Светлана Махохей: «Мои друзья погибли на войнах Путина»
Светлана Махохей — экс-ведущая «Навальный Live», диктор и преподаватель техники речи. До 2020 года жила в Сортавала, Петербурге и Москве, боролась за сохранение архитектурного наследия Карелии, работала в оппозиционных медиапроектах, участвовала в протестах. После начала войны оказалась в Стамбуле — сначала случайно, затем по любви. Сегодня она помогает координировать антивоенное сообщество в Турции, участвует в публичных акциях и мечтает отметить падение путинского режима «на офигительной вечеринке».
Корректор
Мой Gem-бот
Анализ
Анализ
- Запрос выполнен
Мой друг в 2001 году погиб на Второй Чеченской войне. Я переживала это долго, несколько лет. И вот получается, сколько-то лет спустя, я опять теряю подругу на войне. И в двух этих войнах, естественно, виновен Путин.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Светлана Махахей, мне 38 лет. Сейчас я живу в Стамбуле. До этого я жила, где только не жила. На самом деле, я выросла в Казахстане, жила в Карелии, в Питере, в Москве, в Германии немножко. Я диктор, я преподаватель техники речи. Я ставлю голос, учу людей говорить красиво и грамотно по-русски.
Как полномасштабное вторжение России в Украину изменило вашу жизнь?
— В первую очередь изменило ценностно, потому что я осознала в тот момент, когда это случилось, и немного времени спустя, что жизнь очень скоротечна. Всё может закончиться в любую секунду, и для меня самым большим шоком первого месяца была, конечно, гибель моей подруги Оксаны Баулиной, которую убила российская армия, российскую же журналистку в Киеве. 23 марта 2022 года. Вот тогда я в буквальном смысле ощутила, что такое «выбивает воздух из лёгких». Я просто открыла «Фейсбук» и увидела сообщение от коллеги: «Оксана погибла». Всё. Я не могла дышать, я не могла двигаться. Уже целый месяц я находилась в состоянии депрессии. Слёзы не останавливались буквально несколько месяцев. Мы были коллегами, мы работали вместе на «Навальный LIVE» и это человек из моего близкого окружения, так или иначе. К сожалению, мы именно в этот период связь не поддерживали. Мы с ней последний раз виделись в октябре в Варшаве и разговаривали о том, что она приедет ко мне в гости, в Германию. То есть мы прямо планировали и собирались, что вот-вот это произойдёт в наступающем 2022 году. Оксана была тем человеком, которая не могла не оказаться там, где она оказалась. Она не могла не поехать, она не могла не спросить, она не могла остаться в стороне. И последние наши контакты были по «Фейсбуку». Я видела, что она туда поехала, но мы не могли предположить, как это закончится. Тогда я жила в Германии, и в Германии всё было, конечно, немножко суетно, но благополучно. Немцы ходили, улыбались, встречались, радовались окончанию пандемии, наконец-то можно собираться друг с другом. Но я не могла присоединиться к этому ни на секунду. Дело в том, что мой друг в 2001 году погиб на второй Чеченской войне. На войне совершенно необязательной. И для меня это была ужасная травма. Мне было всего 14 лет, но я переживала это долго, несколько лет. И вот получается, сколько-то лет спустя я опять теряю подругу на войне. И в двух этих войнах, естественно, виновен Путин.
Вы издавали журнал о Сортовала. Как эта работа повлияла на формирование вашего гражданского самосознания?
— Я, как и многие, пришла в гражданский активизм с градозащиты. Мы издавали журнал «Сердобль», он до сих пор издаётся, к сожалению, не так часто, как хотелось бы. Это отсутствие спонсорской поддержки. И мы раскапывали истории практически про каждое здание или предприятие в маленьком городе Сортавала. Мы принципиально его не склоняем, потому что название финское. И вы знаете, тогда было ощущение, что у всего в городе приставка «бывшая». Бывшая типография. Бывший молокозавод. Что-то происходит в здании бывшего пивзавода. А что у нас сейчас? Оно существовало в финское время и в советское время. То есть, когда оккупационные советские войска туда пришли, они, в общем-то, стали использовать практически все здания и предприятия по назначению. Но с советского времени прошло уже больше 30 лет. И ничего. Просто ничего. Все предприятия закрылись. По-моему, там сейчас работает только хлебозавод. Это единственное. Раньше город мог себя обеспечить практически всем. Простите, время капитализма, время каких-то новых технологических решений, а в городе осталось что? Торговый центр плюс торговый центр. И кораблики, которые увозят на Валаам. Это тоже такая частная резиденция Путина, патриарха и всех с ними взятых. Город Сортавала — это один из городов моего детства, и это маленькое, уютное место. Очень красивая природа там на берегу Ладоги, в шхерах. Это был тихий городок, который когда-то был туристическим, сейчас опять набирает обороты, и вновь туда вливаются деньги, и он становится туристическим, что неплохо, но облик города, к сожалению, во многом утерян. С 90-х годов практически утерян, потому что очень многие здания горели, многие здания даже не признавались памятниками архитектуры, вместо них, то есть их поджигали, вместо них строили торговые центры. Или что-то ещё. И мы с коллективом редакции, с моим бывшим супругом, в том числе, устраивали пикеты в защиту архитектурного облика города, потому что мы понимали, что туристы туда поедут не ради торговых центров, они поедут ради вот этой изюминки, которая осталась с финского времени. Но, к сожалению, даже письма Путину, тогда ещё на его втором сроке, ни к чему не привели. Все торговые центры, которые хотели, были построены.
Как местные власти реагировали на вашу градозащитную деятельность в Сортовала?
— К нам на чай домой тогда приходила ФСБ. Это были очень вегетарианские времена, я вам скажу, потому что они приходили, действительно говорили: «А-та-та». «Как же вы можете? Вы же тут какой-то вроде бы экстремизм устраиваете?». Мы говорили: «Ну, извините, а кто, кто, если не мы?». Они записывали нас, вносили в реестр. Ну, и из серии на следующий митинг или пикет приходили, смотрели, делали какие-то съёмки. Всё.
Как вы оказались в Москве и попали в команду «Навальный LIVE»?
— После Сортавала я жила в Петербурге. Занималась разной деятельностью, я была администратором театра и, в том числе диктором, стала полноценным, то есть в Сортавала я работала на радио как радиодиджей, диктор. В Петербурге я уже стала записываться на студиях, и мне в какой-то момент стало мало Петербурга. Я решила развиваться именно по профессиональной карьере, по профессиональной деятельности, и я решила переехать в Москву, потому что там основные студии. Моя мечта была пробиться в дубляж и озвучивать кино, поэтому я попыталась найти работу. Это был 2017 год в Москве. Я даже её нашла. Была интернет-радиостанция, которая меня пригласила на работу, но очень быстро выяснилось, что это всё фикция. И, к сожалению, эта радиостанция, она не то чтобы сразу закрылась, она даже какое-то время проработала, но как-то так ни шатко ни валко, походу, там чуть ли даже зарплаты никому не выплатили. Но это уже детали. И тогда я оказалась, уже переехавшей в Москву, в поиске работы. По случайности мне моя подруга прислала объявление в «Фейсбуке» о кастинге у Навального. Я на свой старый телефон записала видео. Нужно было пересказать новости. Я пересказала эти новости, отправила в команду, ничего не ожидая, потому что я представляла, какой там будет кастинг. Их обоих меня пригласили на личное собеседование. То есть тогда прошли по кастингу Елена Малаховская, Тимур Каримов, Дима Низовцев. И я. Мы все из разных городов, из разных мест, но мы оказались там, в студии, и мы делали новости на «Навальный LIVE». Важно помнить здесь, что выражение вашей гражданской позиции первоочередное, потому что никто не вправе заставить вас, как в Волоколамске, дышать грязным воздухом со свалок, никто не вправе свозить вам мусор, более того, из другого региона, если там, наверху, кто-то так решил, если там, наверху, кто-то заплатил за это. Поэтому, если эта проблема касается ваших городов, точно так же, выходите, самоорганизовывайтесь, связывайтесь с нашими штабами. Мы всегда готовы оказать поддержку и любую помощь.
Каким боссом для вас был Алексей Навальный?
— Удивительным, очень современным, с одной стороны, очень простым, но я не могу даже сказать требовательным. Скорее, таким человеком, перед которым хотелось выполнить поставленную задачу. Когда я пришла на первое собеседование, я для себя решила, что если он мне по-человечески не понравится, он будет каким-нибудь снобом, или он будет, я не знаю, какие-нибудь шуточки странные отпускать, я там не останусь. Но, честно, он понравился с первого взгляда. То есть это был человек, который действительно всей своей аурой, если хотите, заряжал пространство. Вот он входил, его не было месяцами, например, он сидел где-нибудь в СИЗО, и он появлялся на работе, и весь коллектив оживлялся. Это была настоящая команда Навального, команда вот этой сильной личности, которая нас всех объединяла.
Каких политических взглядов вы придерживались до прихода в команду Навального?
— Я до сих пор состою в священном дуршлаге. Я одна из последовательниц макаронного монстра, если хотите. Это пастафарианская церковь, которая набирала обороты как раз после дела «Пусси Райот», после закона о защите чувств верующих, когда люди иных взглядов, не обязательно только атеисты, поняли, что если мы неверующие, то нас тоже будут преследовать. И мы делали довольно активную движуху в Петербурге, пока это не стало сильно раздражать власть и, так скажем, почти оказалось на грани экстремизма. Ну и плюс я выходила на пикеты с анархистами, как могла поддерживала оппозицию. Мне очень нравятся труды Кропоткина Петра Алексеевича. И я считаю, что до его основных мыслей человечество ещё не доросло. На самом деле, то есть нам нужно эволюционировать и эволюционировать, чтобы прийти к идее полной анархии, отказа от государства, отказа от армии. Наверное, в этом тоже сыграло свою роль то, что я выросла на книгах Кира Булычёва. И там такой прекрасный мир, можно сказать, анархокоммунизм. Если переводить это в политическое русло. Там нет денег, там нет войн. Единственные возмутители спокойствия — это космические пираты. И я как-то ожидала, что когда я буду взрослым человеком, я буду также летать на маршрутке на Марс, а не воевать с Украиной.
До знакомства с Алексеем, насколько вам были близки его взгляды?
— Мне поначалу очень не нравились его националистические взгляды и участие в русских маршах, поэтому я не считала себя его сторонницей. Но чем ближе к выборам, тем понятнее становилось, что мы должны что-то изменить, мы должны хотя бы попытаться. Я всегда себя характеризовала как человека более левых взглядов, и когда-то даже выходила и на Первое мая, и в колоннах с анархистами. Но это уже отдельная тема для разговора. Но тем не менее, то, что предлагал Навальный, было на тот момент, да и сейчас, я думаю, разумной альтернативой ворью, которая засела в Кремле.
Когда и почему вы уехали из России?
— Я уехала в 2020 году, буквально за две недели до начала пандемии. Уехала в Германию, потому что вышла замуж за немецкого подданного. Да, у меня довольно своеобразная и богатая история мужей, так что это отдельная тема для разговора.
Как вы оказались в самолёте, на котором Алексей Навальный 17 января 2021 года возвращался из Германии в Москву после отравления?
— Я не была в составе сопроводительной группы, я туда летела как журналист от «Вот Так ТВ», это проект Билла Сата. И как раз на этот рейс меня вписала Оксана Баулина. Она позвонила мне и сказала: «Света, что ты делаешь в такой-то день? А может быть, ты хочешь съездить в Москву?». Я говорю: «Да, конечно!» У нас как раз была жёсткая пандемия, всё было закрыто, нельзя было общаться даже с соседями, то есть там жёсткие ограничения в Германии, когда ты сидишь в маленьком городке, смотришь только на своего супруга. В лучшем случае, а если ты один, то вообще ни на кого. И тут возможность вырваться в Москву, где что-то происходит, плюс ещё увидеть живого и здорового Алексея Навального. Ну, ей нельзя было не воспользоваться этой возможностью. Оксана хотела поехать сама, но, к сожалению, у неё были проблемы с документами. У меня тогда таких проблем не было, поэтому я поехала по редзаданию как журналистка. Это было следующим образом. Я выехала из своего маленького городка в 5 утра. К 7 я добралась до Берлина. Мы все ждали Алексея, все медиа и все журналисты непосредственно перед входом в аэропорт. Но, естественно, немецкое правительство заботится о безопасности даже не своих граждан. Поэтому никто не мог такого допустить, чтобы Алексей просто прошёл вместе с другими пассажирами. И когда объявили посадку на рейс, все зашли уже в самолёт. После этого привезли Алексея на отдельном автомобиле. Алексея, Киру, Юлию и Ольгу Михайлову, адвоката. Все ждали от него какого-то пресс-подхода, что он прямо сейчас что-то скажет, почему он поехал в Россию, или как, ну, он уже это сказал на видео, да, или чего он ожидает от этой поездки, от этого полёта. И я помню ощущение, когда вот он сел практически в начале самолёта слева, и когда все журналисты столпились к нему, у меня было ощущение, что сейчас самолёт просто накренится и полетит. Вот так, да, вместо прямого полёта. «Я сегодня очень-очень счастлив, и будет круто, если вы дадите мне сеть». Такое скопление людей, естественно, все журналисты, я в числе и них, мы мешали обычным пассажирам, потому что кто-то ехал с детьми, кто-то вообще не ожидал, что они будут на рейсе с Алексеем Навальным. Алексей сделал пресс-подход только по прилёту. На фоне изображения Москвы. И то, что он выбирал, возвращаться или не возвращаться, такой вопрос не стоял вообще ни одну секунду. Он рассказал, что не боится, что он хочет быть дома, потому что это было не его решение уехать из России, и он никогда не хотел её покидать. И дальше, после пресс-подхода, был погранконтроль, и там его сразу же задержали.
Как вы оказались в Турции?
— Началась война, но ещё до того, как она началась. Я решила пожить, поскольку я фрилансер, я работаю практически откуда угодно, главное, чтобы был тихий уголок, я решила пожить месяц в Стамбуле. И ещё до начала войны я забронировала себе здесь квартиру на месяц, моя подруга должна была прилететь. Бабах, начинается война, я в Германии, у меня не работает карточка, у меня практически все мои контакты, рабочие контакты в России. Я пока принимаю решение приостановить работу на Россию, потому что, естественно, часть моих налогов уйдёт на войну, и я этого не хочу. Но уже решаю не отменять поездку. Я прилетаю сюда и встречаю буквально в первые же дни. Здесь комьюнити иммигрантов из России, людей, которые в спешке похватали всё, что можно было: детей, животных, сами себя. Улетели и вот встретились здесь, в Стамбуле, просто на русском ужине. То есть такая вот настоящая российская интеллигенция. Я понимаю, что это те люди, с которыми я хочу находиться, с которыми я хочу продолжать общение. Потому что в Германии тогда мой круг общения состоял из в основном немцев, нескольких выходцев из России и моего бывшего уже мужа. Какой-то оппозиционной тусовки глобальной у нас не было. У нас были митинги в поддержку Навального в Ганновере. Непосредственно, но это были серии раз в полгода или раз в год, не чаще. И также в один из первых дней моего прилёта в Стамбул я встречаю своего нынешнего мужа тоже удивительным образом. И решаю, что да, моя судьба ведёт меня сюда. Я звучу как фаталист, я на самом деле не фаталист, но так получилось. Мой муж турецкий подданный. Он родился и вырос на острове Бююкада, это один из Принцевых островов. Он разнорабочий. Сейчас он занимается, например, он делает крышу на церкви на одном из островов. Ничего такого выдающегося в биографии, что я бы могла сказать: «Я променяла жизнь в Германии на мультимиллионера», — нет. Но я не жалею. Нам хорошо вместе. Пока вот три года. «Show Must Go On». Больно видеть, во что превратилась моя страна. Я ваша подписчица. Читая истории людей, которые пишут вам, я поняла, что не одинока во взглядах. Я против войны в Украине и против гибели мирных граждан Украины, России. Прекрасно понимаю, кто всё это начал.
Как вы пережили новость о гибели Алексея Навального в колонии?
— Ужасно. Это был второй раз, когда я почувствовала «выбивание воздуха из лёгких». Я шла по дороге к метро, и не знаю, почему, но почему-то в этот момент я просматривала новости, и я увидела, что Алексей Навальный погиб в колонии. И я просто начала рыдать на улице. Я на самом деле не такой эмоциональный человек, как может показаться. Я довольно редко выражаю свои чувства на публике, но я не могла сдержаться. И мой муж подходит, и я просто говорю ему, что «они его убили». И ему даже не надо спрашивать кого, то есть он всё понимает по моему лицу. И это была тоже ужасная травма, ужасная потеря, и она остаётся такой. Просто у нас отняли надежду, у нас отняли какой-то вариант прекрасной России будущего, возможного будущего для всех, для нас, и в том числе человека, которого я лично знала. Потом тоже могу поделиться таким случаем. Опять буду звучать как какой-то эзотерический человек, но нет. Я засыпала на протяжении месяца, где-то с ощущением комка, вот просто ужасный комок в груди. И это комок из чувств, из непролитых слёз, из непережитых каких-то эмоций, может быть, до конца необдуманных, и мне было очень тяжело. И в один из дней я вижу сон, когда ко мне домой почему-то должен зайти Алексей. И я его как-то оттягиваю, чтобы пригласить внутрь, он сидит снаружи, я его вижу из окна, и вот он уже подходит, звонит в дверь, и я открываю, он улыбается, и он в каких-то таких белых пушистых одеждах, я не знаю, почему, светящихся. И он подходит и просто обнимает меня, и мне становится очень легко. Меня просто отпускает всё. Вот весь этот ком уходит моментально. Возможно, это игра моего подсознания, но я проснулась с ощущением лёгкости. И, несмотря на то, что сейчас любое упоминание того, что Алексея нет с нами, всё равно отзывается болью в груди, таких тяжёлых эмоций уже это не вызывает.
Как сегодня, спустя время, осмысляете его решение вернуться в Россию?
— Не мне судить Алексея. Масштаб моей личности несопоставимо меньше, чем масштаб личности Алексея. И я не смогу понять логику героя. Никогда не смогу осознать то, что он пережил. После отравления, ещё в не очень хорошем, не окрепшем физическом состоянии, ехать в Россию, которая лично для него в любом случае обернётся мордором, я бы не смогла принять такое решение. Никогда. Опять же, разделяться со своей семьёй и не иметь возможности, возможно, никогда больше увидеться с ними. Для меня, в моей логике, это невозможно. Но у него была другая логика, и он был достаточно последователен в этой логике. Так что я могу только сказать, что если бы у нас с ним вдруг были бы в какой-то параллельной вселенной. Очень доверительные отношения, и я бы знала будущее наперёд и могла бы его переубедить, наверное, я воспользовалась бы шансом. Но тут только «если бы». У нас были абсолютно рабочие отношения, я называла его на «вы», и никакого шанса повлиять на его мнение лично у меня не было. Тем более, что рядом с ним были люди, его команда, его поддержка, его семья, которые поддержали его выбор, а не поняли его выбор. Значит, в этом была какая-то логика и доля истины.
Насколько сегодня безопасно оставаться в Турции россиянам с открытой антивоенной позицией?
— Если они ездят в Россию, ни на сколько. Потому что возвращаться в Россию, даже здесь, навещая какие-то митинги, или попадаясь где-нибудь на фотографиях, вы рискуете. Не делайте так, пожалуйста. Если же вы остаётесь только в Турции или у вас в планах какие-то переезды в более демократические страны, то, в принципе, я думаю, относительно безопасно. Ещё тут нужно учитывать такой момент, что в Турции товарищ, или не очень товарищ Эрдоган, это такой младший брат Путина. То есть он на него смотрит, открыв рот, и записывает что-то, и повторяет репрессии, коррупцию и все остальные всякие нехорошие вещи за своим старшим братом Путиным. Поэтому всех оппозиционеров, в принципе, Турция не любит. Чем чаще и чем ярче мы будем здесь светить, тем больше мы будем, в том числе турецкое правительство, раздражать.
Приходилось ли вам сталкиваться с задержаниями в Стамбуле?
— Да, задержание было. Познакомилась немножко с турецкой полицией. Но задержание было исключительно по воле российского посольства. То есть, когда я узнала, что Алексея убили, буквально сразу я поехала в центр города, купила лист бумаги и написала: «Putin is The Killer». Для меня было принципиально подчеркнуть, что это не «A killer», а «The killer». «Это он убийца, вот этот конкретный сейчас убийца». И я простояла там минут 15, я, можно сказать, специально провоцировала охрану посольства. Потому что мне сказали: «Стой, ну, по-тихому». Я не могла стоять по-тихому, меня переполняли эмоции, я подняла этот плакат вверх, мой муж стоял рядом, он меня снимал на телефон, и я выкрикивала то, что да, «Путин — убийца». Ко мне подходили люди, иностранцы, спрашивали, что случилось, я им объясняла, и, естественно, охрана посольства не могла такого стерпеть. Для них это нарушение, непонятно чего, каких-то границ. Они сказали, что любые публичные акции и мероприятия, особенно несогласованные, запрещены именно на улице Истикляль. Это пешеходная улица, практически полностью пешеходная, и на ней всегда проходят какие-то демонстрации. Я не верю, что все эти демонстрации согласованы с полицией. Абсолютно не верю. Особенно демонстрации шествия футбольных фанатов, которые там чуть ли не каждую неделю ходят туда-сюда. Поэтому они вызвали полицию, нас забрали, отвезли в участок недалеко. И просто составили протокол, сказали, так не делать больше. Через час отпустили. Полиция была довольно вежлива, никаких нареканий к их работе нет.
Вот потом было интересно, потому что после этого были выборы. Выборы. И я была в том числе в экзит-поле. Мы просили дать нам точку, где можно было поспрашивать людей. Нам не дали. Нас выгнали буквально сразу же от ворот посольства. И мы ходили, опрашивали просто из толпы, то есть там стояла огромная очередь желающих проголосовать. И в какой-то момент у меня тоже появилась возможность зайти на территорию посольства и проголосовать. И когда я это сделала, человек, сотрудник посольства, не зная его имени, он сразу сказал: «А, Светлана, здравствуйте!». «А вы на радио работали, да?». А это было на минуточку до 2012 года я работала на радио, да, в Сортавала. «М-м-м, ага. И я смотрю, и на Навального работали, да?». Ну, работала. «Какое отношение имеет сейчас голосование? А вы в Стамбуле надолго, как вам здесь у нас?». Я не стала отвечать на такие вопросы, но тот факт, что они прогуглили информацию про меня, выяснили, кто я такая, что я тут, скажем так, возмутитель спокойствия, он, конечно, настораживает.
Чем вы сейчас занимаетесь в Турции?
— Я в самом начале, как только переехала в Стамбул, подружилась с организаторами и координаторами «Ковчега» в Стамбуле, Евой Рапопорт и Андреем Давыдовым. После того, как оба этих ребят эмигрировали, мне «Ковчег» достался по наследству. То есть сейчас то, что я делаю, я пытаюсь из остатков антивоенного сообщества собрать и склеить какое-то минимальное антивоенное сообщество благодаря проведению ивентов, пикников, лекций. Но, к сожалению, таких людей всё меньше и меньше, потому что все из Турции уезжают. Не только оппозиция уезжает, уезжают разные люди и релоканты, в том числе. Релоканты — это те, которые переехали с компаниями, да, то есть им компания сделала, например, рабочую визу. И сейчас они перелоцируются куда-то ещё. Здесь почему-то изменилась миграционная политика. Она касается не только россиян, она касается вообще всех мигрантов, многим не продлевают туристический ВНЖ. То есть, если раньше его можно было оформить на год, это стоило недорого, и получалось быстро. Просто по аренде квартиры или по гарантии от местного человека какого-нибудь, то сейчас продлевают на полгода, и то не всем. Плюс экономика Турции летит, сверкая пятками, бежит непонятно куда или, понятно, очень далеко и глубоко. Потому что во главе страны, опять же, великолепный, в кавычках, правитель, который говорит, что «я экономист». Цены здесь взлетают каждую неделю. У меня была очень буржуйская привычка. На самом деле не смотреть на цены никогда, не потому, что у меня как-то было много денег, просто я, правда, не придавала этому значения. Я выбирала что-то такое среднее всегда в магазине. Но здесь я научилась запоминать цены. Потому что невозможно иначе. То есть идёшь в магазин или пользуешься транспортом и понимаешь, что вчера одна была цена, сегодня в два раза больше. В Турции нет войны. Она не под санкциями. Что происходит? Ну и плюс люди стараются всё-таки выстроить свою жизнь. В какой-то более демократической стране. Если получается получить, например, гуманитарную визу или какую угодно ещё, уезжают в более развитые страны.
Как сегодня выглядит русскоязычная диаспора в Турции? Кто эти люди и как распределяются взгляды внутри сообщества?
— Судя по нашему опросу, когда мы проводили экзит-пол, примерно я бы сказала 40 на 60 процентов. То есть 40 процентов — это вновь прибывшие и 60 процентов — давно живущие в Турции. То есть, например, жёны турецких мужей или те, кто учился здесь и остался, или те, кто приехал сюда давно по бизнесу. Они поддерживают Путина. Не знаю, насколько они поддерживают именно войну, но голосовали они за него. Это печально. С такими людьми, особенно за рубежом, сложно найти общий язык. Но меня лично это нисколько не удивляет, потому что таких же точно людей я встречала и в Германии, которые приехали достаточно давно, получили немецкие паспорта, живут под защитой страны НАТО и ненавидят всё западное, поддерживая Путина, потому что «он велик».
В чём особенности Турции для русскоязычных эмигрантов? Какие плюсы и минусы находите в жизни здесь?
— Очень сложный язык. Очень непросто он кому-то даётся. Мало английского, в принципе, мало говорят на нём. Может быть, где-то, где курортные зоны, такие как Алания, Анталия, Фетхие и так далее, там получше чуть-чуть, но в Стамбуле, к сожалению, без каких-то хотя бы элементарных основ турецкого, сложно просуществовать долгое время. Опять же, сложности с получением документов местных, плюс цены, которые постоянно повышаются, цены на аренду. Довольно всё ещё низкие по сравнению с Европой, но высокие по сравнению с тем же Стамбулом 2–3 года назад. Цены действительно растут на дрожжах. Плюс нежелание или невозможность со стороны арендодателей как-то вообще понимать экономическую ситуацию. И очень многие обманывают, в том числе русскоговорящих, но не только, и туркоговорящих тоже. Например, повышая цену не на 60%, а на 160%. Были такие случаи, потому что думают, что ты иностранец, ты незащищён, соответственно, ни в какой суд ты не пойдёшь. Ты согласишься и будешь платить то, что даже по закону ограничивается. Из плюсов, наверное, я буду сравнивать с Германией, потому что в Германии есть такая особенность немецкого менталитета. Закон и порядок превыше человеческого отношения. В Турции наоборот. В Турции, наоборот, потому что человек всегда будет на первом месте в этом смысле, хотя его относительная жизнь, его права сейчас в современной Турции, к сожалению, ничего не значат. Но это то, что касается государства. Но на межличностном уровне всегда человек человеку поможет. Способен ли он это сделать по закону или нет, но он это сделает. То есть, например, когда мне не продлили туристические ВНЖ, и мне нужно было как-то решать вопрос с тем, как я здесь остаюсь, или выезжать, и потом заезжать обратно, где-то быть три месяца, я уже жила здесь. Мы придумали, что надо быстро пожениться с моим нынешним мужем. И на всё про всё нужно было по закону ждать месяц. Он пришёл к мэру нашего муниципалитета и сказал: «Вот такая ситуация, что делать?». Он говорит: «Да, не вопрос. Возьмите ближайший свободный слот». Без коррупции, без денег. Мы бы женились через два дня. Это Турция. Тут так решаются вопросы.
Чувствуете ли вы на себе разницу менталитетов между Россией и Турцией? В чём она для вас проявляется особенно остро?
— Да, возникают сложности, потому что, наверное, в последние годы, когда в России формировалось гражданское общество, мы привыкли хотя бы пытаться на что-то влиять. Мы привыкли, например, жаловаться, там, я не знаю, на то, что в доме течёт крыша, или на то, что у нас не убирают мусорки во дворе, или ещё на что-то, на какие-то мелкие вещи, на которые хотя бы немножко мы можем попытаться повлиять. В Турции не то чтобы они на это забивают, но такое чувство, что реально никому нет никакого дела. «Ну, подумаешь, ну ладно, да, господи, да, что там». «Ну, ничего, что там автобус чуть не задавил пассажиров своих». «Да, или они чуть там не выпали при езде». «Ну, какая разница, ну, мы же доехали». Мне это не нравится, жутко, не нравится. И я чувствую, что мне не хватает турецкого языка для того, чтобы, например, звонить и жаловаться, когда где-то звучит громкая музыка, которая мне мешает. Или когда устраивают вот какие-то такие вещи, например, у нас тут есть парк под окнами, который иногда делает ремонт ночью. Парк. «Капиталисты решают свои проблемы, парк, луна-парк имеется в виду, да, за мой счёт, за счёт жителя простого». «Я не должна страдать от того, что у них там прорвало трубу или ещё что-то». «Выделите время днём и сделайте это днём». Но пока я не пошла среди ночи вместе со своим мужем, которого я взяла с собой, естественно, жаловаться и наезжать на них, никто из округи этого не сделал. Вот в этом разница менталитетов довольно большая. Ну, плюс, конечно же, религия. Исламизация в Турции набирает обороты. И я с этим категорически не согласна. Мой муж, к счастью, тоже. Поэтому здесь, в этом смысле, наверное, через несколько лет будет нелегко, если ничего не изменится. Потому что студенты, студенты, которым по 20 лет, кричат: «Давайте жить по законам шариата», — о котором они понятия не имеют, потому что Турция всё ещё светское государство. Это пугает. Непосредственно от Эрдогана. За последние 20 лет, что он у власти, или уже тоже 25, он навязывает это. Он навязывает, он продвигает эту политику, потому что раньше Турция была ориентирована на Европу и даже пыталась стать членом Европейского Союза. А теперь Турция хочет стать центром Исламского мира. «Здравствуйте, приехали». Вот так. А это значит, в том числе, к сожалению, и необразованность. И гораздо-гораздо сильнее будут ограничены права женщин, которые и так во многом урезаны и ограничены. Больше покрытых стало, такого не было в Турции и 20 лет назад, и 15 лет назад. В Турции с каждым годом нарастает число фемицидов. Женщин убивают. Убивают, как правило, партнёры, мужья, бывшие мужья. Какие-то ухажёры, которым она не была благосклонна, скажем так. И что бывает с этими людьми потом, с этими убийцами?. Многих отпускают. Нет, я не вижу своего будущего в Турции. Мы пока здесь, но мы планируем переезд в ближайшем будущем.
Чего вы боитесь?
— Я боюсь, что что-то случится с моими близкими. Это самый большой страх. Боюсь их потерять. Неважно, где: в России, в Казахстане, в Германии, здесь, в Турции. Мои близкие, любимые люди, я хочу, чтобы с ними всё было хорошо.
О чём мечтаете?
— Я мечтаю отметить на офигительной вечеринке падение российского режима. Я мечтаю о том, чтобы люди, которые творят эти страшные преступления, были наказаны по заслугам. И после этого, после того, как режим сменится, мы закатим грандиозное пиршество. Я мечтаю дожить до этого момента.
