Мама сказала: «Мы теперь не знакомы»

Эльмира Драу — преподавательница английского языка, блогерка и фем-активистка из Геленджика. До войны организовывала просветительские мероприятия, писала о правах женщин и занималась репетиторством. 24 февраля 2022 года высказалась за мир в протестном чате — и на неё написали донос. После задержания спешно уехала в Армению.

Сейчас живёт в Дилижане, создаёт онлайн-школу и продолжает преподавать, сохраняя политический контекст в работе с учениками. В своём блоге говорит о правах женщин, нейроотличиях и эволюции языка — от феминитивов до сленга. Убеждена, что язык живёт, пока меняется, и что именно свобода делает речь по-настоящему красивой.

Расскажите о себе.

— Я родилась и всю жизнь жила в Геленджике, планировала там и жить. Мне только начало там всё нравиться. Помимо того, что я всю жизнь преподаю английский и вообще очень люблю языки разные учить и преподавать, я ещё занимаюсь блогингом.

Я занималась фемактивизмом в России, я делала достаточно социально важные проекты в рамках города, в рамках края. Мне показалось очень важным заниматься именно в маленьком городе чем-то таким, потому что всегда казалось, что в Москве, в Петербурге много каких-то интересных проектов, в том числе и с фем-подтекстом, а у нас как бы ничего не было. Поэтому я то блог вела, то какие-то публичные мероприятия организовывала, именно просветительские о феминизме. Вот с этого всё и началось. Я достаточно творческий человек. Я всё время то фотографией занимаюсь, то пишу картины, то ещё что-то такое делаю. Не умею сидеть на месте просто так. Я нахожусь в Ереване. Я, конечно, продолжаю преподаванием заниматься. Сейчас строю свою онлайн-школу, блогингом занимаюсь, политактивизмом занимаюсь настолько, насколько на это хватает сил. В двадцать втором году, в двадцать третьем это было намного больше. Сейчас умерила немножко свой пыл, но я всё равно стараюсь вот как-то помогать людям.

Почему вы начали преподавать английский язык?

— У меня просто вся семья — такая династия преподавателей. У меня особо вопросов вообще не было, куда идти, потому что я очень люблю языки. Я как-то с детства их очень любила всегда. И преподавать мне тоже всегда нравилось. Поэтому я решила вот получить педагогическое образование из-за того, что это хорошее базовое образование, скажем так. То есть это то, что всегда пригодится, всегда будет полезным – навык кого-то чему-то обучать. Поэтому я решила, что буду преподавателем. У меня мама учитель начальных классов, бабушка у меня учитель музыки. Вот и я, собственно, да, тоже пошла вот по преподавательским стопам. У меня диплом именно учителя английского языка.

И, ну, изначально вообще я не думала о том, вообще, куда поступать. Я просто поступила, потому что мне нужен был ноутбук, и я поступила на спор. Потому что мне пообещали за это ноутбук. У меня там было несколько дней до поступления. Я подумала: «Ну, по приколу сдам английский, что не получится, не получится, ладно». Ну вот поступила. И потом уже сама доучивала язык, потому что язык — это такая вещь, которую нужно учить постоянно, всегда. Никогда не будет, к сожалению, такого момента, что вот мы выучили и всё, и больше нам не нужно в нём совершенствоваться. Ну, особенно такие языки, как английские, где каждый день появляются новые слова.

Как проходило ваше гражданское становление в Геленджике?

— Я всегда была граждански активным человеком. Я со школы там, я не знаю, организовывала какие-то группы людей, защищала кого-то, отстаивала чьи-то права. И потом это всё просто становилось намного сильнее. Я много что изучала. Но вот самый такой важный переломный момент был, когда я работала в библиотеке в отделе массовой работы, организовывала литературные мероприятия, праздники, и у нас там заседало русское географическое общество. Как-то мы с ними разговорились, и они мне сказали: «Ну, ты можешь погуглить, посмотреть, что происходило, что у вас происходит в Краснодарском крае».

Я решила посмотреть, что там вообще было у нас, потому что это был 2017 год, и мне казалось, что у нас всё хорошо. Я думала, что, ну, я знала, что кто-то там на какие-то протесты ходит где-то, но мне казалось, что у нас-то всё норм. Краснодарский край, если есть на свете край — это Краснодарский край. И они мне говорят: «Ну, ты погугли, посмотри». Я посмотрела, я просто начала читать очень много. И каким-то образом, я помню, что это уже ночь глубокая была, и я вышла на какое-то расследование про дачу патриарха Кирилла. Я посмотрела, что она была построена на краснокнижных землях, ради неё вырубили 50 га леса.

И я подумала, что как это так? Меня тогда это так возмутило до глубины души просто, что я подумала: «Ну нет, такое невозможно». И в общем, мы поехали туда, посмотрели на эту дачу, я её увидела своими глазами. Туда можно было прямо подойти. Я там смогла через забор разглядеть, что там вообще происходит. Меня это очень сильно возмутило, и я тогда начала ещё смотреть Навального как раз. И всё. И вот это вот я помню, что я 3 дня у меня было выходных. Я посмотрела все расследования, какие только были. И я тогда начала это скидывать всем своим друзьям. Я начала говорить: «Посмотрите, что происходит. Это невозможно, чтобы так было».

В общем, я очень сильно впечатлилась. И вот с этого момента я уже начала и локальной какой-то нашей краснодарской политикой интересоваться. И в целом вообще политикой не только России, но и мира. Ну, больше, конечно, России. И я тогда уже говорила, что, ну вот, надо что-то с этим делать, что у нас происходит — это кошмар. Вот. Но многие мои знакомые говорили, что: «Ой, нет, у нас всё хорошо».

Какие события или процессы в Краснодарском крае стали для вас сигналом, что с политикой в России что-то не так?

— Ну, начать, наверное, стоит с Кущёвки. Я думаю, что многие знают про это и многие слышали. И на самом деле это всё как бы было так вот — Кущёвка это такое громкое дело. А если мы поедем вот в какие-то станицы и так далее, там почти в каждой станице что-то подобное есть. Краснодарский край — это такое достаточно интересное место, в котором вот если ты просто живёшь и ты не занимаешься политикой, тебе будет очень комфортно. А если ты ещё и причастен к каким-то схемам коррупционным там определённым, то будет, ну, нормально, вообще хорошо жить, потому что вот Геленджик его вообще так неформально называют Мантуровка, потому что там вот Мантуров и Абрамович, они себе город поделили, и там вот крупные отели, крупные какие-то рестораны, комплексы. Это всё вот принадлежит этим двоим людям, что, конечно, многие мне говорят, вот кто сейчас особенно остался в Геленджике, они говорят: «Зато у нас есть рабочие места».

И тут довольно сложный момент в том плане, что, конечно, Геленджик развивается, это очень классно, но очень жаль, что он идёт по такой вот траектории. Хотелось бы, чтобы там было больше каких-то интересных, независимых проектов, потому что я знаю, что у людей просто отбирают их хорошие бизнесы, которые приносят доходы. И чтобы удержать бизнес на плаву обычному человеку, нужно быть очень таким сильным дипломатом достаточно, и нужно уметь договариваться, потому что просто так ты свои права отстаивать там не сможешь. И, конечно, у нас большие проблемы с тем, что, в принципе, с тем, что в регионах мы, например, не выбираем ни губернаторов, ни мэров. То есть вот нам кого поставили, тот и есть.

У нас совершенно любопытный человек, мэром является сейчас Богадистов. На него были очень большие надежды, скажем так, потому что он наш человек из народа. Он вот такой простой парень из детского дома, который заработал типа свой первый капитал на том, что он развозил хлеб. И все его знают в городе, все его очень уважали, очень любили. И он начал с того, что он проехался на маршрутке в городе и посмотрел, как работает общественный транспорт. И выходил к людям, когда, ну, были какие-то митинги, протесты, он выходил, чтобы там поговорить. Ну, а потом он, как все мэры из Единой России, вот он начал делать всякие вещи интересные.

Началось, например, с того, что в 2020 году, во время пандемии, город остался без воды. Вообще без воды. У нас не существует горячей, холодной воды вообще в городе. У нас только холодная вода. И везде стоят, как вот как и в Армении, обогреватели, ну или у кого-то скважины ещё есть. И, конечно, ну, меня это очень сильно возмущало. Я там ему везде писала, он меня в итоге заблокировал.

Каково это продвигать идеи феминизма в Геленджике?

— Сначала, опять-таки, это было где-то 2017–2018 год примерно, конечно, я ещё вела блог, и как бы тогда это было типа: «Ты что, блогер? У тебя что, нет нормальной работы?» Вот. А сейчас, ну, уже нормально. Но тогда ко мне прямо на улицу люди подходили, некоторые там в кафе или где-то, и типа: «И что ты не блогер, а блогерка? Как это так вообще? А что тебе сделал русский язык?» Ну вот в основном, кстати, очень много негатива было именно в сторону феминитивов, потому что я их использую, и я как-то быстро их приняла, у меня вообще не было к ним какого-то отторжения. Но опять-таки, возможно, потому что я работаю с языком, и я знаю, что язык — это как бы вещь социальная, он меняется постоянно. И для меня не было ничего такого, чтобы там говорить не писатель, а писательница, не поэт, а поэтесса.

И, конечно, ну, было довольно много дискурса. Иногда прямо на улице люди подходили, особенно какие-нибудь мужчины, парни, они вот какие: «И что вот ты ненавидишь мужчин, а ты пользуешься всем, что создали мужчины». Вот. Но в общем и целом я придерживаюсь такого мнения, что если мы хотим что-то менять, то нужно менять очень мягко, не агрессивно. И не агрессировать на этих людей, не говорить: «Типа, да, тупое мужло». Вот, а как бы мягко, аккуратно объяснять, делать какие-то бесплатные мероприятия, чтобы они туда могли прийти и послушать, может быть, что-то немножечко изменится в их сознании. Вот, собственно, я этим и занималась.

Пожалуйста, внесите свою лепту в защиту феминитивов.

— Язык он живой. Ну, то есть если мы не говорим только, да, про какой-нибудь какой-нибудь там латынь и так далее, ну, язык английский и русский, это живые языки, которые меняются, и они меняются в зависимости от дискурса. Так как мы живём сейчас в эпоху неопатриархата, мы можем уже сейчас менять дискурс под себя, и мы можем использовать феминитивы, если мы это хотим, потому что у нас есть устоявшиеся феминитивы, которые почему-то никому слух не режут. Да, например, уборщица, слово, учительница и так далее, потому что это считалось, ну, ну, ладно, женщины могут этим заниматься, хорошо, так и быть. А вот писатель, как это так? Только писатель, может быть, писательница? Нет, потому что это уважаемая профессия, зачем её коверкать?

И только опять-таки очень мягко и аккуратно мы можем что-то поменять. Я, конечно, понимаю, что, ну, очень многим людям хочется так, типа, сказать, что нет, теперь будут феминитивы и всё, но так не работает. Нужно очень мягко, аккуратно. Я очень вот смотрю сейчас многих блогеров, которые стали говорить: «Я блогерка». И это очень приятно, на самом деле.

Как полномасштабное вторжение России в Украину изменило вашу жизнь?

— Ну, изменило вообще кардинально. Но мы и так собирались уехать после вот митингов в двадцать первом году. Мы подумали о том, что, ну, наверное, надо как бы двигаться к тому, чтобы эмигрировать уже, потому что после того, как посадили Навального, я уже поняла, что, ну, всё, уже нечем особо будет тут заниматься и нужно уезжать. Но мы думали через несколько лет, а не так вот прямо быстро. И я помню, что в феврале двадцать второго, где-то в начале февраля, мы вот обсудили в нашей семье так, что нужно будет, наверное, копить деньги и уезжать, а потом начинается война.

И я прекрасно даже помню вот это утро. Я проснулась рано утром. И за день до этого мы с моей подругой сидели в кофейне, общались и такие говорим: «Ну не будет же войны». Ну вот прямо войны точно не будет. Будет какой-нибудь, может быть, конфликт, да, но неполномасштабная же война. И просто вот я утром просыпаюсь, смотрю новости, я бужу мужа, говорю, война началась, всё. Вот. И мы просто такие: «Ну, получается, надо собирать вещи и уезжать, потому что другого выхода нету». У меня есть очень много друзей из Украины, и, ну, я вообще не рассматривала для себя варианта типа остаться и сидеть и молчать, как мне все родственники говорили: «Сиди и молчи». Просто сиди и молчи. Зачем это обсуждать? Зачем об этом говорить?

Вот и я думала, что ну сейчас я вот оформлю загран, мы уедем. Но я, я и загран оформить тоже не успела. Нам пришлось уезжать очень быстро, потому что я написала комментарий в протестном чатике нашего города, и на меня донесли, и на мою подружку тоже донесли. Разница просто в том, что на меня за комментарий, а на неё за то, что она поехала на Z-митинг, подошла к нашим знакомым и сказала, что вы помните, я говорила, что я вас уважаю, я забираю своё уважение обратно. Вот. И она включила песню группы Пятница про русский военный корабль и уехала. И вот это засняли на видео.

И сначала к ней пришли, потом ко мне. Изначально мне ночью позвонил какой-то номер, я ответила, там человек представился участковым и сказал мне, говорит: «Можете сейчас подъехать в отдел?» Я говорю: «Нет, не могу». Вот он сказал: «А когда вы сможете?» Я говорю: «Ну, давайте завтра днём». Он такой: «Да, давайте завтра». А я как раз меняла фамилию во внутреннем паспорте. Я поехала забирать документы, забрала их спокойно.

И, естественно, что я решила никуда не ехать к нему, ни на какую там встречу и так далее, потому что я, насколько знаю, участковый может только пригласить на беседу, больше ничего. И вот он мне ещё несколько раз звонил, я ему не ответила. И вечером мне позвонили вот как раз там, где я паспорт забирала, и они сказали, что мы сделали вам ошибку в документе, можете подъехать, типа мы исправим. А мне уже просто делали ошибки в документах. У меня достаточно сложное имя, отчество, и мне очень часто какую-то ошибку делают. И я подумала, что ну ладно, возможно, я же не могу это проверить. Тогда, значит, надо ехать.

Мы туда приехали и меня встретила полиция, естественно. Вот. А они говорят: «Ну, поехали с нами в отдел». Я говорю: «Я не поеду». Ну, мне говорят: «Смотри, два варианта. Либо ты сейчас сама садишься и едешь». Либо мы сейчас вызываем оперативников, скручиваем тебя и садим на 15 суток. И я сижу, я понимаю, что, ну, блин, 15 суток — это много. Я сейчас выйду, вообще тут границы закрыты, короче, и никак не уехать уже из России. Я такая: «Ладно, сажусь сама».

Они ещё мужа в машину не пустили. Они сказали: «Типа, сама едь, всё». И вот мы едем. И я этому полицейскому говорю: «Я вам не доверяю. Я сейчас буду записывать на диктофон всё, что происходит здесь, типа, в машине с вами». Потому что ещё машина гражданская была. Он такой: «Дайте позаписывайте, без проблем».

И что-то он мне начал говорить, что вот такие как вы, вы везде лезете, вот что вам не имётся, мы нормально живём в нашей стране. И я подумала: «Ну я думаю, ладно, да, я так просто кивала, сидела, говорю: «Да, да», говорю, «хорошо, отлично». Потом он меня привёз там типа как ОВД-пункт. Вот он находится в подвале жилого дома, и он мне говорит: «Ну, спускайся в подвал». Я туда спустилась.

Я помню прекрасно, что там вот такой узкий коридор тёмный, в котором валяются какие-то тряпки, грязь какая-то абсолютная, и там вот вдалеке подсвечиваются решётки. И я понимаю, что, ну, вот надо просто сделать всё, чтобы оттуда выйти, потому что он меня привёз без всякой бумажки, без всего, и в случае чего я даже не докажу ничего. И я думаю: «Ладно, я просто сейчас подпишу протокол, уйду оттуда и уеду. И всё».

И я пришла, он ещё оставил меня наедине с другим полицейским, закрыл дверь. И там вот я посмотрела, что там очень такая атмосфера, знаете, очень противная. Вот я думаю, интересно, просто их специально в такой атмосфере работать заставляют или не специально? Потому что как будто бы, если бы я 24 на 7 работала вот в таком кабинете, я бы, наверное, тоже была бы очень злая, недовольная жизнью и ненавидела бы всех просто.

Мы сидели с вторым вот этим полицейским. Ну, он задавал какие-то стандартные вопросы, показал мне там распечатку моего комментария. Я там написала очень много всего, всё, что я думаю обо всех, кто поддерживает войну. Но они прикопались к тому, что я написала, что единственные герои сейчас — это те, кто протестует против войны, и выходят на митинги типа: «Нет войне и за мир», я написала. И у меня в протоколе так и написала написали: «Призывала выйти за мир». И у меня стал, сохранился этот протокол. Я считаю, что он очень интересный такой. Достаточно мы его с собой взяли. Он такой довольно прикольный.

Вот. И он задавал какие-то стандартные вопросы. Потом он мне говорит: «А кто ты по национальности?»

И я понимаю, что в России, когда у тебя спрашивают, кто ты по национальности, после этого ничего хорошего не идёт никогда. Я крымская татарка. Вот. И когда вот он меня спросил, я говорю: «Я крымская татарка». Он такой. Я думаю: «Ну, наверное, сейчас спросит про Крым». Вот 100% сейчас будет какой-то вопрос про Крым.

И он спросил у меня про Крым. И я такая говорю: «Ну вы же, ну он спросил, типа, чей Крым?» Я говорю: «Ну я, понимаешь, если я сейчас ещё скажу, что украинский, меня вообще закроют и не выпустят никогда». И я говорю: «Ну, говорю, вы же сами знаете, чей, да?» Он такой типа: «Понятно, ладно, мы здесь не за этим собрались». Ну и он там ещё несколько таких комментариев отпустил, что такие как я — это 2% дерьма, что мы типа грязь под ногтями, вот такое вот всё. И отпустил меня потом. Ну, выдал мне протокол, отпустил.

Вот потому что я ему сказала, говорю: «Давайте так. Говорю: «Мне здесь неприятно сидеть, вам тоже неприятно». Это был типа уже прям типа 8:00 вечера. Я говорю: «Давайте я подпишу протокол и пойду домой». Он такой: «Хорошо». Я подписала протокол, пошла домой.

Я ещё удивилась, думаю: «Ну, относительно вроде бы адекватный человек, как бы настолько, насколько он мог бы быть». И меня отпустили домой, получается. А потом он мне ночью опять позвонил, сказал, что я где-то забыла расписаться, и говорит: «Можете подъехать к 7:00 утра, но только не к нашему типа офису, а к главному офису полиции». А я понимаю, что там находится спецприёмник. И я такая говорю: «Конечно, говорю, я буду вот ровно во столько, во сколько вы сказали». Говорю: «Я так и приеду». И он просто такой: «Так, говорит, хорошо, буду вас ждать».

Я позвонила на горячую линию УВД. Они мне сказали: «Никуда не ехать». И ещё там меня связали с юристкой, я ей всё это рассказала. Она говорит: «Вас, говорит, допрашивал участковый». Да, я говорю: «Ну да». Она говорит: «Участковый — это бесправное». Вы можете с ним даже не здороваться. Я говорю: «Хорошо, так и сделаю».

Вот потом я ещё позвонила моему отчему, он бывший оперуполномоченный, и он мне тоже сказал, что говорит: «Если не хочешь, не иди». Вот как бы скорее всего он ничего тебе сделать не может. Ну я и не пошла, естественно.

Утром я просыпаюсь, потому что у меня 48 пропущенных звонков. Этот человек приехал к нам домой, ломился к нам в калитку. У нас частный дом и забор такой из профнастила, к которому, если стучать, там очень сильный грохот. И грохот был на весь район просто. После этого я просто в слёзы, и я помню, что я рыдала. И мы как раз вот тогда и купили билеты в Ереван, потому что я случайно узнала о том, что сюда можно по российскому паспорту прилететь.

Как проходила ваша адаптация в Армении? Что оказалось самым сложным?

— Мне кажется, что первые года–два я была чисто на каких-то внутренних резервах. Я вообще не задумывалась о том, насколько мне тяжело. Как-то было вот много каких-то бытовых моментов, которые нужно решать, каких-то эмигрантских штук, как там оформление чего-то, что-то сделать, куда-то пойти, ну, надо было. И вот 2 года как-то так пролетели. Ещё за счёт того, что мы тут жили в Ковчеге, было очень много единомышленников, мы все как бы были вместе и все решали проблемы вместе. И было довольно легко.

Первые 2 года легче, чем я думала. Сейчас мне бывает сложно иногда, когда немножко сбиваются моральные ориентиры, когда ты просто живёшь жизнь обычную и смотришь, как твои друзья, родственники живут в России, и у них все вещи происходят в разы легче, бытовые какие-то. Бывает немного сложновато, но я потом очень быстро открываю новости, и мне становится нормально в плане того, что я понимаю, ради чего мы переехали, почему, что произошло. Когда себе немножко об этом напоминаешь, становится нормально.

Сложно бывает, когда начинаешь как-то иррационально скучать. У меня это бывает не так часто, как у многих моих других друзей и знакомых. В плане я не скучаю по самой России. Вот как по факту родины. Я скучаю по родственникам, которые не могут ко мне приехать по каким-то моментам, по друзьям, по морю. Очень скучаю. Море — это вообще я никогда не думала, что море настолько важная часть жизни. Я всё время говорила: «Нахрен оно нужно?» Сейчас я понимаю, что, ну, я очень скучаю по нашему, по Чёрному морю, и я хочу именно жить возле него. Мне не хочется приезжать в отпуск. Поэтому, ну вот эти моменты, они довольно тяжёлые бывают.

Как повлияла ваша антивоенная позиция и преследование на отношения с родителями?

— Я почти не общаюсь. Я общаюсь только с бабушкой, которая меня вырастила. Она вот очень, конечно, переживает. Она всё время мне говорит: «Молчи, ничего не говори нигде, вдруг ты не сможешь вернуться». Мы с ней стараемся не затрагивать тему политики, потому что, ну, например, с мамой мы не общаемся. Мы не общаемся с ней с первого дня моего задержания. Она сказала: «Мы с тобой теперь не знакомы».

У нас начался разлад. Во-первых, из-за того, что мы все знаем, да, про то, как было сложно, когда отравили Навального. И когда вот я ей об этом сказала, она сказала: «Ну, отравили и отравили. Каждый день кто-то травится, что теперь переживать». Вот. И она мне сказала: «Даже не думайте ходить на митинг». Я говорю: «Мы уже идём». И, конечно, ну вот с этого момента у нас с ней начались небольшие разлады, потому что, ну, она любит Путина, любит Россию. Она говорит, что мы вот должны быть со своим президентом. Я говорю: «Президент — это не король».

Потому что мне меня ещё очень любят, как преподаватель английского. Ну вот раньше любили говорить, что: «А вот у твоей британской королевы тоже есть дворец». Я говорю: «Ну при всём уважении, у нас президент не королева и не король». Ну вот, ну то есть она вот прям мама очень очень любит государство, и она считает, что нельзя ничего против государства говорить. Поэтому мы не общаемся. Мы сейчас иногда можем с ней переписываться, но она не может не затрагивать тему политики. Она знает мою реакцию на это, поэтому вот. Вот так.

Папа у меня, он в Крыму. Мы не можем с ним увидеться с 2014 года, потому что он не может приехать ко мне и я к нему. Он не может приехать, потому что у него восемь детей. Вот. А я не могу приехать, потому что ещё до войны как бы съездить в Крым, даже если мы опустим политический контекст, съездить в Крым — это, ну, как бы испортить себе всё, потому что в разных визах и так далее даже очень часто нужно отмечать, что были ли вы на оккупированных территориях или нет.

Во-первых, не хочу, потому что, ну, мне противно ехать в Крым. Потому что я знаю, что наши крымско-татарские активисты, которые там остаются, они очень сильно страдают от российского государства. Я знаю очень много историй, когда люди отказывались уезжать из Крыма, потому что это их земля, потому что, ну, для крымских татар очень важно быть в Крыму после депортации, и после того, как они еле-еле смогли вернуться к себе домой. Очень важно там остаться. Очень многие люди очень сильно страдают от российского государства, но не уезжают, потому что вот это их земля. И отец у меня, он изначально был антивоенно настроен. Сейчас я не спрашивала, как, может быть, у него мнение поменялось, но в целом мы с ним более-менее нормально общаемся.

Как вы объясняете разрыв между своим ощущением катастрофы и тем, как многие россияне продолжают жить, будто ничего не происходит?

— Во-первых, я думаю, что это просто эскапизм, что люди, как бы, кто смог, кто вот, ну, осознал быстро, что он не сможет уехать и не сможет никак свою жизнь поменять, они просто ушли вот в такое понимание того, что, ну, вот я здесь живу, мне нужно здесь как-то выживать, поэтому я буду цепляться за что-то хорошее, что здесь есть. И иногда это происходит неосознанно, иногда осознанно. Я прямо вот общалась со своими знакомыми, которые, ну, они физически никак не могут уехать из России. Кто-то не хочет, но таких людей, которые реально имеют возможность и не хотят, их намного меньше.

И вот, есть люди, да, которые как бы приняли правила вот этой внутренней игры, и они понимают, что вот, да, им тяжело, они не будут лучше ничего говорить, ничего нигде писать и никак нигде высказываться. И просто закроют как бы глаза, уши и будут продолжать жить настолько, насколько могут. Я не исключаю вариант, что многие, может быть, действительно поддались вот этой пропаганде, и они поддерживают войну, потому что мне в начале войны написало несколько родителей моих учеников, которые сказали, что мы лучше будем последнюю порцию гречки доедать, но спасём вот наших людей и в Донецке, и в Луганске.

Насколько для вас важны политические взгляды ваших учеников или на занятиях вы вне политики?

— Я на 100% в политике. Вот. Потому что я не могу работать с людьми, которые поддерживают войну. И я предпочитаю не работать с людьми, которые вообще донатят там куда-то на войну, именно вот, ну, типа на российские войска вот куда-то помогают там «нашим мальчикам» и так далее. Вот это вот всё вообще не моя история абсолютно. У меня, во-первых, есть блог, где я очень много пишу, и я пишу специально про политику, потому что я не хочу, чтобы на меня подписывались люди, которые поддерживают Путина. Потому что, во-первых, у нас просто с ними очень разные взгляды на жизнь. И, ну, у нас абсолютно разные ценности во всём.

То есть вот, мои ценности — это, например, там свобода слова, демократия. И когда, к примеру, посадили Навального, для меня было удивительным, когда люди начали говорить: «А почему вот типа я должен выходить за Навального, если мне он не нравится?» Я говорю: «Ну вот, мне ты не нравишься, давай тебя посадим в тюрьму». Ну вот и вот такие вещи. То есть даже если мне человек не нравится и мне не нравится то, что он говорит, он не должен сидеть. И вот эти вещи абсолютно базовые для меня они не базовые для людей, которые поддерживают сейчас войну, для людей, которые вот считают, что Путин лучший президент.

У меня был опыт занятия с такими учениками, и для меня это просто огромное преодоление себя непонятно ради чего. Ко мне вот сейчас приходят люди, они в основном эмигранты и в основном антивоенные эмигранты. И очень многие приходят, они говорят: «Я пришла к тебе» или пришёл к тебе, потому что вот мне понравилась твоя позиция, потому что преподавателей много. Преподавателей можно выбрать на любой вкус, пожалуйста.

А, но людям, особенно мигрантам, им хочется обсудить свою боль, то, что им важно, их контекст жизни. А, и поэтому они приходят ко мне на занятия, потому что им хочется побыть с тем человеком, который их понимает. Или те люди, которые вот, например, ещё в России, но они собираются уезжать, и они приходят ко мне на урок, они понимают, что здесь мы можем обсуждать всё, что их волнует, включая, например, персон — это тоже большая часть моей аудитории, и они очень часто приходят и удивляются, что я, например, могу в их гендере обращаться, хотя другие люди игнорируют это абсолютно.

Или, например, то, что мы можем на уроке английского обсуждать историю ЛГБТ-флага или я подбираю какие-то тексты, где, например, там пара типа муж и муж, и, ну, для них это удивительно и важно. Поэтому я стараюсь так делать, чтобы, во-первых, проявить какую-то инклюзивность в подходе преподавательском. Во-вторых, чтобы люди лучше связывали язык с контекстом своей жизни.

Нам со школы внушали идею о великом и могучем русском языке. Насколько вообще корректно, на ваш взгляд, говорить о величии языков?

— Мне не очень нравилось вообще, когда говорили, что русский язык великий и могучий, потому что это как будто бы звучало так, что вот это прямо самый лучший язык с каким-то таким превознесением, а типа все все остальные это, ну вот ни о чём вообще как бы как будто бы. Я не сторонница того, что вот сейчас очень многие мигранты говорят, что мои дети там вообще не будут говорить на русском, типа нахрен этот русский. Я вот эмигрант. Я считаю, что русский язык очень классный, очень красивый. Мне он очень нравится. Я очень люблю русскую литературу, поэзию, там, ну, вот всё, что вообще связано с русским языком. И я считаю, что это тоже классный развивающийся язык.

Но я вот также считаю, что у нас что на английском? Я всегда говорю, что вот если вы не учите английский, то вы отсекаете от себя огромный пласт информации, которая существует в мире, огромный пласт культуры. То же самое и с русским языком. Если у меня есть возможность передать, например, своему ребёнку русский язык, он очень сложный. Он очень сложный для изучения, как иностранный. Поэтому, если есть возможность в семье передать русский язык, его надо передавать, потому что ваши дети, которые вырастут не в том контексте, в котором мы сейчас живём, не в контексте вот войны, иммиграции, а они вырастут вот где-то, скорее всего, как иностранцы, потому что, скорее всего, у нас в ближайшие лет 20 не будет возможности вернуться в Россию и жить там спокойно. И почему бы им не дать ещё один международный язык, на котором говорит огромное количество людей. Это очень всё как бы круто и классно, но да, я не очень люблю вот это вот навязываемое величие, которое всегда говорилось, что вот у нас и Россия великая страна, и русский язык великий и могучий. Я не знаю, ну просто в моём подростковом возрасте это уже использовалось как ирония.

Наверное, если рассматривать язык как семантическую систему, которая формирует логику и способ мышления, в чём, на ваш взгляд, различия между русским и английским языками?

— Как будто бы в английском, особенно сейчас, появляются намного больше новых слов, каких-то новых явлений лингвистических и новых слов более интересных. Потому что, если вот сейчас зайти, есть, например, ресурс, называется Cambridge Dictionary, и у них есть блог про новые слова, и там буквально каждый день появляются новые слова. Вот каждый день что-то новое там. И там у них ещё как бы голосовашка, что вот приживётся это слово или нет, как вы думаете? А, но каждый день, да, что-то новое появляется в русском языке. Именно вот официальных каких-то появившихся новых слов их намного-намного меньше.

Я думаю, что, во-первых, на английском просто говорит намного больше людей и, соответственно, появляется намного больше сленга, намного больше каких-то новых словечек, потому что говорят абсолютно разные люди на английском, из разных культурных слоёв. Вот поэтому, ну, я думаю, что это связано с этим. На русском говорит намного меньше людей, а сейчас с двадцать второго года ещё меньше. Поэтому, ну вот, я думаю, что связано с этим.

Мне, конечно, нравится русский язык, но мне не нравится ещё, что его сейчас как бы пытаются как будто законсервировать, как раз не пропуская вот туда никакие феминитивы, ничего вот этого. Потому что, насколько я помню, был какой-то разговор про официальный запрет феминитивов. Я так и не помню, приняли этот официальный запрет или нет. Но мне, например, как раз в издательстве в одном отказали в публикации, потому что они сказали: «Убирайте феминитивы из книги». И я сказала, что нет. Вот поэтому, ну, то есть мне кажется, что война она вот немножечко так регрессивно повлияла на русский язык.

Многие сторонники чистоты языка выступают против сленга, считая, что он засоряет речь. Почему вы, напротив, считаете его полезным?

— Потому что сленг показывает, что язык живёт. Потому что сленг — это молодёжь. Вот. И потому что если бы мы, например, уберём из английского, ну, даже британского английского мы уберём сленг, будет такой, что называется как бы textbook. Вот, на котором никто не говорит, поэтому будет не живо, некрасиво, неинтересно. Потому что, да, сленг, он показывает, что вот языком всё ещё пользуется, он всё ещё развивается и он как бы как живой организм.

Как раз-таки вот те люди, которые учили, например, английский только в школе, а потом поехали в Америку или начали работать с американцами, они потом приходят к репетитору и говорят: «Я ничего не понимаю, что я учил эти 11 лет, что произошло, потому что, ну, ничего непонятно». То есть, например, есть вот расхожая идиома, которую в школе учили все, типа сильный дождь — это Rain cats and Dogs, но так никто не говорит. А никогда я была вот в шоке сама, когда я начала заниматься с преподавательницей из Великобритании. Она такая: «Мы так не говорим, что происходит, какие коты и собаки. Нет, ну то есть мы тогда придём просто к тому, что мы будем знать какой-то другой красивый язык, который никто не использует никогда». Вот. Потому что все используют сленг или просто даже не сленг, а какие-то, ну, просто современные выражения, современные идиомы.

Какие неочевидные приёмы вы могли бы посоветовать для самостоятельного изучения иностранного языка? Помимо привычных советов вроде общения с носителями и просмотра фильмов.

– Во-первых, самое важное — это много практики и много соприкосновения с языком. То есть, если вдруг есть люди, которые там стесняются говорить, да, например, сразу, то есть им кажется, что вот у них низкий уровень, их никто не поймёт, или они стесняются своего акцента или стесняются своего произношения. Я вот могу сказать, например, за американцев, у них абсолютно другое понимание акцента, не такое, как у нас. То есть нам вот кажется, что вот вы где-то там русский акцент пробивается, ой, всё ужасно для них. Так, я тебя понимаю, значит, у тебя не ужасный акцент. Всё ок, мы друг друга поняли, зачем вот вообще ещё что-то придумывать.

Если вот про какие-то интересные новые практики и какие-то техники, я могу рассказать про одну технику. Она работает, я точно знаю, с английским и с разными европейскими языками. Её можно использовать. Техника называется Shadowing. Я думаю, что некоторые люди про неё знают, но если кто вот не знает, я сейчас расскажу. Мы включаем какое-нибудь видео. Есть очень много адаптированных видео. Прямо вот и на Ютубе, ну, и где только нет уже. Так можно и вбить там Shadowing с какими-нибудь актёрами, там, певцами и так далее.

Включаем чьё-нибудь видео, например, есть там адаптированные видео с Бенедиктом Камбербэтчем, например. Ну вот мы включаем Бенедикта Камбербэтча, он что-нибудь говорит, и мы повторяем за ним. Но мы повторяем не механически, вот так вот просто вот он что-то сказал, и мы повторили. А мы пытаемся повторить его артикуляцию, эмоции скопировать вот точь в точь. И так нужно повторять по три раза каждую фразу.

Мозг воспринимает в этот момент, когда вот вы именно копируете артикуляцию, копируете эмоции человека, за которым вы повторяете, он воспринимает это как диалог. И в этот момент вы прорабатываете, получается, аудирование. То есть у вас будет улучшаться постепенно восприятие речи на слух. Если ещё слушать разных людей с разными акцентами, например, каждый день будет вообще очень классно, у вас получается улучшается словарный запас. Потому что когда вы начинаете делать это регулярно, мозг начинает постепенно додумывать значение незнакомых слов, и у вас улучшается говорение, спикинг.

Я это очень часто советую вот моим ученикам, например, перед уроком делать, потому что, ну, это прикольная такая речевая зарядочка, как бы сел, немножечко разогрелся, настроился на урок и вот как бы дальше уже занимаемся. Если самостоятельно, просто 5 минут в день вот такой вот практики будет достаточно. Можно, например, месяц делать каждый день, не знаю, там встал перед зеркалом, включил вот какой-нибудь видос и хоп, смотришь и повторяешь. Это на сегодняшний момент единственная практика, с помощью которой можно тренировать спикинг без иностранца под рукой.

Как вы думаете, что может сделать каждый из нас, чтобы привнести хоть какой-то позитивный вклад в происходящее?

— Я думаю, что каждый может делать хотя бы что-то. Вот, потому что у нас у каждого есть определённый свой ресурс, который мы можем выделить на какой-то активизм или, ну, просто хотя бы на то, чтобы писать о каких-то важных вещах. Я считаю, вот в двадцать втором году был такой дискурс, что нужно что-то объяснить россиянам там, которые вот находятся в России, что-то им там показать и так далее. Но я считаю, что у всех есть интернет, и все, кто хотел в 2025 году уже всё поняли.

Поэтому, ну, это вот лично мой такой вывод, что я хочу сосредоточиться на тех людях, которые всё понимают, и показать им, что мы можем вместе делать что-то крутое или друг другу помогать. Я сейчас хочу сосредоточиться на эмигрантском сообществе больше, потому что мне кажется, что вот антивоенные иммигранты, они немножко отличаются от тех, кто уехал до этого, или от тех, кто уехал по своим каким-то личным причинам. Поэтому мы должны вот друг другу помогать, друг другу поддерживать. Это вот самое важное, самое важное, что мы должны вообще делать. Потому что у нас, кроме друг друга никого больше и нет, получается.

Вернётесь ли вы в Россию, если ситуация там изменится к лучшему?

– Я, во-первых, не уверена, что это будет в ближайшем будущем, что что там что-то изменится вот настолько, что туда можно было бы вернуться. Я бы очень хотела иметь возможность съездить туда просто в гости к своим родственникам, к своим друзьям, но я не уверена, что я смогу там жить, потому что мне кажется, что у нас с теми, кто остался сейчас, там очень разный контекст жизни. Уже у нас очень разные проблемы, очень разные мысли, очень разный взгляд на многое.

Поэтому я думаю, что, наверное, всё-таки нет, наверное, всё-таки я буду реализовываться в эмиграции уже, потому что, ну, к сожалению, да, может быть, режим и изменится, но вот люди, которые пишут доносы, они там так и останутся. И, ну, я, наверное, не смогу жить с людьми, которые, во-первых, жили просто засунув голову в песок, и как будто бы ничего не произошло. Вот. А, ну и второе, да, я не смогу жить с людьми, которые писали доносы на разных важных для меня людей, например, потому что мои знакомые здесь, вот с кем я познакомилась в эмиграции, очень многие довольно сильно от этого пострадали.

Даже если это наши единомышленники, то всё равно эмиграция — это довольно большой такой жизненный опыт, который как бы ты проходишь и проживаешь, и тебя может понять только такой же антивоенный мигрант, как и ты. Для меня, к примеру, так сильно важен какой-то комфорт жизни в плане того, что я очень много общалась, ну вот, и в интернете с людьми, потому что я блог веду, и мне говорят: «А куда переезжать, например, в Европу? Там же плохой сервис. А куда переезжать типа в Грузию, там же там нищая страна, а куда вот в Армению, это тоже типа ни о чём вообще. Вот я, конечно, против войны, но, в России лучший в мире сервис».

И для меня это немножечко такой ну очень забавный момент, я бы сказала, потому что когда к тебе приходят домой или к твоему родственнику приходят домой и тащат его на войну, ты не думаешь о том, что, блин, ну здесь же самый лучший в мире сервис или там здесь же лучшие в мире банки, теперь я могу уплатить свой штраф за административку, не выходя из дома. Ты же думаешь о том, как бы как бы мне уехать спасти свою жизнь. Вот. И вот этот момент тоже для меня довольно странный, который я слышала от людей, которые говорят, что они против, но на самом деле они вот против очень часто просто на словах.

Планируете ли вы оставаться в Армении?

— Я бы хотела поехать куда-нибудь за границу ещё дальше посмотреть как бы как что и где. Но Армения очень комфортная страна, на самом деле для жизни, очень комфортная страна для иммиграции. Я особенно её всегда советую тем вот, кто не сильно хочет как-то менять свой привычный уклад жизни. Вот. Ну, особенно у нас на юге, вот как бы потому что Армения очень похожа на Краснодарский край, на юг она похожа. И сюда можно легко приехать, здесь можно легко легализоваться. Это не требует каких-то сильных нервов, какого-то большого ресурса. Поэтому, ну, здесь довольно комфортно. Поэтому мы думаем о том, что, возможно, если нигде больше не найдём себе лучшего места, мы просто вернёмся сюда и уже будем здесь жить, потому что здесь очень хорошие условия.

Чего вы боитесь? По-настоящему сильно.

— Я очень боюсь не успеть увидеть своих родственников. Я очень боюсь не успеть увидеть бабушку с дедушкой, потому что дедушка он, ну, на самом деле, очень меня ждёт. Он всё время, мы созваниваемся, он всё время спрашивает, когда ты приедешь. Вот. И он не может ко мне сюда приехать по определённым состоянием здоровья. Ну это вот самое самое страшное, наверное.

О чём мечтаете?

— Я каждый год уже закладываю одно и то же желание, чтобы закончилась война. Самое важное. Всё остальное у меня цели. Вот, то, на что я могу повлиять — это цели. То, на что я не могу повлиять — это мечты. Вот. Очень я мечтаю о том, что я когда-нибудь в один день проснусь и увижу, что в России сменился президент, что выпустили политзаключённых и что закончилась война.