Виталий Шумилов: «Я был ватным пареньком. Но прозрел»

Виталий Шумилов — инженер, выросший в семье военного, бывший срочник и контрактник российской армии, специалист по спутниковому мониторингу транспорта. Часто работал с региональными больницами и скорой помощью. Вёл политологическую группу в ВК и выходил на митинги. После одиночного пикета в поддержку ОВД-Инфо, задержания и угроз со стороны полиции уехал из России и 24 февраля 2022 года перешел границу США, запросив убежище. Сейчас он работает в госпитале и учится на медбрата.

Виталий рассказывает о покраске травы и тотальной коррупции в российской армии, своем пути от «ватного паренька» к активизму, впечатлениях о гражданском обществе и системе здравоохранения в Штатах.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Виталий. Я инженер из России. Родился я в Красноярске. Я вырос в семье военнослужащего. Всё детство мы много ездили по России: и европейская часть, и Сибирь. Но сознательную жизнь свою я провёл в Сибири всю практически. Учился я в Томске, в Томском государственном архитектурно-строительном университете. Закончил по специальности обучения инженер-технолог лесопромышленного комплекса. Там я познакомился со своей будущей супругой в Томске.

И после этого мы ещё какое-то время ездили по разным городам России в поисках счастья, в поисках работы. Естественно, я какое-то время поработал за границей. Полтора года я работал в Республике Корея, в Южной Корее, так как инженер-технолог лесопромышленного комплекса оказался в России не нужен, поскольку практически всем лесам в России заведует Китай, и инженеров они привозят своих. Я попал в сферу телематики. Это спутниковый мониторинг транспорта.

То есть мы работали с нефтяниками, мы работали с крупным бизнесом. Наша компания была одним из лидеров Красноярского края в этой сфере. То есть у нас из подрядчиков была «Роснефть», была «Татнефть», у нас были больницы. Я работал очень много с бюджетниками, со школами, с Министерством образования, с Министерством здравоохранения, поскольку у них были определённые требования от государства к их транспорту больничному и к каретам скорой помощи в том числе. Поэтому, можно сказать, мой круг общения в России был невероятно огромен и невероятно разнообразен благодаря моей работе.

Работая в России, вы замечали проявления государства, которые вызывали тревогу?

— Я очень много работал с бюджетными организациями, опять же, здравоохранение, образование — они все регламентированы в сфере тахографии. Я увидел очень яркую тенденцию, насколько же российское государство, российское правительство оторвано от общества, оторвано от реальности. Насколько отсутствует вот этот фидбэк обратный? Поскольку проблем огромная, огромная куча, их просто неисчислимое количество. С каждым днём и с каждым месяцем эти проблемы усугубляются, но ты не можешь о них говорить, потому что обратная связь нарушена.

Если ты начинаешь говорить о проблемах, ты становишься «пятой колонной», «навальнятком», и ты получаешь преследование. И это касается всех организаций. Это касается руководителей на местах. Руководитель больницы, он не может открыто заявить о проблемах больницы — доходит до такого. То есть главврачи в основном это члены «Единой России», а, соответственно, они всё держат на местах, они всё заметают под ковёр.

Восемнадцатые, девятнадцатые года — это уже была какая-то катастрофа в медицине. То есть абсолютное устаревание оборудования, устаревание автопарка, отсутствие какой-то базовой инфраструктуры для медицинских учреждений. То есть, если какая-то крупная больница, там ещё более-менее что-то есть, но если мы уезжаем в районы, то это было просто невероятно. Проблемами никто вообще не занимался.

Я был представителем компании, я ездил в больницы. У скорых есть регламентация по мониторингу, то есть они должны видеть свои системы с транспортом скорой. У них есть легковые машины для медперсонала и прочее. Они за этим следят. Соответственно, мы устанавливаем оборудование, которое через систему спутникового слежения помогает следить за этим транспортом. Где он находится, сколько он проехал, состояние техобслуживания. Это всё буквально одна система. Это очень комплексная мера, которая требует индивидуальной архитектуры под каждый проект.

Это большой объём работы. И, соответственно, каждая больница, она уникальна, потому что это климатические условия, это дорожная инфраструктура, которой, как правило, нет. Численность больницы, численность транспорта, нагрузка на транспорт, потому что карет скорой помощи на тот момент не хватало просто в каких-то феноменальных масштабах. Одна скорая в районе могла быть на две-три тысячи человек населения спокойно. В местах, которые представляют собой небольшие деревни, которые и так друг от друга в удалении, к которым нет никаких дорог. Скорая туда часто чисто физически просто попасть не может.

У жителей более отдалённых населённых пунктов в России, особенно малых населённых пунктов, у них практически нет доступа к медицине на самом деле. Просто из-за отсутствия банальной инфраструктуры, из-за нехватки персонала, из-за нехватки транспорта. Но Минздрав снова нам даёт статистику, как они там всё сделали, сколько они машин закупили. Этих машин никто, как правило, не видел. Они появляются где-то в каких-то «потёмкинских» больницах. Это центральные больницы крупных городов, где их можно снять на камеру, где их можно увидеть на улице.

Старые машины из этих же больниц отдаются в регионы. А старая машина — это не пятилетний УАЗик, это двадцатипятилетний УАЗик, как правило. И это всё отдаётся в регионы. То есть это мало того что они получают уже практически неработоспособный транспорт, это огромная нагрузка на их механиков. Им это всё чинить нужно. То есть снова логистика, снова затраты, снова нагрузка на бюджет, которого и так нет.

Когда и почему вы начали интересоваться политикой? После захвата Крыма?

— Я сначала воспринял это, в принципе, в такой «ватной» манере. Я довольно «ватным» был пареньком в молодости. Соответственно, сначала воспринял это с таким же щенячьим восторгом, как и большинство населения России. Но потом у меня начали появляться вопросы, на которые я не мог найти ответы. Почему, если Крым так хотел в Россию, почему тогда пришлось проводить этот цирк с «зелёными человечками», если там все, собственно, так стремились стать частью России? Почему этот референдум проводился буквально на коленке, без международных наблюдателей?

Тот, кто прав, он так не поступает. Тот, кто прав, он не делает вот то, что делала тогда Россия. И на эти вопросы пропаганда российская не могла дать мне ответы, потому что тогда я читал только государственные СМИ. Тогда как раз в четырнадцатом году произошёл рассвет YouTube. И как-то я наткнулся на видео Бориса Ефимовича Немцова. Там было буквально двадцатиминутное интервью, но за эти двадцать минут он объяснил мне всё. Вот на все вопросы, которые у меня возникли по этой теме, он просто ответил сразу.

И тогда у меня что-то надломилось. Стало понятно, что страна идёт не в том направлении. Стало понятно, что люди этого не понимают. Большинство людей относились к этому с таким же щенячьим восторгом, как и в марте 2014 года. А потом в феврале пятнадцатого Бориса убивают в Москве на мосту. И тогда же я принял впервые в своей жизни участие в митинге. Это был марш памяти Немцова. Он проходил в Томске, где я учился в тот момент. И это стало стартом моего участия в политической жизни России.

Я начал увлекаться политологией, начал читать экономистов, начал изучать какие-то исторические аспекты, которые в школьной программе в российской не затрагиваются. Чем больше я погружался в эту тему, тем больше становилось понятно, в каком массиве лжи мы живём. Что вся вот эта «потёмкинская деревня» демократии, которая в России существует на данный момент, стоит на гнилом фундаменте, состоящем из лжи. Стало понятно, что так продолжаться не может. Стали видны фундаментальные проблемы.

Проблемы начинались и в экономике. Как известно, с тринадцатого года покупательская способность населения в России начала падать. Она больше не росла. Цены на нефть высокие остались в прошлом. Кстати, именно тогда я узнал феномен Путина. В чём он заключается: это буквально самый везучий человек на планете, который оседлал такую волну удачи, которую не мог оседлать никто. Когда в девяносто девятом году он пришёл к власти на сверхприбыли от нефти. И используя их, он вместо того, чтобы превратить каждый Саратов в Дубай, как это сделали Арабские Эмираты, он сейчас превращает Украину в Саратов.

Времена были ещё «травоядные», а я ударился в политический активизм. Стал ходить на митинги, стал активен в соцсетях. Я даже вёл какое-то время свою небольшую группу политической направленности, поскольку одним из моих хобби является любовь к статистике и анализу. Я проводил даже собственные небольшие социологические исследования. И ещё в 2020 году я уже выяснил, что степень милитаризации российского общества близка к предфашистской. Это было ещё во времена коронавируса.

Я проводил исследование на основе тогда уже готовящихся законопроектов по признанию сообщества ЛГБТ экстремистским. По целому ряду политических групп был большой вброс инфоповодов по мониторингу социального мнения. Искали в тот момент «козла отпущения». Я выступил в позиции «адвоката» — когда ты откровенно выступаешь против позиции преследования, но при этом пытаешься объяснить другим, какие могут быть точки зрения на проблему.

И тогда я выяснил, что в течение многих лет Владимир Путин не без помощи тогдашних русских общин и националистов уже выстроил негативное мнение относительно именно этой социальной группы. Любая форма адвокатуры в отношении преследуемых групп в России встречала абсолютно невероятный уровень агрессии. Просто выступая с позиции логики, ты подвергаешься абсолютной анафеме в обществе. Стало понятно, что этот праворадикальный сдвиг уже на тот момент перевалил через разумные нормы цивилизованного государства. Использование определённой группы в качестве «козла отпущения» — это излюбленная методика фашистских государств.

Почему вы решили уехать из России?

— Моя супруга в основном была далека от политики всё это время, но в 2018 году, когда произошёл пожар в «Зимней вишне», это потрясло нас обоих. Это стало той точкой невозврата, когда стало понятно, что всё буквально летит в тартарары. Это самый настоящий памятник путинской коррупции. Максимально вопиющая, безумная трагедия, но она случилась. И мало того, она была оправдана. Когда Путин ходил по кемеровским моргам и просил родителей не считать жертв, стало понятно, что человеческого лица здесь больше не будет.

Борис Немцов уже три года был на тот момент мёртв. Единственным более-менее медийным лицом оставался Алексей Навальный. Хоть я и не видел его как какого-то большого политического лидера, кандидата в президенты, но я видел его именно как лидера оппозиции, харизматичного и невероятно смелого человека. Когда в двадцать первом году его арестовали, я находился в Южной Корее по работе, а жена — в России. И мы договорились, что выйдем на митинги. В России этот митинг был в сибирском городе Краснокаменск.

В Южной Корее я ездил в Сеул специально. Мы выступали возле российского посольства. А жену и всех, кто там находился — это маленький город, вышло буквально 15 человек — задержали. Ментов приехало гораздо больше, чем было людей. Жена получила штраф за несанкционированный митинг, якобы нарушение ковидных ограничений. Это была наша первая «пометочка». Нас поставили на карандаш.

Потом, так как я состоял и состою волонтёром в «ОВД-Инфо» (их объявили иноагентами в двадцать первом году), я выходил на одиночные пикеты в их поддержку. Меня тогда задержали. Полицейские довольно красочно описали всё, что у них на меня есть. Они знали и про мою небольшую политическую группу. По меркам небольшого города это было видное явление. Грозило мне тогда около семи-двенадцати лет. Мы быстренько собираем вещи, ездим по родственникам, прощаемся.

В феврале мы улетаем из Москвы в Мексику. Тогда был прямой рейс. Улетаем в Канкун, потом в Тихуану. В Мексике в общей сложности проводим две недели. Переходим границу 23 февраля 2022 года. В России на тот момент уже 24 февраля. Через час после начала войны мы переходим границу США и запрашиваем политическое убежище.

Как вы пересекали границу США?

— Согласно закону мы переходили в пункте приёма. На этом же пункте мы запросили убежище, нас привели в бордер. Тогда никто ещё не понимал, что происходит. Меня офицер CBP спросил: «А как в России набирают в армию?». Это буквально час после начала войны. Люди ещё не знают новостей. Я сказал, что у нас обязательный призыв на год плюс контрактная служба. Это был единственный вопрос.

Нас спокойно оформили. Мы провели на бордере суммарно сутки. Потом нас отвезли в детаншн, в комнату, где было около тридцати человек. Я был первым, кто сказал украинцам в этой комнате, что началась война, потому что телефонов нет, новостей никто не знает. Тогда уже бомбили Гостомель, Киев, Харьков, Херсон. Через сутки нас отпускают. Тогда был ещё ковидный отель, нужно было сутки просидеть в карантине. Дальше мы уже отправились в Калифорнию.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Все наши проблемы, мои политические претензии к России до 24 февраля сейчас кажутся шуткой. Какая свобода слова, какая конституционность, когда больше двух миллионов людей пострадало, погибло, покалечено в войне? Эта война расставила все точки над «i». Она стала точкой невозврата, в которой я вижу бессмысленность моих прежних взглядов. Россия до войны и Россия после войны — это абсолютно два разных государства.

Сейчас мы видим 2025 год, и я не знаю эту страну. У нас целый ряд запрещённых социальных сетей. В двадцати регионах точечно отсутствует мобильный интернет, а в Ульяновской области он отсутствует полностью. Понимаете? Концепт цифрового гулага не без помощи китайских «братишек» продвинулся до невероятного уровня. Мы об этом даже подумать не могли в 2017 году.

Тогда это казалось смешным: как можно такую цифровую страну отключить? Но после войны я понял, в какой сфере была эта цифровизация. Она была в сфере налогообложения, госконтроля и сбора штрафов. Это была цифровизация, направленная на отъём средств у населения. Мобильный банкинг и такси — это лишь субпродукты основной системы. Если посмотреть историю законодательных сборов и пошлин за этот год, вы увидите, что капитализация этой прибыли больше, чем за последние десять лет.

Вы занимались спутниковыми системами слежения. На ваш взгляд, ограничение мобильного интернета в России — эффективная мера против атак украинских дронов?

— Это действенная мера только в том случае, если мы не учитываем Starlink, который у Украины есть. Если Украина использует Starlink или новые модели FPV с ИИ, то смысла в ограничении интернета нет — там идёт навигация по координатам. Современные спутниковые системы позволяют наводить объект на военных частотах с погрешностью до одного метра. И GPS, и ГЛОНАСС имеют как гражданскую, так и военную частоту. Военная частота всегда приоритетная и гораздо более точная.

Вы выросли в семье военного. Как это повлияло на вас в дальнейшем?

— Железная дисциплина и довольно суровое детство. Профессиональная деформация никуда не девается. Ненормированный график: когда ты военный, семья становится даже не на второй, а на третий план. Плюс — слабая детская социализация. Ты постоянно переезжаешь, меняешь школы и садики. Ты отказываешься заводить друзей, потому что подсознательно понимаешь, что скоро их потеряешь. На каком-то моменте детская психика говорит, что это вообще не нужно.

Даже будучи гражданским в семье военного, ты живёшь по уставу. Армия, российская армия, очень сильно травмирует психику. Это машина по уничтожению личности. Она делает это эффективно и очень давно. Срочники возвращаются на контракт, потому что не могут социализироваться. Армия формирует в тебе карикатурные явления из анекдотов: «квадратное катай, круглое таскай».

В армии действительно красят траву в двадцать первом веке. Я сам это делал. Это обычно происходит осенью. Когда приезжает «большой дядя» со звёздами на погонах, всё должно быть однотипно. Это главное правило. Если летом на газоне одуванчики — их нужно вырывать. Трава должна быть только зелёной. Если листья начинают опадать, вы берёте черенки от лопат и бьёте по деревьям, чтобы они стали голыми. Зимой все сугробы в части должны быть квадратными. Вы каждое утро режете их возле дорожек.

Почему вы не стали потомственным военным?

— Отец хотел отдать меня в военное училище. Хорошо, что я не пошёл в ту крайность и устоял. После университета я понял, что по специальности «инженер-технолог лесопромышленного комплекса» работу не найду. Вся Сибирь под китайцами, они привозят своих инженеров. Мой диплом ровно ничего не стоил.

Мы собирались жениться, нужны были деньги. Мы вернулись в Хакасию, в Абакан. С работой было очень плохо. Единственным стабильным источником дохода была местная военная часть. Я пошёл туда устраиваться. Это заняло год из-за колоссальной бюрократии: документы теряются раз в четыре секунды. Когда я всё же попал на контракт, через три месяца понял, что это ад.

За пять лет, прошедших с моей срочной службы, армия деградировала до неузнаваемости. Тотальный развал, безумная коррупция и скотское отношение к подчинённым. У всех высших офицеров машины дизельные, а в части воруют топливо из генераторов ракетных войск. Форму не выдавали, контрактников не кормили — всё за свои деньги. Зарплата младшего сержанта была 26 тысяч рублей. На эти деньги нужно купить берцы, форму, ездить на работу, так как автобус существовал только на бумаге.

Мы сами скидывались на бумагу и офисные принадлежности. В новой части, которую строили при мне, стена штаба отвалилась прямо перед сдачей в эксплуатацию. И вот эта армия сейчас пытается что-то показать в Украине. В первый день войны я знал: они получат сдачи. Не может быть по-другому. Это «потёмкинская деревня», где по Красной площади таскают те же самые двадцать «Армат», что были в 2014 году.

Как война отразилась на ваших отношениях с близкими?

— С начала войны у друзей в России у меня больше нет. Война показала, кто человек, а кто нет. Меня тошнит от некоторых людей, которых я считал приличными. Оказалось, я плохо разбираюсь в людях. В России я общаюсь только с родителями и немногими родственниками, до которых смог донести мысль, что всё не так, как в телевизоре.

Большинство друзей либо «зетнулись», либо стали «не всё так однозначниками». Это позиция стада. Для кого-то из них США — всё ещё враг, и мой переезд стал поводом для разрыва. Я не вижу смысла тратить время на переубеждение людей, погрязших в болоте. Российская пропаганда везде: в школах, больницах, на улицах. Сегодня ребёнок в России — это агент политического влияния в семье, как когда-то пионер.

Как проходит ваша процедура по получению статуса в США?

— Продвигается со скрипом. С одной стороны, стало сложнее и небезопаснее из-за миграционной политики, с другой — система сдержек и противовесов работает. Одна часть американского правительства защищает нас от другой части правительства. Есть вещи, которые я не могу раскрыть, потому что расследовательские способности российских спецслужб шагнули далеко. Какая-то информация может обойтись боком близким в России. От депортации сейчас никто не защищён.

Как проходит ваша адаптация в Штатах?

— Прекрасно. Американцы — очень отзывчивые люди. Нам помогли в первое время, когда мы начинали с «минуса». Любая эмиграция — это декласс. В России ты инженер, здесь ты просто иммигрант без образования. Мы были к этому готовы. Сейчас я и жена работаем в местном госпитале. Сын ходит в школу при церкви.

Я учусь в медицинском колледже, хочу стать медбратом. В России я был связан со здравоохранением и всегда хотел помогать людям, но там это обречь себя на арабский труд. Здесь медперсонал востребован, это стабильная работа. Я работал на вышках сотовой связи, заправлял самолеты в аэропорту — я не чураюсь любого труда. Но медицина — это то, чем я хочу заниматься до конца своих дней.

Кем вы сейчас работаете в госпитале?

— Я механик-техник. Это называется Facilities Maintenance. Мы занимаемся электрикой, сантехникой, мелким ремонтом. Госпиталь крупный, 2500 человек персонала, работа есть всегда.

Получается, в Штатах медбрат — это уже не обслуживающая должность, а полноценная карьера?

— Да, это большая карьерная лестница. В России есть фельдшер и медсестра, а здесь — целая структура от помощника до Nurse Practitioner, который почти врач и может назначать лечение. Минимальная зарплата у медперсонала в Калифорнии — 21 доллар в час. Лицензированный медбрат (RN) получает от 50 долларов в час. С овертаймами можно зарабатывать от 100 тысяч долларов в год.

Чем отличаются российская и американская системы здравоохранения с позиции пациента?

— В США медицина платная и частная. Качество лечения и технические возможности несопоставимы с российскими. Здесь все расходники в неограниченном количестве, лучшие лекарства. В России не умеют делать даже аппараты для диализа, а здесь — под любую нужду. Но всё зависит от страховки. Без неё можно впасть в огромные долги.

В России медицина доступнее, но качество ниже из-за колоссальной нагрузки на персонал. На приём терапевта выделяется 8 минут. За это время невозможно провести диагностику. Вы посидите в очереди, получите приём бесплатно, но вам выпишут «Арбидол», который ничем не поможет.

Что вы поняли об американцах за это время?

— У них есть общество. Мы, русские, построили империю, но не построили общество. Американцы сплочённые, свободолюбивые и очень отзывчивые. Личный пример: семья из церкви пустила нас к себе жить бесплатно на четыре месяца. Здесь очень развито волонтёрство и взаимопомощь.

Мне нравится, что они понимают: «Freedom is not for free» (Свобода не бесплатна). Они не отдали управление страной на аутсорсинг, как мы в девяностые. Они ходят на демонстрации, у них активны профсоюзы. Система сдержек и противовесов — это не теория, она реально работает.

Вернётесь в Россию, если ситуация там изменится в лучшую сторону?

— Мне некуда возвращаться. Той России, которую я знал до 2022 года, больше не существует. Это другая страна и другие люди. Я её не знаю и не хочу узнавать изнутри.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что моральное банкротство в политике станет новой нормой. Что люди будут воспринимать отсутствие свобод и прав как обыденность. Я боюсь, что мы не вернёмся к тем ценностям, на которых я вырос в девяностые и начале двухтысячных.

О чём мечтаете?

— О здоровье детей и спокойной жизни. О том, чтобы справедливость восторжествовала и военный преступник Путин оказался в Гааге. Я мечтаю, чтобы мир перешагнул через кризис и вошёл в новую эру, которую не стыдно будет передать детям.