Сергей Савельев: «Выжить — тоже приятный бонус»

Сергей Савельев,участник проекта Gulagu.net, автор книги«Троян. ГУЛАГ нашего времени». Сергей из Беларуси. Семь с половиной лет отсидел в российской тюрьме, испытал на себе жестокость российской пенитенциарной системы. Ему удалось вывезти видеозаписи пыток.

О том, что творится в российских тюрьмах, что происходит с украинцами в российском плену, о том, что садизм стал новой нормой мы поговорили с Сергеем Савельевым.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Сергей Савельев. Многие меня знают под псевдонимом Троян. Я из Беларуси и более 7 лет провёл в российской тюрьме по обвинению в сбыте наркотиков, после чего из-за преследования силовиков за правозащитную деятельность я вынужден был покинуть Россию и Беларусь и на данный момент живу во Франции.

До войны вы несколько лет провели в российской тюрьме. Расскажите, как туда попали и что было самым невыносимым там.

— Меня подставили, а я был молод и глуп и легко во всё поверил. В 23 года в состоянии эйфории от влюблённости можно совершать много глупых ошибок. В общем, так всё и произошло. У меня был любимый человек, который занимался вот подобной незаконной деятельностью. И в какой-то момент, возможно, они хотели задержать его, возможно, нет, но так как на данный момент в квартире находился только я, взялись целиком за меня и повесили всё на меня.

По суду мне назначили 9 лет лишения свободы, из которых 7 с половиной я отсидел. Ну, это было в разных местах. В первые 9 месяцев это было СИЗО ФСБ, сезон номер пять в городе Краснодаре, где тоже там продолжались пытки, издевательства, психологический шантаж. И в конце концов я был уже вынужден просто подписывать все бумаги, в общем, не глядя почти.

После этого меня перевели в СИЗО во Владикавказ ещё на полтора года, пока длились судебные заседания. После этого меня этапировали в Саратовскую область. 10 дней в СИЗО-1 города Саратова, затем полгода в исправительной колонии номер 10 города Саратова, а затем подозрение на туберкулёз, затемнение на лёгких, и меня отправили в областную туберкулёзную больницу для осуждённых.

И когда выяснилось, что никакого туберкулёза у меня нет, а выяснилось это довольно быстро, ко мне пришли люди из отдела безопасности и предложили работать в отделе безопасности — с компьютером, с документами, как я потом узнал о других заключённых, это те люди, которые мне отказывают. В общем-то, конечно, я согласился, да, доступ к компьютеру — это был такой очень-очень весомый довод «за».

И последние 5 лет моего заключения я провёл именно там, ничем, естественно, не болея, просто работая на администрацию как программист, как системный администратор. Я занимался видеорегистраторами, компьютерами, камерами видеонаблюдения. Ну, в целом, много чем, чем должны заниматься сотрудники, но которые сами по сути ничего не умеют.

Когда вы впервые поняли, что жестокость российской пенитенциарной системы — это не ошибка и не случайность?

— Для меня это и не было секретом. Раньше я просто не особо интересовался этим, но когда меня задержали, когда на одного человека невооружённого приезжает десяток человек группа захвата и просто уничтожает физически и морально за пару часов, становится понятно, что, ну, наверное, так всегда.

И то, что мы видим даже сейчас, когда людей преследуют даже не по каким-то действительно серьёзным преступлением, когда людей преследуют за репосты, за лайки, за какой-то донат, который случился где-то там в далёком прошлом, когда это ещё было законно. Те же самые вещи происходят, то же самое стало ещё хуже. Они вообще ничего не скрывают. Они этого даже не скрывают.

Но вот когда мне стало понятно, что, например, ОТБ действует таким образом, десятилетиями с людьми, которые уже осуждены, то мне подумалось, что, наверное, надо попробовать что-то изменить. А у меня был доступ к такой своеобразной «красной кнопке», нажав на которую, правильно нажав на которую, можно было бы хотя бы прекратить это. Вот в ОТБ-1. хотя бы там хоть где-то.

С другой стороны, это могут узнать и все остальные колонии и будут относиться к другим заключённым легче, мягче, так как это должно быть. Но реальность казалась немного иной. Тем не менее, скандал случился огромный после того, как я вышел с этим видеоархивом, с огромным количеством записей, пыток, сексуализированного насилия и прочего.

Скандал информационный был колоссальный. Эта волна этих новостей прокатилась по земному шару, возможно, по-моему, даже не один раз. Но всё, что было сделано руководством Российской Федерации, — несколько десятков сотрудников потеряли свои должности, да и семь-девять человек арестованы.

Обвинение там настолько серьёзное, настолько огромное просто это уголовное дело, а «Гулагу нет» и мне, естественно, тоже удалось получить все материалы этого уголовного дела, в ходе которого были раскрыты не только десятки и десятки случаев пыток, истязаний и изнасилований, но и не менее двух убийств заключённых, но на данный момент пока приговор им ещё не вынесен. Хотя прошло уже 3 года или четыре.

Есть вероятность, что они поедут на войну. Один из них уже поехал и его там убили. Про остальных пока ничего неизвестно. Но в конце концов приговор должен быть вынесен. И учитывая, что им вменяют десятки случаев пыток, превышение должностных полномочий, насилие сексуального характера, убийства, а также организацию систематических насильственных действий сексуального характера, а это вообще, по-моему, впервые на правозащитной памяти такое обвинение было кому-либо предъявлено, то приговор может быть только один — пожизненное заключение.

Вы пишете, что режиму важна незаконность, а не результат. Как эта логика проявляется в войне?

— Через некоторое время после начала вот этих массированных военных действий, сколько ни называю это спецоперация, это всё равно война, начали ведь вербовать осуждённых из тюрем для отправки на войну. Обещали им просто там какие-то золотые горы, обещали им через 6 месяцев выход на свободу, даже если у тебя там пожизненное заключение. 6 месяцев отвоюешь и всё.

Но ничего из этого не выходит, как правило. Некоторые, да, некоторые возвращаются в основном с ранениями, с посттравматическими стрессовыми расстройствами и так далее, и совершают новые преступления. И некоторые из них снова едут на войну, даже не понеся наказание за содеянное.

Они в первый раз уехали на войну, не отбыв свой срок, назначенный судом. Они вернулись с войны. Они совершили новые преступления, их посадили в следственный изолятор, и они прямо там подписывают контракт и едут снова. Просто какой-то абсолютно новый уровень абсурда, в котором живёт сейчас современная Россия и уже не первый год.

Если тюрьма — это микромодель государства, то какие качества этой системы вы бы назвали определяющими?

— Безраздельная власть силовиков. У осуждённых, собственно, как и у граждан России, в них нет и не может быть своего мнения. Если у тебя оно есть и ты осмелился что-то высказать или сделать, к тебе будут применены штрафные санкции. Очевидно, то же самое, что происходит в России нынешней, не в тюрьме.

И то есть это жестокость, это безразличие к законам, это абсолютное обесценивание человеческой жизни, человеческих свобод, прав.

Как вы считаете, почему система ФСИН построена на унижении и издевательстве над заключёнными? Они реально думают, что насилием можно исправить людей?

— Система не направлена на исправление, на мой взгляд, субъективно. Она направлена на подавление воли, она направлена на создание некого такого послушного стада, — сказали делать это, делаешь это, сказали идти туда, делаешь туда. Сказали заткнуться, ты заткнулся. Это не исправление.

И это далеко не первый год. Это ведь началось не с образования Российской Федерации. Это ведь было и в Советском Союзе. Вспомним хотя бы Солженицына, Шаламова, их книги. Это происходило и там. Просто эта система, но она так работала раньше, собственно, и, видимо, нынешние власти решили: «Ну, если она так работала, то зачем что-то менять? Ведь работает же».

Помните ли вы тот момент, когда впервые узнали о вторжении России в Украину? Что почувствовали?

— Я просто проснулся утром и сидел на веранде. И я не знаю, я, честно говоря, я сначала просто не мог поверить, что такое может произойти, что сейчас в XXI веке, прикрываясь какими-то идиотскими формулировками против специальной военной операции, происходит просто масштабное вторжение в суверенное государство. Это, ну, конечно, для меня это было шоком.

Я не знаю, я был разбит на протяжении нескольких дней, то есть до такой степени, что я иногда просто переставал читать новости, просто чтобы уйти от этого, чтобы не думать об этом. Но мысли об этом, конечно, всё равно всегда возвращались.

И учитывая, что уже на тот момент я являлся координатором горячей линии «Гулагу нет», мне стало приходить огромное количество сообщений о пропаже украинских граждан, о взятии их в плен, затем об их размещении в каких-то концентрационных лагерях. Потом на территориях учреждений ФСИН, а это уже напрямую как бы касалось деятельности нашей «Гулагу нет». А затем мы стали получать сообщение ещё и о вербовке заключённых из тюрем. И, естественно, мы оказались вовлечены и в деятельность против войны, так как война непосредственно затронула то, чем занимаемся мы, тюрьмами и пенитенциарной системой.

Морально было тяжело, естественно, очень. Но тем не менее каким-то людям удавалось помогать, каких-то людей удавалось найти, по крайней мере, установить их местоположение. В том числе мы скрупулёзно вели записи, в каких следственных изоляторах, в каких колониях размещают украинских пленных, собирали эту информацию.

И, когда у нас уже был достаточно большой массив, всю эту информацию мы передали Генеральной прокуратуре Украины. То есть мы сотрудничали с ними плотно, в том числе мы сотрудничали с Парламентской ассамблеей Совета Европы, я и Владимир Осечкин, основатель «Гулагу нет». Мы выступали там, мы заявляли и о пытках в России, и о пытках украинских пленных, которых размещают на территориях пыточных учреждений. И для многих европарламентариев это, конечно, стало шоком, что им никто об этом не сообщал раньше.

То есть мы очень много работали в этом направлении, пытались остановить вербовку заключённых. Когда она началась, это была абсолютно незаконная вещь. Это не было ни одного закона, который бы это предусматривал.

И уже потом, спустя 6–8 месяцев, кажется, они начали рассматривать законопроект о том, что такое возможно делать, и легализовали это. Но поначалу это были абсолютно незаконные действия. Так как законы они пишут сами, им, в общем-то, удобно всё это подгонять под современные реалии.

Особенно учитывая то, как сильно работает пропаганда, сколько медийных персон, медийных личностей делает что, поддерживает всё это, притом таких манипуляций, в общем-то, можно узаконить практически всё, что угодно.

Почему заключённые подписывают контракты? Они понимают, что их ждёт на войне.

— Во-первых, это потенциальная возможность освободиться через 6 месяцев. Если вообразить, что человек, которого посадили, ну, допустим, за грабёж и убийство, предположим, он получил там 15–16 лет. И тут к нему приезжает лысый дядя Пригожин и говорит: «6 месяцев ты повоюешь, будешь делать то, что ты умеешь, там вот убивать и грабить, а тебе за это ещё и деньги будут платить каждый месяц. А через 6 месяцев ты пойдёшь на свободу, и с тебя будет снята эта судимость». Естественно, такой человек согласится.

Некоторых, насколько известно нам и в «Гулагу нет» поступала такая информация, что некоторых туда принуждали ехать, если это были специалисты. Если они обладали нужными на фронте специальностями, нужными навыками, то их заставляли, если они не хотели добровольно.

Ну, насколько мне известно, скажем, этот то, что поначалу было потоком, то есть осуждённые шли потоком просто на войну из тюрем, то сейчас это ручейки, что уже и заключённых не так много, уже они и знают, что оттуда не возвращаются практически. Так что это время прошло.

Сейчас много пишут о пытках, которые российские военные применяли к украинским пленным. Насколько они похожи на практики, которые применяют тюремщики? Не жёстче.

— На мой взгляд, это гораздо жёстче, потому что, скажем, заключённые россияне, они какие-никакие, а вроде как немножко и свои зэки, конечно, но на взгляд сотрудников вроде как всё-таки свои, а к украинцам не было такого отношения.

Есть огромное количество свидетельств, людей, которые возвращаются из украинского плена к себе на родину, в Украину. И они возвращаются просто в чудовищном состоянии. Тот же, скажем, Алексей Ануля, который провёл, я сейчас не помню, сколько времени он провёл в российском плену, но туда уезжал большой, здоровый, накаченный парень, а вернулся просто скелет. То есть он рассказывал просто действительно ужасные вещи, как там обращались с ними, со всеми.

И других подобных случаях уже десятки, и то есть это факты, то, какими возвращаются российские пленные из Украины и то, какими возвращаются украинские пленные из России. Это просто не сравнить.

Война многое легализовала, от ненависти до насилия. Можно ли вернуться назад?

— Трудно. Трудно представить. Я не говорю, что это трудно сделать, это трудно представить. С началом войны всё настолько ужесточилось в Российской Федерации, законы всё жёстче и жёстче.

Возьмём на примере, допустим, пропаганды ЛГБТ. Сначала пропаганда ЛГБТ среди несовершеннолетних, хотя никто толком не поясняет, что такое пропаганда. Затем пропаганда вообще была запрещена. Вообще потом признали несуществующую организацию экстремистским сообществом. Прямо сейчас действительно просто так за какие-то переписки, за знакомства, за посещение тематических клубов могут арестовать и бросить в тюрьму за участие в экстремистском сообществе.

Или как случилось, например, с Андреем Котовым, который организовывал круизы, путешествия для таких, как я, как он. Его арестовали вообще за, по-моему, даже за организацию экстремистской ячейки или экстремистского сообщества. И в итоге он, я думаю, что он был убит в следственном изоляторе. Доказательств нет. По официальным данным, это было самоубийство. Но а кто в наше время верит официальным данным?

Это всё страшные, страшные истории. Россия катится пока всё дальше и дальше. И каждый раз, когда ты думаешь, что она уже достигла дна, она пробивает его снова.

Что вы считаете своим главным достижением? Вынесение архива пыток или то, что вы вообще выжили?

— Во-первых, то, что я выжил. Ну и то, что вынес — это тоже своего рода достижение. то, что мне удалось вообще чудом тайными тропами выехать из России, когда у меня на хвосте сидело ФСБ, что мне в тот же день удалось улететь из Минска, сразу же просто побросав все первые попавшиеся вещи в чемодан. То, что мне удалось добраться до Франции, то, что мне, ну, естественно, мне во всём этом помогали «Гулагу нет» и Владимир Осечкин лично очень много. Он был мне и штурманом, и другом, и психотерапевтом в одном лице на всём пути следования.

Главное, что из этого главное? Наверное, всё-таки архив важнее, потому что благодаря ему люди не только узнали, что там происходит, но и увидели. Рассказывать — это одно, а увидеть своими глазами — это, конечно, совершенно другое. И относиться люди, возможно, стали после этого к системе ФСИН более настороженно, скажем так. Ну и выжить — это тоже приятный бонус.

Может ли человек, переживший пытки, когда-то снова почувствовать безопасность?

— Я себя чувствую в безопасности. Я абсолютно спокойно могу ходить по магазинам. Я хожу на работу, я общаюсь с людьми, я знакомлюсь с новыми людьми. То есть я не хожу постоянно оглядываясь и не живу каким-то отшельником. Нет, у меня социально насыщенная жизнь. Несмотря на то, чтобы к ней прийти, пришлось приложить довольно много усилий. Но я всё это сделал, и тут даже есть повод немножечко собой погордиться.

Как вам было в эмиграции в начале и как вы чувствуете себя сейчас?

— Ну, во-первых, я не был один с самого начала. Со мной был Владимир Осечкин, со мной был Денис Пшеничный. Они мне колоссальную оказывали поддержку. А для многих, кто вынужден уехать, многие оказываются абсолютно один на один с этими с новыми реалиями, новыми проблемами, языковым барьером и так далее. То есть для меня всё это происходило более или менее легче, потому что я изначально ехал к людям, которых я знал так или заочно, но тем не менее я знал, что они мне помогут, я знал, что меня поддержат, то есть что я не буду там брошен на произвол судьбы и так далее.

Затем был, конечно, был долгий период адаптации к новым реалиям. Изучение французского языка, опять же, который непростой, скажем так. Тем не менее, я довольно-таки поднатарел. Собираюсь в скором времени сдать государственный экзамен. Пока, думаю, не метить слишком высоко, но на уровень В2, думаю, сдам.

И сейчас, в общем-то, когда я уже устроился на работу, разрешил все вопросы с документами, когда как бы жизнь вошла в какое-то уже такое нормальное, привычное русло, у тебя есть какие-то друзья, у тебя есть знакомые, у тебя есть работа, коллеги. На данный момент, да, всё в порядке, но прошло всё-таки 4 года от точки приезда во Францию до точки стабильности, скажем так. Многие люди проходят гораздо более сложные пути. Я бы даже сказал, большинство, наверное, проходят гораздо более сложные пути. Я ещё, конечно, не прошёл свой до конца, но то, к чему я пришёл сейчас, по крайней мере, меня очень сильно радует.

Чего вы боитесь?

— Поначалу, когда меня только, например, задержали, когда мне было 23 года, в 2013 году, я безумно боялся тюрьмы. Потом, когда я её прошёл, я понял, что, ну, в общем-то, для меня она прошла достаточно неплохо. То есть, ну, не такая уж она и страшная. Во второй раз туда попадать, конечно, мне уже нельзя. Там со мной уже так не поступят, как раньше.

И мне это прямым текстом фэсбэшники говорили, что там буквально через год в следственном изоляторе тебя найдут повешенным, но сейчас я уже далеко от них. Я знаю, что, в общем-то, у них какие-то потенциальные Петровы-Башировы у них есть по всей Европе. Но сказать, что я этого боюсь, ну не знаю, если захотят найти и ликвидировать, то найдут и ликвидируют. Чтобы из-за этого бояться и постоянно ходить, оглядываясь, так вообще с ума можно сойти.

Поэтому я боюсь, наверное, на данный момент, что Россия какими-то способами, путями победит в этой войне. Я боюсь того мира, который может наступить после победы России. Я боюсь того, что Беларусь так и останется сателлитом России, так и останется диктатурой. Я боюсь за своих близких, которые остаются там.

Я боюсь за своих друзей, которые у меня есть как в России, так и в Беларуси, так и в Украине, один из которых погиб этой весной, невоенный, мирный гражданин. То есть мне действительно страшно представить, что может быть после гипотетической победы России, во что превратится наш мир. Казалось бы, что сейчас уже уже некуда, но если начать думать о том, что может случиться после победы России, это ужас неописуемый, по моему мнению. Это тоже страшно. Пожалуй, наверное, вот это самые сильные страхи.

Не скажу, что они заставляют меня, вздрагивая, просыпаться по ночам, но если уж сказать, что это действительно, чего я боюсь, это не конкретно, что случится что-то со мной. Я больше переживаю за своих родных, близких и за будущее вот этих трёх стран. Да, пожалуй, вот это страшно.

Что даёт надежду?

— Я вряд ли скажу тут что-то оригинальное, просто банальность, но не знаю, для меня это, наверное, в первую очередь любовь. Любовь не признаёт границ, она не знает расстояний, ей абсолютно не важны какие-то условности, стереотипы, шаблоны. Любовь может победить всё. Надеюсь, что в конце концов так и будет.