Наум Блик: «Язык не вырвать у огня и не сломать всех спичек»
Наум Блик, уроженец Екатеринбурга, поэт, рэпер, «иноагент», эмигрант, живет сегодня в Париже. Поговорили с ним о войне, смерти, стихах, эмиграции и возможности покаяния:
— Это все обязательно закончится когда-то. Не только война, но и тот режим, который сегодня в России господствует. Мы это увидим. Света вечного лучи дотянутся к свободе.
Больше стихов и музыки Наума доступно в его телеграм-канале.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Наум Блик. Я из Екатеринбурга родом. Там родился и прожил практически всю свою жизнь. Я поэт, хип-хоп-артист. После двадцать второго года переехал в Париж и живу сейчас там. Стараюсь по мере возможности работать в том же ключе, в котором работал в России: пишу стихи, делаю песни. В целом, я выпустил ещё до этого пять сольных альбомов, пять с группой «Players Сhurch» и два сборника стихов. Ну, это так, если вкратце.
Как война повлияла на вашу жизнь?
— Она просто её перевернула, потому что я принял самое сложное решение в своей жизни и, на мой взгляд, правильное — уехать. И уже в мае двадцать второго года меня в России уже не было. Ну и теперь я живу в Париже и продолжаю свою деятельность. И война эта послужила прямой причиной к таким изменениям. Я уехал из России. Мне об этом не просили, Мне об этом навязали, Позу выпучив глазами. Говорили неуместен. Повторяли это вместе Те, кому хотел добра И в пилотках детвора. Я уехал из России, Потому что обессилел Быть похожим на себя, А не этих вот ребят, У которых сапоги Надавили на мозги, А они тому и рады, Западают на парады. Я уехал из России, Там у неба паспорт синий, Как у зека партаки. Это цвет моей тоски. Это свет моей тревоги И принятия дороги. Неизбежного итог. В поле каждый колосок. Я уехал из России, Но не в статусе Мессии, А похожим на слона. Просто выгнала война. Я жить с нею не хочу. Я здоров, мне не к врачу. Мне туда, где, глядя в море, Сам с собой захочу.
Вам пришлось начинать жизнь с нуля?
— Можно сказать, что да, с нуля. Язык французский я учил в школе, в институте. У меня есть определённая база, но я не говорил 20 лет. Приехав во Францию, начал, ну, как все, в общем-то, учить язык, устраиваться, искать работу, жильё. Ну, в общем, всё.
Как вы оказались во Франции?
— Так сложилась судьба. Видимо, мне это было предначертано, потому что в России, например, я в школе изучал французский просто потому, что другого языка не было. Был только один-единственный этот язык. Свой первый рэп я зачитал на французском. Это был текст Патрисии Каас. У меня есть трек, который называется «Как выжить в Париже» вместе с группой «Триагрутрика», который вышел в двенадцатом, кажется, году, за 10 лет до всех событий и оказался пророческим. И когда я принял решение уезжать из России, я, ну, рассматривал варианты стран, и мне попалась информация про то, что есть во Франции организации, которые помогают артистам переехать. И вот с такой организацией «Ателье Дез Эзартист» я связался и переехал с их помощью.
У вас есть песня «Неизвестность». Это та ситуация, в которой оказались многие люди. Вас тяготит или как-то уже привыкли жить в этой неизвестности?
— Ну, там, в этой песне есть такие строчки, что «манит и пугает неизвестность». То есть двоякое чувство. Тогда, когда я принимал это решение, эта неизвестность манила и пугала одновременно. Сейчас, может быть, она пугает меньше и превратилась просто в повседневность, в жизнь, как бы, в мою. И всё-таки уже прошло 3 года, больше 3 лет, с момента, как я уехал. И как-то эта неизвестность она постепенно становится знакомой известностью, и уже как-то более уверенно себя чувствуешь вот в новых обстоятельствах. Война случается нечасто, И чтобы что-то осознать, Необходима встряска. Покажи своё лицо, будь ласка. Вдруг ты это просто маска. Дух или отмазка, Масло или краска. Затянуло нас, как Эта злая сказка. Душный сюжет уже затаскан. У себя в душе небезопасно. Место, где моё ещё смеётся детство. Безна пережёвывает неизбежность. Тесно сопротивляться бесполезно. Если нет пугать неизвестность…
Если нет, то вам удаётся как-то зарабатывать творчеством или приходится где-то ещё работать? — Творчеством я почти не зарабатываю, вернее, очень мало. Ну, на это несерьёзно, чтобы на это прожить. Во Франции, в Париже, я устроился в первое время на работу в «Burger King». Работал просто на кухне, проработал там 2 года. Это было нужно для того, чтобы подучить язык, потому что у них очень хороший график. Ты можешь выбирать время, когда работать. И я в то же время ходил на курсы французского, учил язык, сдал его на B1. Проработал 2 года там. Потом я работал в отеле. И третья моя работа была во Франции — это я носил гробы в похоронном агентстве на похоронных церемониях каждый день.
Чем французская культура прощания с человеком отличается от русской?
— Мне показалось, что во Франции вот эта культура, ну, похоронная, она более торжественная, что ли, более торжественная, сдержанная в то же время, может быть, менее трагичная какая-то, чем у нас, может быть, в России. Там, например, принято, что люди, которые опускают гроб, ну, в могилу, они обязательно кланяются потом и уходят. Ну, то есть так красиво сделано. Есть определённые правила церемониальные. Ну, такое отличие, наверное. Ну, а в целом смерть — это то, что всех нас уравнивает. В общем, она ожидает каждого. И это делает нас всех одинаковыми людьми. Понимаете? Мы как бы с одной стороны, мы все разные, да, мы ругаемся, конфликтуем между собой там и так далее, но смерть — это то, что нас всех уравняет и, может быть, даже примерит, примирит, вернее.
А вы боитесь смерти?
— Я нет, я смерти не боюсь, потому что я считаю, это просто естественный итог жизни. Это выпускной экзамен твой перед вселенной, перед законами вот этими мироздания, которые, согласно которым ты здесь появился, как гость пришёл на эту планету погостить. Всё то, что ты накопил в своей душе за прожитые годы, оно как оно не пропадает, оно как-то тебя дальше твою душу определяет её дальнейший путь, потому что после смерти у души будет свой путь другой.
Недавно у вас вышел новый клип «Сквозь нас». В нём есть строчки: «Даже в ночи, где хохочут палачи, света вечного лучи дотянутся к свободе». Когда, по вашему мнению, эти лучи дотянутся к свободе?
— У меня есть предположения по поводу конкретных дат, но я бы не стал их озвучивать. Я только одно знаю, что, конечно, это всё обязательно закончится когда-то. И не только война, а тот режим, который в России сейчас господствует, потому что у всего есть конец и начало, потом чего-то нового. Ну так скажем, мы это увидим, мне кажется. Я предполагаю, что мы увидим вот эти громадные перемены, которые мы все ждём. Ну что ж, пришла пора прощаться. Бесплодных обвинений, без брызг манипуляций. Обняться, видимо, не выйдет слишком много станций. Нас разделили на куски, оставив сохраняться. Тебя в родных краёв тепле меня в дороге строгой. Там несгораемый мой след лежит, его потрогай. Как прикасалась к волосам и гладила запястье. Я дальше буду сам своё переносить, ненастье.
А где вы снимали клип «Сквозь нас»? Вы нашли места, похожие на Екатеринбург в Париже?
— Ну, локации были не в Париже. Оставим это за кадром, где были эти локации. Но идея была такая, да, что мы хотели показать, что это Екатеринбург, и мы нашли локации, которые похожи на Екатеринбург, там на условный там Вторчермет, район Вторчермета. Ну и далее первым кадром просто пролёт как бы над Екатеринбургом, чтобы задать как бы этот амбианс. Но да, но снимались в двух городах: в Париже и ещё в одном.
Война родила много хороших, сильных стихов. Стихи как-то влияют на реальность?
— Я думаю, они влияют на людей, которые могут изменить реальность, потому что в какие-то моменты стихи вдохновляют людей на поступки. Они могут вдохновить на поступки. Они могут вдохновить людей на ярость, на праведную ярость, на прощение, на какой-то разум. Они могут побудить человека остановиться и задуматься. Не каждого, но кого-то. Кого-то могут, даже если из десяти человек это будет один, то уже, значит, не зря. Если он один хотя бы остановится и задумается. Вот поэтому я думаю, что да, поэзия может менять, вообще искусство может менять меры. Да, конечно, оно не может уберечь от того, что начнётся война, как мы все увидели это в двадцать втором году. И многие люди, и я в том числе, посыпая голову пеплом, говорили: «Ну вот, ну куда же нас привело всё это наше искусство? Вот мы им занимались и что мы теперь видим?» Но никто не сказал, что искусство будет предохранять от таких событий. Но тем не менее в какой-то степени оно может действительно через людей, кто это впитывает, может менять мир, менять их поступки, их действия, их отношения к тем или иным вопросам. И стихи как часть искусства тоже могут. Чтобы только ночевать, Мы домой приходим. И колючую кровать У стены находим. Мы ложимся на неё, Утеревшись кровью. Баю-баю нам поёт Ангел в изголовье.
Российская власть, похоже, к стихам относится серьёзно. Отправляет поэтов на нары. Беркович — случай самый громкий. Власть действительно верит в силу слова, я думаю.
— Да. И не зря тот, кого нельзя называть, не называл фамилию Навального, условно говоря, на всех конференциях. У слова действительно есть сила. Они это понимают. И мне очень жаль, что оппозиция этого не понимает и что оппозиционные силы, которые, например, в изгнании сейчас находятся, они между собой очень ругаются много и не понимают того, что нужно. Ну, мало того, что желательно бы вот не ругаться публично. Более того, было бы правильно придумать некую общую концепцию коммуникации между собой, в которой не будет места ругани, публичным оскорблениям, выволакивания грязного белья на наружу. Вот. Потому что это слово, оно тоже играет свою роль. У слова есть сила. Нужно это понимать.
Сейчас много говорят о расколе уехавших и оставшихся. Особенно это заметно по спорам в «Фейсбуке». А вы как считаете, есть такая проблема?
— Вот мой клип «Сквозь нас», который вышел недавно, и сама эта песня, она, как мне кажется, несёт такой посыл, чтобы навести какой-то мост между уехавшими и оставшимися. Понятно, что в первые годы начала войны был очень дикий эмоциональный всплеск, шок у всех и так далее. Было много руганий между уехавшими, оставшимися. Но мне кажется, сейчас это время проходит, и нам нужно уже сейчас попытаться посмотреть друг на друга, ну, конечно же, с пониманием. Ну, то есть мы, по сути, части одного целого. Мы на дистанции видим вещи, которые невозможно увидеть, будучи в России внутри. Ну, как на картину, например, ты смотришь, только там издалека ты можешь, да, что-то увидеть. «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии», да, мы знаем. И в то же время мы здесь не можем понять, что чувствуют люди, находясь там уже 3 года в этой обстановке, в этих обстоятельствах. И это не должно служить поводом для разногласий. Это должно служить поводом для дискуссии. Потому что у нас разные углы зрения, но у нас одно желание, одна позиция. Мы хотим, чтобы закончилась война, мы хотим, чтобы закончились репрессии, чтобы люди перестали страдать, чтобы политзаключённые вышли на свободу. Этого хотим и те, кто уехали, и те, кто остались. Так почему же мы не можем со своих разных просто точек зрения говорить о том, что нас волнует и чего мы хотим, и добиваться этого вместе? Вместо того, чтобы вот ругаться и выяснять, кто прав, кто не прав, потому что «не суди человека, не походи в две луны в его макасинах», говорили индейцы. Мне кажется, это верно. Важно то, в чём ты совпадаешь с человеком. И во времена таких событий, какие мы наблюдаем, это самое главное. Нужно всегда исходить из этого и помнить об этом, а не о том, в чём мы расходимся.
И длится дождь, Словно ледяная дрожь. И его не обойдёшь, Ведь это он проходит Сквозь нас. Даже в ночи, где хохочут палачи, Света вечного лучи дотянутся к свободе Сквозь нас.
Давайте поговорим о палачах. Понятно, что тех, кто участвовал в военных преступлениях, надо судить. А как быть с доносчиками, судьями, которые давали дикие сроки невинным людям, омоновцами, которые разгоняли мирные митинги? Как быть с ними?
— Конечно, нужно смотреть в каждом отдельном случае. Военные преступники должны понести наказание. Все, кто занимался репрессиями, насилием в отношении собственных граждан, думаю, тоже должны быть осуждены гуманным судом, справедливым. Люди, которые непосредственно не участвовали в преступлениях, как-то, может быть, поддерживали в силу того, что они оказались подвержены пропаганде или ещё каких-то причин. Сейчас сложно об этом говорить, но, наверное, стоит придумать какую-то провести тоже работу, чтобы как-то, может, они покаялись, раскаялись в этом, либо, ну, возможно, да, нужны будут в каких-то случаях люстрации, когда люди эти, допустим, не будут занимать никакие посты просто, ну, там, властные, да? То есть для разных людей, наверное, какие-то должны быть разные способы, да, их возвращения, что ли, в нормальное общество без вот этой тоталитарной ужасной пропаганды, репрессии и так далее.
А с теми, кто участвовал в СВО, их ведь сотни тысяч.
— Глобально нужно постараться будет сделать всё для того, чтобы люди России покаялись. И я могу говорить за себя. Я готов каяться. в том числе, хотя я никогда не поддерживал этот режим, не поддерживал войну и всегда голосовал как бы против режима на всех выборах, но даже я ощущаю, ну, свою ответственность за это. Я, наверное, готов был бы пройти этот путь покаяния вот с людьми, которые готовы будут раскаяться потом после того, как война закончится. Я был бы готов помочь им пройти этот путь покаяния и самому пройти его с ними. Земля впитает воду, Земля впитает слёзы. По капельке и погоду Сотрутся все вопросы. И станет ясный полдень Над новыми домами. Он окна их заполнит Тягучими лучами, И будет лето, зелень, Играющие дети. Печальные качели Качаются на свете, То в небо, то обратно, Распарывая воздух. Как будто так и надо, Как будто это звёзды Вершат свою работу, Взирая молчаливо На слёзы и на воду С огромного обрыва.
В девятнадцатом году вы были среди тех, кто протестовал против строительства храма в сквере Екатеринбурга, и даже писали письмо Владимиру Шахрину, который поддерживал строительство. Как вы считаете, что случилось с Шахриным и другими музыкантами, которые прогнулись перед властью?
— Сила денег, чужая душа потёмки. Очень сложно также про конкретного какого-то человека сказать, как и почему он поступил, его мотивы там и так далее. Но так, если в целом, вот я смотрю там, допустим, на музыкантов, да, которые там в Екатеринбурге, например, являлись легендарными в определённый момент рок-музыканты, как правило, и они вот стали все, значит, приветствовать это СВО, и до этого уже как бы власти там разно подмахивали, да, и так далее, и так далее. Я думаю, дело в том, ну, в комфорте. Человек, добившись успеха, привыкает к комфорту. Ему не хочется его терять из-за своих каких-то принципиальных вещей. И так постепенно эти принципы размываются, пропадают, и человек почивает на лаврах. Это и есть конформизм, на мой взгляд. Кто-то, может быть, идейно действительно искренне поддержал, да, там курс России туда, а кто-то просто потому, что не хотел лишаться комфорта.
Вы следите за жизнью в Екатеринбурге, за судьбой сквера?
— Сквер, слава богу, в порядке. Люди гуляют. Это островок такой зелени, свежего воздуха в центре плотной екатеринбургской застройки. Я очень рад, что удалось его спасти. За жизнью слежу в Екатеринбурге, но уже не в той мере, как раньше. То есть какие-то обрывки попадают мне в новости, там я где-то подписан на разные каналы. Ну и в общем в том числе поэтому Екатеринбург и в клипе в моём новом присутствует, мелькает, как бы я так вот передаю привет всем, кто там находится.
В этом году вас внесли в список иноагентов. Вас это расстроило или вам было всё равно?
— Я был к этому не готов. Как раз я узнал о том, что меня признали иноагентом, когда мы только-только, была пятница, вечер, мы только-только, как есть, скажу, мы опустили гроб в могилу. Я работал тогда в этом агентстве похоронном, и у меня на беззвучке был телефон, и я чувствую, что он разрывается. То есть мне начали все писать. И в этот же день были съёмки клипа как раз «Сквозь нас». И я прямо в костюме поехал на эти съёмки уже в статусе, в новом статусе. Вот так я про это узнал. Мне некогда было особо отрефлексировать, потому что вечером были съёмки, были люди, и как-то я это вот воспринял, ну, как просто ещё один момент в жизни, вот в моей новой жизни, которая уже длится больше 3 лет. Плашки я не ставлю и считаю, что вообще этот закон антиконституционный, направлен на подавление свободы слова, на то, чтобы тех, кто говорит правду, просто заклеймить.
Как вам даётся иммиграция? Что самое трудное?
— Знаете, я вообще человек достаточно, простите за тавтологию, достаточно самодостаточный. И когда я уезжал, я думал, что в принципе я понимал, что меня ждёт одиночество, и я думал, что я как-то с этим справлюсь, но это стало, пожалуй, самым тяжёлым, потому что вот говорят, «дома даже стены помогают». На чужбине, в эмиграции, в изгнании. Я бы это называл изгнание всё-таки, даже не просто иммиграция. Одиночество именно от того, что, ну, вообще всё другое вокруг тебя, оно сильно давит. Потом у тебя появляются контакты, ты тихоньку, потихоньку начинаешь как бы с людьми общаться, дружить, комьюнити складывается, но это чувство одиночества всё равно не уходит. Ты общаешься с такими же, как ты, людьми, которые так же, как ты, уехали, но ты всё равно чрезвычайно одинок. Но с годами и это чувство тоже притупляется уже, особенно когда ты там где-то ездишь и уже потом возвращаешься там в свой город новый, как домой.
Чего вы боитесь больше всего?
— Я стараюсь не думать о страхе. Я стараюсь с ним бороться. Я его переборол, когда я уехал из России. Это было очень страшно. Сейчас, ну вот я тогда его переборол и продолжая здесь, живя в эмиграции, в изгнании, я продолжаю бороться с другими какими-то своими страхами. Но мне вообще не нравится эта постановка вопроса, чего я боюсь. Я не хочу об этом думать, да и говорить тоже. Я стараюсь не бояться, понимаете? Вот ничего не бояться. Каждый раз, когда этот страх ко мне приходит какой-то, я с ним борюсь просто и всё.
Нет ли у вас ощущения, что мир стоит на пороге большой катастрофы?
— Есть такое ощущение, но мне бы не хотелось драматизировать, конечно, и какие-то предсказания высказывать и сгущать краски. Работая в агентстве похоронном, я увидел много людей, которые ещё вчера были живы, а сегодня они лежали в гробу. Для каждого из нас сегодняшний день или завтрашний может стать последним. То есть я с другой стороны я понимаю, что я вот как-то так спокойно говорю про смерть, да, но Россия бомбит Украину, спящих людей, и для них это совершенно не так просто, как вот мне может показаться.
О чём мечтаете?
— Ну, конечно, чтобы война закончилась, чтобы Россия стала свободной страной, чтобы Украину восстановили и чтобы народ России прошёл путь покаяния и очистился от того ужаса, который он натворил, российская власть и в том числе те, кто и воевали, и поддерживали это всё. Я думаю, это возможно. Я в это верю, что это может случиться. Это обязательно случится. Вопрос только во времени. Вот этого я бы хотел для себя лично. А, ну, выйти на новый уровень творчества как-то, чтобы у меня была семья, любимая работа на новом месте во Франции, выучить язык хорошо, чтоб можно было на нём читать и писать. Ну и, в общем, заниматься искусством, заниматься творчеством, быть вдохновлённым, вдохновлять других людей, выступать, читать стихи.
