Саша Казанцева: «Пацаны не извиняются. И не каются»

Саша Казанцева — секс-просветительница, ЛГБТК-активистка, ведущая телеграм-канала «Помыла руки», автор бестселлера «Сам секс». Родилась в разгар перестройки. Имела возможность наблюдать и движение страны в сторону демократии, и откат обратно. Сейчас живет в эмиграции. О том, почему государство в качестве врагов выбирает сначала уязвимые группы, и чем это грозит большинству, о страхах быть собой и необходимости покаяния, Саша говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Саша Казанцева. Я ЛГБТ-активистка, блогерка, писательница. Ещё я террористка по мнению российского государства и приговорена там к девяти годам за всё подряд. Иноагентка, в общем, такие идентичности. Чем я занималась до войны? Я занималась секс-просветом, сделала крупнейший русскоязычный, короче, блог про лгбтшный, ну и не только секс-просвет. Написала книжку про это, которая стала бестселлером, пока её не запретили в Российской Федерации. Ещё я пишу книжку о том, как Кремль, российское государство инвестирует и вообще вкладывается, контрибьютит в анти-лгбт-кампейны по всему миру. Вот, например, в странах Африки. Вот, казалось бы, да, вот так вот они делают, чем только не заняться.

По образованию я школьница, закончила одиннадцать классов с трудом, потому что плохо там преподавали в этой школе, не нравилось мне туда ходить. А вот учиться мне всегда очень нравилось, я книжки сидела, читала, я уходила на четырнадцатый этаж, у меня дом четырнадцатиэтажный был. На четырнадцатый этаж я уходила, там сидела на батарее книжки читала, потом домой шла, типа, я в школу сходила. Вот такая была жизнь в детстве. А потом детство кончилось.

Когда и как вы пришли в активизм?

— Я в активизме, страшно сказать, с середины двухтысячных. Вот. И я долго занималась анархо-активизмом, всяким медиа-активизмом. И вообще мне очень нравился медиа-активизм и делать что-то, короче, в сети интернет и писать тексты. И долго я мечтала завести блог, но мне было очень сильно стеснительно. Потому что, блин, ничего непонятно. Синдром самозванки, вообще страшно жить.

А потом как-то я что-то так подумала, подумала, что точно, совершенно мне хочется, хотелось бы больше всего говорить что-то про ЛГБТ-сообщество, потому что очень я вот вдохновляюсь этой темой и очень хочется говорить про секс-просвет. Так я решила, было мне уже 30 лет. Вот до 30 лет я втыкала, что же я хочу делать, кем я хочу стать, когда вырасту. Я такая: хочу стать лгбтшной секс-просветительницей. Вот и вот так вот всё пошло-поехало.

Вы ребёнок перестройки. На ваших глазах страна прошла путь в сторону демократии, свобод и прав и обратно. Что думаете об этом откате назад?

— Меня буквально на днях, месяц назад накрыло сознание. Я смотрела что-то про Северную Корею, и там, возможно, у людей, которые это снимали, поднимался вопрос, что вот как же так? Вот мы не выбираем, где родиться, и кто-то хоп и родился вот в такой вот как бы интересной ситуации. И случайно это вообще, мы не выбираем. И тут меня осенило, я подумала: «Господи, а я же родилась как бы в закрытой стране». Ну в СССР, то есть как бы я была рождена туда. Это вообще случайно. Потом подфартило, что границы открыли.

Одна из причин, почему я уехала — ну там было много, и, наверное, основная была как бы нависающий приход ментов и посадка. Но одна из причин — то, что стали ходить активные слухи в начале 2022 года после начала полномасштабного вторжения, в течение там нескольких первых недель, что закроют границы. И мне было так стрёмно, что закроют границы, потому что всё, что я… ну все мои какие-то представления о репрессиях, которые происходили в СССР, они для меня очень связаны с темой того, что люди не могли никуда уехать, не могли никуда убежать. То есть пространство герметично.

Я думаю, что мне в каком-то смысле, как лесбиянке, ЛГБТК-человеку повезло, что в девяностые у меня вообще не было представления, что ЛГБТ — это какая-то запретная тема. Во-первых, об этом было там в каждом журнале, да, это экзотизировалось, да, там сейчас бы я на это посмотрела и сказала, ну, это вообще очень некорректно подано. Но в детстве у меня было ощущение, что это просто какая-то такая часть повседневности. Я даже помню, мне было 10 лет, это был девяносто шестой год. И я была уверена почему-то, что люди делятся 50 на 50. Вот бывают девочки, которым нравятся мальчики, а бывают девочки, которым нравятся девочки. Также у мальчиков бывает, что вот кем-то я вырасту, они не знают тоже, кем я вырасту.

И такое представление у меня сложилось, потому что вот я смотрела какие-то там журналы, телевизоры, газеты, источники информации. Я понимаю, что у современных подростков такой роскоши нет. Чувствования себя в безопасности, кем бы ты ни родилась. Конечно, безопасность — ну, это очень условная история, потому что, конечно, нельзя сказать, чтобы люди в Постсовке были в безопасности прямо совсем, но точно я чувствовала больше информационной свободы. В то же время здорово, что у современных детей есть TikTok и интернет, и они там насмотрятся, я надеюсь, и какую-то для себя поддержечку найдут.

Почему, демонтируя права и свободы, в качестве одного из врагов российское государство выбрало ЛГБТ-сообщество?

— Есть несколько причин, которые мне кажутся основными. Первое — это то, что анти-лгбт-риторика и появление, наоборот, риторики о традиционных ценностях очень усилились после аннексии Крыма. Россия аннексирует Крым, начинает терять союзников. Это всё критикуется на Западе. И в этот момент им нужны какие-то новые союзники. Как бы вводятся санкции, нужны новые союзники. Про что можно было дружить с Западом — понятно. Про что дружить и казаться авторитетным вообще таким пацаном? Вот с людьми, которые не связаны с Западом, противопоставить себя западному миру и сказать: «Вот есть западная идеология, а есть хорошая наша правильная идеология традиционных ценностей».

А как по-простому объяснить, что такое традиционные ценности? Потому что никто не поймёт, что такое традиционные ценности. По-простому это объяснить, особенно массово, удобно через эмоции. Как бы так вот быстро защёлкать эмоции? Секс, дети, придут страшные геи, и вашему ребёнку в туалете сменят пол. Вот так вот примерно звучит этот нарратив. И его просто, господи, гоняют в хвост и в гриву.

Например, есть такое мнение среди правозащитников. Это мнение, но мне кажется, оно достаточно интересным, что в 2013 году у нас приняли первый закон об лгбт-пропаганде, в 2022 осенью приняли второй закон против лгбт-пропаганды. Казалось бы, зачем? У нас уже один есть дома. Один есть у нас дома, потому что пошла мобилизация, люди недовольны. Как нам внимание отвлечь? В прошлый раз сработали геи. Выводим на арену геев. О боже, ЛГБТ-пропаганда. Нет, чёрт, они развращают наших детей. Западное влияние.

А не сработало, потому что уже побоку всем геи в 2022 году, especially на фоне всего происходящего. И тогда Путин начинает везде упоминать трансгендерных людей, потому что трансгендерных людей — что-то посвежее. Трансформеры, он обычно говорит, в 2023 году в середине принимают антитранс-закон, закон, полностью запрещающий трансгендерный переход, то есть людей лишили базовой медицинской помощи. Это очень страшная история. Вот. Но есть такое мнение среди правозащитников, что этот закон приняли, быстро придумали и подогнали, потому что антигейский закон не сработал. Нужно было найти кого-то другого для более ярких эмоций.

Второй поинт — то, что хорошо работает у нас образ внутреннего врага. Вообще у Путина есть же эта идея, что как бы государству нужна государственная идеология. И вот как бы идеология у нас — традиционные ценности и ещё какой-то внутренний враг, против которого тоже можно консолидировать население. И тоже у нас очень хорошо подходят геи, потому что, ну, в представлении этих людей, как я понимаю, геи — это люди, которых никто не должен любить. Особенно, если сказать, что геи — это педофилы. Это тоже этот нарратив они очень широко используют. А с другой стороны, обладающие как будто бы достаточным медийным весом. То есть не сказать, что, боже мой, кто это вообще такие, да они угрозы не представляют. Мы их даже не видели. Смотрите, они везде, по телевизору посмотрите, какие сериалы Netflix снимает.

Интересно, кстати, тут кинуть мостик, что если какой-то демонизируемой группе как будто бы не хватает медийного веса, его можно искусственно придать. То есть это то, что делает сейчас Трамп и трамповская вот эта вся история с транс-людьми в США. То есть транс-люди не волновали примерно никого. Один процент населения, они как-то там живут. Ну, короче, люди просто не знают, кто не связан, типа с транс-темой, как живут транс-люди. Ну, не замечают, как бы нет. И вот этот один процент населения становится таким переломным хребтом. За кого ты будешь голосовать? За политика, который против транс-людей, или за политика, который за транс-людей? Вот один процент населения, который никто не замечал. Вот всем было пофиг.

И третий момент — это то, что некоторые люди просто делают себе тоже на этом карьеру. То есть чисто бизнес, ничего личного. Ну, из ярких примеров, конечно, это Милонов, мы все знаем, но он такой очень гротескный персонаж, но есть и какие-то, может быть, не так одиозно высказывающиеся, но последовательно продвигающие антиабортную риторику, anti-ЛГБТ какую-то историю. Всякие законопроекты про школьниц, которым будут выплачивать деньги, если они там будут беременеть желательно пораньше.

Вот. И, кстати, важно упомянуть, что современные исследователи всей вот этой вот движухи — анти-лгбт, антиабортной, анти-прав-женщин — всё это объединяется под зонтиком, под зонтичным термином «антигендерные движения» и «антигендерная политика». То есть как бы все гендерные вопросы, которые так или иначе касаются условно гендерных прав. И это может быть у нас и право женщины, гендерно уязвимой группы, на аборт, и право транс-человека на то, чтобы согласно МКБ-11 пройти все надлежащие медицинские процедуры, — всё это под этот зонтик попадает. Поэтому с абортами борются абсолютно те же люди, которые борются с трансгендерными людьми, лесбиянками, геями и так далее.

Что это говорит о государстве?

— О государстве. Я сейчас говорю не о людях как государстве, а я говорю сейчас о государстве как аппарате. О государстве как аппарате говорит, что вам […]. У вас всё очень плохо. Ну очень плохо. Очень плохо.

Как государство относится к уязвимым группам?

— Показывает, как оно в целом готово относиться к людям, как оно будет относиться ко всем завтра. Ну вот эта классическая цитата про то, что сначала они пришли за вот такой группой, я молчал, потому что к ней не относился, потом за другой и так далее. Ну вот оно так работает. Это правда. На более слабых группах обкатывают механики, которые потом смогут применять ко всем, потому что, к сожалению, насилие, государственное насилие, оно так работает, что если человек, государство, аппарат не видит берегов и теряет их из виду постоянно, то нет причин, чтобы это насилие дальше не разворачивать.

А ещё важно сказать, что в каком-то смысле в 2022 году, когда государство начало вводить новые законы всякие антигуманистические, anti-человеческие, новые репрессивные меры применять ко всем несогласным, умножить количество политзеков в очередной раз, то обычных граждан низвели до того статуса, в котором жили ЛГБТ-люди в России с 2014 года, потому что мы жили и мы всё время понимали, что с одной стороны вроде как можно чего-то… ну то есть практически за каждым не придут, типа всех не похватают, хваталки не хватит. С одной стороны. С другой стороны, теоретически ты всё время знаешь, что тебя есть за что привлечь. Это правда.

Мне очень нравится такая история из какого-то мультика или комикса вообще столетней давности. Там был такой сюжет, что государство людям всё запрещало, запрещало и в какой-то момент говорит: «И дышать запрещаем». И их на пресс-конференции спрашивают, а что, прям дышать нельзя? Вот дышать уже нельзя. Они говорят: «Ну, как бы вы, конечно, можете, просто вы всегда знаете, что у вас всегда есть за что посадить».

Зачем Путин начал войну с Украиной?

— Потому что Украина — это тоже такое олицетворение страшного западного мира, того, что угрожает, ну, во-первых, Путину лично, его эго и прочим каким-то психологическим настройкам. Во-вторых — прекрасным традиционным ценностям, славянским. Украина — это символ вот этого подступающего западного мира, потому что вот она тут рядышком торчит.

Мне очень интересно посмотреть через линзу пересечения мотивов залезть в Украину и того факта, что российское государство активно воюет с ЛГБТ-людьми. В целом ЛГБТ-люди — одно из свидетельств того, что мы, человечество, человеки можем быть очень разными, потому что на самом деле какие-то идеи про то, что как правильно, что брак — это союз мужчины и женщины… Короче, женщина должна рожать, кухня и борщи, а мужчина должен быть ух и не плакать. Ну вот. А кто так придумал? А что, нельзя? Вот что это такие какие-то очень странные идеи. И если ответить толково на вопрос: «А почему нет?», то, ну, возможно, короче, установка — что-то с ней не так. Мы все разнообразные, мы все очень уникальные.

У каждого и каждой из нас есть какой-то опыт переживания себя не таким или не такой. У всех у нас есть опыт, когда мы думаем: «Блин, я в чём-то отличаюсь и, может быть, я немножко стесняюсь про это сказать, потому что пацаны засмеют». Это похоже на стандартный опыт человека, но у нас это бывает в самых разных сферах, где мы чувствуем переживания за то, что мы такие, какие мы есть. Если как будто мы перестанем этот стыд чувствовать за то, какие мы есть, будем чувствовать себя более свободными, то управлять нами будет сложнее, потому что мы зареклеймим своё право на то, чтобы быть собой, на то, чтобы мыслить свободно, на то, чтобы задавать неудобные вопросы, потому что ЛГБТ-человек, чтобы себя осознать, проходит через какой-то… проходит какой-то путь неудобных вопросов, во-первых, к самому себе, искренних на них и честных ответов, потому что иначе не сработает.

А во-вторых — и к миру, что типа: «Блин, если меня тут наёбывали и говорили, что там принцесса должна быть с принцем всегда и потом у них должно быть там трое детей, потому что должно расширяться, короче, популяция должна расширяться, то может и где-то в другом месте меня тоже наёбывают?» Вопросики появляются. А кому выгодно, чтобы у населения вопросики появлялись? Не выгодно. Не выгодно, чтобы в населении появлялись вопросики.

За что вас преследует российское государство?

— У меня, значит, три статьи. Первая — это фейки об армии, вторая — это ЛГБТ-экстремизм. И третье — это несоблюдение обязанностей иноагента. Я плашку не ставлю. Очень плохо. 9 лет колонии общего режима.

Как изменила вашу жизнь война?

— Думаю, что не так, как жизнь украинцев и украинок. В первую очередь на этот вопрос я думаю про людей в Украине. Ну, у меня тоже поменялось, конечно, всякое. Ну, например, вот когда война пришла, я поняла, что у меня вообще что-то не до секс-просвета. Полномасштабная война началась. И всё, что я делаю с тех пор, и все мои какие-то жизненные решения там, типа уехать и какие-то мои решения, выборы, что делать, они так или иначе, ну, завязаны вокруг того, что происходит… происходит война, которую Россия развязала в Украине. И это то, что сопровождает меня каждый день.

Вот технически как поменяла. Ну вот я уехала в начале 2022 года, потому что тоже я переделала свои медиаплатформы тогда все, ну, в то, чтобы рассказывать о происходящем, рассказывать, как поддержать Украину, как поддержать ВСУ, как поддержать гражданское население. Вот и вообще освещала эти события. И тогда же приняли закон о фейках. Я поняла, что я как бы так продолжать, ну, не смогу. Вот. А хочу я больше всего сейчас заниматься какой-то помощью украинцам. И вот я уехала. Ну, пришлось как-то жизнь переделывать там по-бытовому, но в целом, наверное, так.

Почему в России не было массовых протестов против войны?

— Создалась система, которая сама себя поддерживает потихонечку. Крантик с кислородом перекрывали, перекрывали, а потом хоп — у нас кроме этого самого ушей ничего уже не шевелится у всего тела, уже ни ручки, ни ножки не двигаются. И возникает такая выученная беспомощность, которая сама себя воспроизводит. То есть каждому следующему человеку сложнее выйти на протест, если перед ним предыдущего задержали. Этого ещё задержанного как-то недостаточно поддержали. И в общем, а дальше какая-то очень сложная история.

Я всё время думаю — вот мне тоже было бы интересно послушать про это экспертов — что, блин, наверное, очень сложно, когда такая большая страна, ну то есть Россия же вообще, ну какая-то она супермегагигантская. И у меня есть такое… такая идея, может быть, я вообще не права, может быть, я фигню сейчас говорю, что может быть консолидироваться и как-то объединяться и чувствовать общность друг с другом внутри страны, которая поменьше, проще, чем внутри страны, которая побольше. И мы друг друга даже не представляем.

Ну, типа, вот я жила в городе Санкт-Петербурге там основную часть своей жизни сознательной. И я не знаю… ну, типа, мне интересно, как люди живут в Биробиджане. Поизучать было бы. Вот. Но я не представляю этого. Вот это другой край страны далеко. Вот. А посередине ещё тоже очень много всяких людей. И при этом люди ещё, ну, истощены всё время там бедностью, коррупцией. То есть как будто бы вот эта вот ах многоножка, и непонятно, как ей ноги координировать. Зачем такая гигантская страна? Это что вообще с ней делать? Это куда? А ещё же они, да, это ещё хотят захавать территории. Ну, короче, боже мой. Боже мой.

В России возможно демократическое будущее?

— Вопросы про Россию для меня сразу перетекают в вопрос: «А что у нас вообще с миром?» То есть мне очень сложно думать как-то про Россию отдельно. И, наверное, что мне дал отъезд и то, что я стала встречать много людей из разных стран, и то, что в 2022 году стали громче звучать голоса деколониальных активистов, активисток, я тоже с этой познакомилась историей, знакомлюсь, учусь. Вот то, что я стала намного как-то больше видеть связи между процессами по всему миру. Есть такая поговорочка, что никто не свободен, пока все не свободны. И она мне всегда очень нравилась. Но тут я как-то её ещё глубже чувствую, что, блин, со всем миром надо тут нам что-то разбираться, потому что глупости какие-то творятся, жуть всякая происходит.

Чего боитесь?

— Какого такого подступающего, вот что вот сидит меня за попу кусает, страха я не чувствую. Я как-то чувствую, что все проблемы и всё дерьмо можно пробовать решать. Хотелось бы, чтобы было поменьше говна. Я хотела бы поменьше этим заниматься. И меня ужасно бесит всем вот этим вот заниматься. Опять же, не могу, блин, представить, как украинцев бесит. Не знаю.

А вот про страх скажу, короче говоря. Я думаю про страхи. Такая у меня есть теория, что существует страшок и существует страх. И один страх — он такой очень животный, неизбежный. У меня такой… я чувствовала такой страх, меня как-то мент душил, а я описалась. Ну я молодая была, я описалась. Не знаю, может, сейчас тоже описалась бы, если бы душили. Такое себе. Вот. И ещё чувствовала его, когда у меня это самое была опухоль мозга. Вот. И мне там говорили, что я умру прямо. Я готовилась уже, всё, говорили — неоперабельно, и я тоже чувствовала: блин, я так не хочу умирать.

То есть и при этом на каком-то уровне при этом и не было страшно, но вот эта животная опасность — я думаю, что кто переживал это, когда, блин, на тебя бежит толпа росгвардейцев, не знаю, ну, этот страх знаком, и от него никак не деться. Вот просто он очень глубоко сидит. А есть страх, с которым можно управляться, потому что он немножечко, ну, не то что на уровне выбора, но с ним можно работать. Вот. И там больше пространства для управления со стороны сознательного. И я думаю, что вот от первых страхов — ну вот они есть, а второй страх — ну что, будем решать, будем решать, или какая-то ещё какашечка прилетела. Ну, хотелось бы, чтобы поменьше было какашечек.

Что самое сложное в эмиграции?

— Мне кажется, мне очень повезло в плане эмиграции. У меня нет детей. Я переезжала одна. Я переехала в Литву. И там очень… ну вот для тех, кто переехал по политическим кейсам, по крайней мере, очень дружелюбная бюрократия, например. Я знаю, что в Германии сложная. Ну, то есть, короче, я не знаю, прям ничего мне не сложно в эмиграции вообще просто всё изи-пизи. Опять же, ну, я сравниваю с разным, что происходит в мире, что в Украине людей обстреливают, там, не знаю, в Афганистане вообще трэш творится. В России политзеки сидят в тюрьмах. В Беларуси политзеки сидят в тюрьмах. Вот. А я просто как бы взяла, уехала. Короче, у меня что-то несложно.

У меня эмиграция… война надолго. Я так поняла, что как только Путин куда-то… кот из дома — мышки в пляс, короче, что как только он куда-то денется, то уже там никто продолжать как будто не будет. Так я поняла. Поправьте меня, если вы шарите лучше, чем я. Вот. А он-то как бы уже старый, и, наверное, там не все довольны. Может и траванут его, не знаю. Короче, пессимистичный сценарий — это вот то, что, не знаю, пока Путин не помрёт, он будет долго помирать, например, там лет пять будет помирать. А оптимистичный — что вдруг бы в этом году закончит.

Вероятно ли третья мировая?

— Ну, я живу в Литве. И в Литве у нас у всех эти собраны чемоданчики на случай «День Икс» называется в Литве. Вот терборона у нас — у меня подружка литовка в тербороне, короче, тренируют там их. Вот украинцы приезжают, обучают. Ну, то есть изнутри Литвы такой сценарий видится как, ну, такой допустимый — ну, допустимый не в смысле с моральной точки зрения, в смысле, вот такое может произойти. То есть нельзя сказать, что вот это какая-то такая очень маловероятная история. Это история, которая может произойти, надо готовиться. Вот этот путь — он про страны Балтии. А про третью мировую — что-то дофига, конечно, воюют. Ну, кажется, раньше-то не особо меньше воевали, просто интернет не так хорошо работал, и не всё мы знали. Я вот не всё знала. Сейчас вот побольше даже узнала про какие-то прошлые периоды. Но проблем в мире, конечно, блин, решать и решать.

Возможно ли восстановление отношений между украинцами и россиянами?

— Хочется сразу сказать, какими россиянами, какими украинцами? У каких-то россиян и украинцев сейчас всё норм с отношениями, а у каких-то, ну, могло быть и в мирное время не норм. Что мне кажется важно, что Германии помогло то, что после Второй мировой войны была какая-то работа на вот это вот национальное покаяние. Ещё я знаю, что вот тоже ЛГБТ-люди, как группа, которая постоянно живёт под геноцидом… Швеция, например, транс-людям, которым там, ну, в своё время как-то производили калечащие операции, потому что в Швеции было не всё так радужно, как сегодня, всё время — они выплатили им репарации, хотя это там полувековая история, полувековой давности была.

И я думаю, что всем, всем — я имею в виду сейчас не украинцам, а россиянам, короче — всем надо покаяться. И это такой как будто бы триггерный тейк, потому что, ну, на него сразу возникает типа: «А за что мне каяться? А я вот ничего не делала, я и за Путина ни разу не голосовал». Вот это тут, мне кажется, и начинается проблема. Я не гомокоп, но вот эта вот идеология традиционных ценностей, которая опирается также на патриархальные ценности очень сильно, она в этих патриархальных ценностях ещё и про то, что как бы пацаны не извиняются, и не каются, и не, короче, не ошибаются, естественно. И в нашей культуре патриархальной почему-то извиняться и признавать свои ошибки — это лютый зашквар. У нас нет культуры извинений. Это жуть. То есть вот даже когда мы наблюдаем какие-то там публичные скандалы, потом кто-то выходит с извинениями, думаешь: «Господи, кто тебе… Ну, в общем, зачем так писать пост с извинениями?» И вот это вот так на микроуровнях проявляется и на макроуровнях тоже.

То есть СССР, которая тоже, в общем, наследницей которой является Россия, и за СССР много всяких геноцидов, оккупаций и всё такое — не было какого-то вот этого проживания, покаяния. Мне кажется, что важная история про извинения ещё — что мы извиняемся в быту не только когда чувствуем вину, но и когда мы понимаем, что мы произвели вред. Например, я еду в автобусе, меня там качнуло, я наступила на ногу человеку. Хотела я наступить, отдавить ногу? Да нет, конечно, меня качнуло. Я вообще… не моя ответственность, но я говорю: «Извините», потому что как бы я понимаю, что человеку больно, что я ему наступила на ногу и вообще просто, блин, неприятно, если какая-то тётка наступила на ногу, а потом такая: «Не, я вообще… автобус качнул, не смотрите на меня так вот».

А узнать, нанесён вред или нет… во многих случаях по ноге это как бы у нас общий опыт, мы это можем понять: там человеку неприятно и, в общем, принято извиняться, но в каких-то случаях узнать, больно человеку или нет, можно только… ну, послушать самого человека. И если какой-то человек или какая-то группа, если мы расширяем масштаб, говорит: «Нам неприятно от вас, от вашей группы. Вы нам как бы делаете плохо, вы нас угнетаете, мы маленькая группа, а вы большие, вы нам тут все ножки уже отдавили». Тут надо сказать: «Блин, чёрт, что-то хуёво вышло как-то. Блин, простите, пожалуйста, вам теперь больно, у вас ножки болят, а мы не хотели. И ничего такого плохого нет в том, чтобы извиниться и покаяться и узнать, где ты или группа, к которой ты относишься, может быть, нанесла вред и, не знаю, стала триггером для других людей, для любой группы, для другой группы». Это вопрос такого какого-то самообразования. Мне кажется, он очень важный, чтобы фраза «Всем надо покаяться» перестала звучать ужасно. Это же не наказание какое-то, это наоборот.

Брать ответственность — это очень круто. Брать ответственность — это очень круто, потому что это очень такие субъектные отношения с жизнью. Не жизнь там где-то вот отдельно, что-то такое вот вообще… автобус отдельно, нога моя отдельно, нога наступила — пусть нога извиняется, автобус качнулся — пусть автобус извиняется, а лучше водитель, а лучше там его правая рука, которая не так руль повернула. Ой, так это долго можно перекидывать горячую картошку, а можно просто сказать: «Блин, ну вот через меня каким-то образом, неважно с моей волей, без моей воли, на твою ногу обрушилась боль. И я прошу за это прощения».

О чём мечтаете?

— Хочу, чтобы люди сами себя не боялись, потому что других они боятся, демонизируют и всякое такое, я думаю, потому что себя тоже боятся. И своих мечтаний боятся, и своих каких-то особенностей боятся, и своих каких-то тёмных сторон боятся, и своих там каких-то прикольных, наоборот, сторон, которые кто-то вот им сказал, что они не прикольные. Вот такое.

Вернётесь в Россию?

— А я не знаю даже уже. Ну, короче, я никогда вообще не хотела эмигрировать. Никогда не хотела эмигрировать, потому что мне нравилось в коммьюнити работать. Я такая: буду сидеть в России, потому что как бы тут я в сортах говна разбираюсь. Я хочу, значит, разгребать дерьмо. Тут я специалистка. Вот. А пришлось уехать. И то есть это какое-то такое решение было принято там за день. И было тоже непонятно, насколько я уезжаю мне. Но я вообще… столько у меня всего было в голове в те дни, что вот вот эта вот последняя мысль, которая меня интересовала там, насколько я уезжаю, что как вот.

Мм, и долгое время я как-то, ну, по инерции, поскольку я никогда не планировала уезжать, как-то не мыслила себя… ну, как-то, что вот где-то я в другом месте прямо живу, прямо эмигрировала. То есть я, когда уезжала, я договорилась: так, мы сейчас вообще про вот это вот не думаем — эмиграция, не эмиграция, вот вообще на это нет свободного мозга. Я уезжаю, короче, вот у меня удалённая работа, потому что мой дом — комп. Вот я где комп поставлю, там у меня дом. Я в компе живу, всё там делаю. Вот. А сейчас не знаю, сейчас может быть сложно тоже будет возвращаться, например, если там через 10 лет что-то изменится.