, были те, кто выбирал рисковать собой. И, ну, чаще всего их просто увольняли.

Вот. Иногда как бы на них доносили сами дети, иногда на них доносили родители детей или их коллеги. Вот. Иногда директор потом сам писал заявление там в полицию, что вот у меня такой-то учитель вот позволяет себе не восхищаться политикой Путина, да, были административные дела, и уголовные дела. Ну, уголовных, да, непосредственно за преподавательскую деятельность их было не очень много. Вот не помню, но кажется это там около четырёх было уголовных дел именно непосредственно за преподавание. Об административных правонарушениях вот за общение с за свободное общение с учениками, где учитель открыто транслировал свои взгляды, а не врал, административные преследования — они были в последние годы.

Кажется, вот этот доклад про преследования учителей мы в 2024 году его делали. Там мы уже заметили, что кейсов становится меньше. Ну и, собственно, это было понятно, что кейсов меньше, потому что учителей как бы уже… уже те, кто готов был высказываться, их поувольняли. Кто-то там, возможно, перешёл в дополнительное образование, кто-то уехал, что просто сами по себе, да, репрессивные механизмы уже выросли до такого уровня, что учителя, которые, возможно, были готовы как-то ещё, ну, бороться за свободное образование там в двадцать втором году, там в двадцать пятом уже не готовы.

Власть сейчас воспринимает школу как инструмент воспитания лояльных граждан. Как вам кажется, нынешнее давление на учителей помогает государству достигать этой цели? или наоборот разрушает саму систему образования.

— Я, чтобы опять же как-то не подвергать риску людей, которые находятся в России, сейчас буду говорить очень осторожно, потому что, ну, я знаю, да, что и учителя остаются как бы, которые находят какие-то лазейки, чтобы как-то хотя бы эзоповым языком, но говорить детям то, что они думают, и как-то мотивировать их на то, чтобы они учились критическому мышлению. Такое всё есть.

Как бы есть родители, которые не хотят, чтобы их детей просто… ну, и чтобы из них воспитывали винтики в системе несвободных людей. Вот. И домашнее образование сейчас становится как раз более популярным по этой причине, да, остаются там учреждения дополнительного образования, да, репетиторы, вот, которые стараются как бы в меру своих возможностей, но, возможно, как бы уже не высказывать напрямую именно свою позицию, но как-то мотивировать ребёнка на то, чтобы он смотрел на одну и ту же ситуацию с разных точек зрения, там изучал разные источники разные источники.

На самом деле вот я сама, когда училась в школе, вот у меня историю вела Тамара Эйдельман. И на самом деле у неё был примерно такой же подход. Она никогда не скрывала своей собственной позиции, но при этом детям она как бы она не пыталась вот как-то убедить в своей правильности. Она именно что давала нам разные источники, да, и предлагала нам вот посмотреть, сравнить и самим сделать выводы. И выводы, собственно, у всех были разными. Собственно, сейчас остаются остаются преподаватели, которые, ну, как бы просто уже не говорят, что думают лично они, но стараются мотивировать детей, чтобы дети думали сами. Конечно, да, уже как бы это тоже стараются пресекать по мере возможности, как бы для администрации школы, которые находятся в подавлении государства, конечно, стараются выжигать и это, но это намного намного сложнее как бы, чем если учитель прямо говорит, что он думает.

Что вас больше всего удивило во время работы над этим исследованием? Был ли какой-то случай или история учителя, после которой вы поняли, что ситуация гораздо серьёзнее, чем казалось раньше?

— Был просто невероятно печальный кейс. Там про преподавательницу… я не помню, откуда она была. Её звали Ольга Назаренко, и на неё там заводили несколько уголовных дел за активизм, но она не общалась со студентами на политические темы. Ну или, возможно, общалась, но мы об этом не знаем, да. Но она вне своей преподавательской деятельности занималась активизмом, и на неё заводили очень много дел. А потом она погибла при очень загадочных обстоятельствах, в результате падения с высоты. И до сих пор непонятно, что это было.

Вообще очень много давления на преподавателей на оккупированных территориях, вот особенно в Крыму. Там ещё есть местные зетники, которые очень активно разворачивают там публичные кампании по травле преподавателей, там публикуют их личные данные, призывают… пишут на них доносы, призывают там приходить к ним домой. Когда мы работали над этим докладом, в общем, я во многом, как бы говоря, моя роль в этом докладе во многом сводилась к изучению помоек, да, что там пишут такие каналы, как «Крымский Смерш», «Севастополь Смерш», да, и там очень много было публикаций там личных данных как раз, что вот смотрите, вот этот человек, он учит наших детей, а она, вот смотрите, она в маршрутке «Червоную Калину» поёт.

Один из таких кейсов — это был крымский как раз преподаватель средне-специального образования Белозёр. У него кейс с одной стороны смешной, с другой стороны очень мрачный. Смешной в том, что первое дело было заведено на него за то, что он на перемене перед учениками включил видео с песней «Байрактар». И за это на него, получается, составили первый протокол о дискредитации армии, и за это его уволили. Мне тогда это показалось, показалось забавным поводом для преследования. Потом, собственно, на него завели уже уголовное дело после увольнения за посты в соцсетях, и его там держали под домашним арестом. Летом у него не было возможности там даже выйти в магазин за продуктами. Он жил один. И он там, я помню, что терял сознание от голода. Вот, честно, насколько я помню, он сейчас на свободе, этот человек, но деталей, к сожалению, уже не помню.

Ещё была преподавательница, на которую завели административное дело по дискредитации за то, что она подписала публичное… Нет, даже не публичное, нет, она подала, насколько я помню, она направила в органы письмо о том, чтобы отменить «Разговоры о важном». Вот. И за это были её первые протоколы о дискредитации. Вот. Потом было уголовное дело о повторной дискредитации. Ну, к сожалению, не помню за что, но она тоже, слава богу, сейчас на свободе.

Среди выводов резкий рост дел о госозмене и шпионаже расширение применение экстремистских и террористических статей. Какая статья сегодня кажется вам самой опасной?

— Ну, самая опасная… Но на самом деле, смотря, что мы считаем опасным, потому что с точки зрения количества, вот под какую статью проще всего попасть, ну, это по-прежнему скорее будет статья о фейках, мне кажется, или о повторной дискредитации. Вот. Хотя ну ещё сейчас финансирование экстремистских организаций. Вот очень много было дел за донаты ФБК, но сейчас, да, поскольку я сейчас не штатный сотрудник ОВД-Инфо, у меня, возможно, нет достаточно информации о том, сколько дел сейчас, да? Как… Но, конечно, тревожно, что сейчас такие дела уже могут начаться против людей, которые донатили в ОВД-Инфо. Вот. Но это другой вопрос. М.

Если мы говорим вот с точки зрения жестокости наказаний, то, конечно, госизмена — это самая опасная статья. Вот под неё могут попасть там люди, которые просто перевели какие-то деньги родственникам в Украину. Вот были такие случаи. Вот ещё были случаи, когда под эту статью там попадали кто-то, кто позвонил кому-то и сказал: «О, я видел, как танки едут вот в такую-то сторону». Это самая опасная статья в том плане, что за неё просто огромный срок. Ну, 20 лет.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что никогда не смогу вернуться в Россию. Вот. Потому что, ну, я решила, да, что возвращаться пока там для меня небезопасно, я не буду. Вот я боюсь, что безопасно никогда не станет. Вот боюсь, что в остальном мире тоже станет небезопасно, потому что, ну, как мне кажется, Путин очень сильно раскачал весь мир и военных конфликтов, в принципе, по всему миру стало больше. Вот и популярность ультраправых политиков возрастает по всему миру. И как бы мой второй страх, что насилия будет становиться больше по всему миру, не только в России.

О чём мечтаете?

— Ну, о мире во всём мире я мечтаю, о том, чтобы люди перестали убивать друг друга, о том, чтобы индивидуальная свобода была в России… ну, в любом государстве была более высокой ценностью, чем какие-то геополитические амбиции, территориальные споры. Я просто хочу сейчас пожить как человек и не бояться, что ко мне придут, что за мной придут, ээ, спать по ночам и не ждать, что в двери постучат, просто по-человечески жить.

Я всё же хочу продолжать заниматься правозащитой, просто да, теперь я хочу этим заниматься там, где это для меня безопасно. Этого по-прежнему для себя хочу, потому что для меня всё ещё важна Россия. Для меня, ну, не как страна, не как государство. Как бы я думаю, что в двадцать втором году у меня были ещё какие-то патриотические чувства. То есть я прямо хотела, вот я хочу лучшего для своей страны, поэтому я остаюсь, протестую против войны. Вот сейчас как-то, не знаю, патриотических чувств у меня, пожалуй, нет. Вот. Но огромное количество прекрасных людей, которые там живут или, ну, нейтральных людей, которые не сделали ничего плохого, мне на них не плевать, и я хочу по мере своей возможности продолжать вот как-то содействовать развитию гражданского общества в России, насколько это возможно.