Алексей Александров: «Боюсь, что войны может стать ещё больше»

Алексей Александров родом из Нижнего Новгорода. Журналист, телеведущий, работал на телеканалах «Дождь» и РБК. С 2017 года работал корреспондентом «Настоящего Времени» в Москве, освещал митинги оппозиции, на одном из них был задержан ОМОНом в прямом эфире. С 2021 года – ведущий программы «Утро». О начале полномасштабного вторжения в Украину узнал по пути на работу. Вместе с коллегами рассказывал об этом в прямом эфире. По словам Алексея во время эфира ему приходилось держать себя в руках, потому что несколько раз хотелось зарыдать от того, что он видит на экране. У него в Украине много друзей и поэтому, для него эта война и личная трагедия. После того, как пришло сообщение, что на войне погиб его товарищ, он долго не мог прийти в себя. Сейчас самый большой страх Алексея, что войны может стать еще больше.

Расскажите о себе.

— Я журналист и всегда хотел быть журналистом. Я родился в Нижнем Новгороде. Сначала работал там на местном телевидении, потом, когда понял, что на местном телевидении работать больше неинтересно и там некуда расти, придумал план, как попасть на «Дождь».

Попал на «Дождь» в Москве, работал на «Дожде» и потом начал работать на «Настоящем Времени» в Москве. Я сначала корреспондентом, потом, когда времена стали хуже, и бюро Радио Свобода в Москве вынуждено было закрыться, я переехал в Киев вместе с нашей командой. Из Киева нас — команду программы «Утро» — за 12 дней до полномасштабного нападения России на Украину увезли сюда, в Прагу, откуда мы и сейчас эту программу выпускаем.

За день до вторжения вы написали в Фейсбуке, что вы никогда не могли подумать, что однажды сможете почувствовать то же самое, что чувствовали немцы перед началом Второй мировой войны. Из чего родилось это предчувствие? Ведь многие не верили до последнего момента.

— И я тоже не верил до последнего. Совершенно точно. И мне кажется, даже когда я писал этот пост, я ещё не верил, что то, что потом произойдёт через, не знаю, несколько часов, то, что это будет реально. Но я очень хорошо помню ту неделю. Собственно, 24 февраля — это был четверг. И на протяжении понедельника, вторника, среды, если ты работаешь в новостях, ты реагируешь и ты слышишь все заявления, которые звучат. Я очень хорошо помню, что начиная с понедельника той недели, всё стало слишком страшно. Заявления стали какие-то всё более зловещие.

И вот сейчас я могу путаться в этих датах, но я помню, что сначала был совбез, на котором, значит, решили признать независимость так называемых ДНР, ЛНР. И это было неприятно всем, но я помню, что многие тогда подумали, что, ну, вот, кажется, вот ради этого всё и было. Вот эти вот все катания танков перед границами. Ради этого всё и затевалось. И теперь будет лучше. Ну, не может же уже быть дальше. Потом был следующий совбез, на котором собственно Путин уже спрашивал о чём-то другом, о каких-то других действиях, и становилось всё страшнее. И эта неделя, она была прямо ужасающей.

Но сказать, что я вот в понедельник, вторник или в среду верил, что начнутся бомбардировки Киева и других украинских городов, нет. Ну, в такое я поверить, конечно, не мог тогда же. Вот. Но это чувство, оно накатывало. То есть ты же слышишь интонации и ты слышишь эмоции, которые вкладывают вот эти все государственные деятели, которые выступают на российском телевидении. И эта тревога поднимается. Поэтому вот 23 февраля я уже, наверное, то есть, наверное, этот пост я написал, не придумав его не за один день, но это ощущение, что грядёт что-то страшное, оно было совершенно точно перед этой датой, и 24 февраля просто стало кульминацией этого предожидания.

А сам день вторжения помните? Как быстро вы оказались на работе

— Это очень хорошо помню, потому что я работаю в программе «Утро». И тогда мы выходили в эфир обычно в обычные дни в 8:00 утра по Праге, так чтобы в Москве было 10. И моя рабочая смена начиналась тогда в 4:00 утра. Я просыпался в 3:20, чтобы, ну, собственно, умыться, одеться, дойти до работы. И мы даже завтракали, и сейчас завтракаем всегда на работе, когда ты уже пишешь текст.

Я помню, что я проснулся в 3:20, как и должно было быть. Ты просыпаешься, берёшь телефон, и так как дни уже были все очень нервные, ты сразу открываешь рабочий чат. Я проснулся и увидел, что когда у нас была вечерняя смена, тогда чуть иначе была у нас организована работа, у нас была вечерняя смена людей, которые часть программы готовили с вечера. Я вижу сообщение коллег из вечерней смены программы «Утро» о том, что над Украиной закрыто небо. Это был первый раз, когда оно было закрыто вот даже в ту тревожную неделю. Я подумал: «О’кей».

И вот я где-то там в 3:45 должен был выйти из квартиры. И я где-то вот в те минуты прочитываю сообщение от коллеги из вечерней смены, которая, я понимаю, что она пишет это сейчас, и она ещё на работе, то есть она ещё не вышла из офиса. И меня это удивило, потому что она не должна была работать до трёх где-то, в 2 часа она должна была уйти, но вот она ещё была в офисе, и она скидывает ссылку на YouTube и говорит: «Там Путин что-то вещает». И она спрашивает, она говорит: «Я не могу понять, это старая или новая», потому что Путин в ту неделю очень много делал обращений, и действительно их на российских каналах крутили постоянно.

Я эту ссылку открываю, и понимаю, что я этого не слышал точно. То есть это что-то новое. И там какой-то очень долгий, очень долго он говорит какие-то вещи про Запад, про какие-то, значит, готовящиеся провокации. Это всё очень долго идёт. Я помню, что я вот буквально я втыкаю наушники, дочищаю зубы, выхожу, иду на работу и всё ещё время Путин говорит. Я дохожу от Флоры до Ольшанского кладбища. Где-то рядом, когда я иду мимо Ольшанского кладбища, он произносит вот эту фразу о том, что «я принял решение о проведении специальной военной операции». Я в этот момент пишу в чат наш рабочий, что я помню, что я написал: «Всё, объявил». Это было, кажется, в 3:49 по Праге, 5:49 по Москве.

И в этот момент ещё совершенно непонятно, что дальше произойдёт. И мы приходим в офис, и все уже понимают, что сейчас что-то будет, но ещё ничего не происходит, кроме этого заявления Путина. Либо ещё ничего не происходило, либо новости до нас ещё доходят не сразу. И мы начинаем будить начальников, потому что понятно, что-то прямо сейчас произойдёт, и мы звоним вот так вот по цепочке всем. И, ну, даже в ту неделю не все верили. И не у всех был включён телефон на режиме звонка в этот момент. И мы кому-то дозваниваемся с первого раза, кому-то дозваниваемся с третьего, но мы звоним, говорим: «Путин объявил, сейчас что-то будет». Вот. И даже я помню, что первые звонки были: «Ну, типа, давайте посмотрим, что сейчас будет, и будем принимать решение, как работать».

Но проходит буквально 20 минут после того, как мы пришли в офис, и мы начинаем понимать, что ракеты летят на Киев, что падают ракеты в Киеве, что там какие-то «Грады» обстреливают Харьков, «Грады» обстреливают Мариуполь, и взрывы везде: везде по линии соприкосновения, и взрывы во всех приграничных городах. И в Киеве тоже уже они гремят. И вот я помню, что в тот момент было окончательно принято решение, что мы должны выходить в эфир прямо сейчас. Тогда уже делали звонки о том, что как в Киеве взрывы, надо идти в эфир.

Я помню, что все люди, которые нам, ну, телевидение — это вся командная работа, и кроме журналистов, которые говорят слова и как-то ищут эти кусочки интервью, чтобы дать их в эфир, есть ещё на телевидении всегда есть целая команда. Есть операторы, есть лайн-продюсеры. Я помню, как после там всех этих звонков всех собрали, и там я помню, как люди прибегают на работу. В 6:00 утра по Праге, в 8:00 по Москве мы смогли выйти в эфир. И я помню, что, по-моему, мы выходили, у нас было очень мало чего, потому что все писали о взрывах. Но вот эта история, когда люди, когда Telegram-каналы научились оперативно выкладывать фотографии ракетных ударов, взрывов, это всё произошло не в ту ночь. И в первые, не знаю, полтора часа мы рассказываем о том, что где-то что-то взрывается и где-то падают ракеты, скорее опираясь на телефонные звонки.

Сейчас на прямую связь с нами выходит житель Киева, адвокат Андрей Новок. Андрей, здравствуйте. Добрый день. Я объясню нашим зрителям, мы с Андреем договаривались о разговоре ещё накануне и, в общем-то, планировали обсуждать возможное введение чрезвычайного положения в Украине, но вот новости сейчас совершенно другие. Андрей, как вы встретили ваше утро? Правильно ли понимаю, что вас тоже разбудили звуки взрыва в Киеве.

— Ну, к счастью, меня разбудили звонки, эсэмэски в мессенджерах, а не звуки взрыва. В Киеве плюс-минус в том районе, где я живу, особо взрывов не было слышно, как мне так казалось, потому что я спал нормально. Но, допустим, буквально в 20 км от дома, где живёт мой отец за Киевом, они проснулись от очень мощного взрыва по военному аэродрому.

Это очень странный был день, когда ты абсолютно потрясён происходящим, когда ты не знаешь, как со своими эмоциями совладать того, что это происходит. Но ты должен в том числе в кадре держать лицо, и ты не можешь себе эмоции позволять перехлёстывающие. Хотя, конечно, говорить о том, что Путин объявил специальную военную операцию, в Киеве, Мариуполе, Харькове гремят взрывы, ты не можешь абсолютно безэмоционально. Поэтому, ну, вот я сейчас говорю об этом. Чуть-чуть у тебя тон голоса всё равно приподнимается. Это невозможно делать как будто бы иначе.

И вот, собственно, в 5:00 были взрывы, в 6:00 мы вышли в эфир. А дальше первый день войны, и все коллеги, собственно, даже прочитав новости, всё равно менеджмент здесь разработал план, по которому дальше мы должны идти в эфир, по-моему, ещё после того, как мы вышли, ещё 15 часов. И понятно, что людей не хватает. Ну, то есть это не наша обычная реальность. Я помню, что первые 3 часа я провёл в аппаратной на позиции шеф-редактора, потому что ведущий был из Украины. И потом ко мне кто-то из менеджеров подошёл и говорит: «А ты можешь сейчас пойти переодеться и сесть в эфир?» И потом я сел ещё на 3 часа в эфир. И это тоже вещь.

Наверное, у всех тогда был форс-мажор.

— Абсолютно у всех. И, конечно, нам было не так, как людям, которые были под бомбами, но я помню, что ты вот в эти вот 6 часов, 7 часов ты не вспоминаешь ни про еду, ни про воду.

И я помню, что когда я сел в студию, вот то, что я точно помню, мы включаем корреспондентов по телефону, корреспонденты в Киеве, которые тоже абсолютно ошарашены от того, что взрывы гремят в городе. А это люди, от которых наша программа выходила из Киева. Мы уехали из Киева, получается, за 12 дней до войны, потому что американская разведка знала, предупреждала и ждала чего-то подобного. Ну, и, собственно, мы помним новости. То есть Байден предупреждал Зеленского. Это всё, в принципе, было достаточно публично. И вот те люди, которых я видел буквально 10 дней до этого, 12 дней до этого в одном офисе в Киеве, они выходят в наш эфир, я уже нахожусь в Праге. И они абсолютно ошарашены тем, что происходит, тем, что гремят взрывы рядом с ними, ну, не знаю, в соседних кварталах. И я помню свою эмоцию.

В какой-то момент мне, то есть нет же плана этого эфира. Гости, которые подключаются, это гости, которые гостевые продюсеры вызванивают в режиме оперативном прямо сейчас. Я помню, в какой-то момент мне шеф-редактор говорит: «У тебя сейчас будет в эфире министр обороны Латвии». А я, естественно, до этого никогда не знал, как зовут министра обороны Латвии. Сейчас я знаю, что его зовут. Это уже бывший министр обороны к нынешнему моменту, его зовут Артис Пабрикс. Я говорю, я пытаюсь написать в чат, что, ну, напишите мне, как его зовут. Вот. Но, в принципе, понятно, министр обороны Латвии, я знаю, что у него спросить, конечно же. И я помню, что я задаю ему первый вопрос о том, что Россия ракетами сейчас атакует Украину по всей стране. Могли ли вы себе такое представить? И когда он начинает отвечать, я понимаю, что от того, что я этот вопрос вот даже просто так сформулировал, мне хочется зарыдать. И я, ну, это, я не знаю, учит ли этому, но ты как-то так себя, я помню, что я себя как-то так собрал, думаю, так не сейчас, о’кей, сейчас я не могу себе этого позволить. Ну, и ты вот, у меня в течение там этих трёх часов было несколько таких порывов — просто зарыдать, потому что осознать, что это происходит в реальности, это невозможно.

Есть ли в вашем окружении люди, которые поддержали войну?

— У меня, например, был лучший друг, который когда-то устроил меня на мою первую работу в Нижнем Новгороде. Мы учились с ним в одной школе, и он к тому моменту работал субкором телекомпании НТВ в Нижнем Новгороде. И я его ужасно ценил, хотя мы работали в совершенно разных местах, но это для меня как раз была такая площадка, когда я приезжал в Нижний Новгород, мы всегда встречались и говорили буквально там о журналистике, о взглядах на события. И у нас были очень тёплые разговоры, несмотря на то, что мы придерживались разных взглядов. И мне казалось, что там он меня слышит всегда, но он, его позиция мне вся казалась, вот как я её воспринимал, он себя как будто бы немного извинялся и говорил: «Ну, как бы ты же понимаешь, как бы…» Но мне казалось, что он меня слышит.

И когда началась полномасштабная война, он знал, что я был в Киеве, и он ничего не написал мне вообще несколько месяцев, хотя это был один из моих ближайших друзей. И в июле не выдержал уже я. И я скинул в июле ему песню, я не знаю, может быть, вы её слышали, песня Монатика. Это украинский артист. Он в первые месяцы войны записал песню, которая называется «Молчунам». Собственно, она была тем людям, она была о тех людях в России, которые проигнорировали то, что Путин напал на Украину. Она была на русском. И вот эту песню «Молчунам» я скинул своему лучшему другу тогда.

И в ответ я не ожидал. И я получил от него, то есть он буквально мне ответил: «А о каких это она молчунах? О тех, которые годами молчали о том, как бомбят Донбасс. О тех молчунах, которые годами закрывали глаза на то, как в Украине издеваются над русскоязычными. О тех молчунах, которые забыли, кто создал их страну».

Я был так потрясён этим. То есть у нас всегда были какие-то человечные разговоры. И тут человек в четырёх сообщениях повторяет мне просто вот строчка за строчкой, буквально всё то, что говорит российская пропаганда. Я был настолько в ярости, я, ну, я настолько этого не ожидал, я был настолько потрясён этим. Я говорю: «О’кей, про молчунов поговорили, но тебя не смутило, что я как бы мог быть в Киеве в момент, когда начали падать российские ракеты». На что он мне ответил: «Ну я знал, что ты уехал, как бы зачем тебе писать?»

Что изменилось в вашем восприятии войны за 3,5 года?

— Мне, наверное, жаль это говорить, но, к сожалению, для нас, мне кажется, и тех, кто в эмиграции, и для, мне кажется, вообще для всех, мы адаптировались, мы чуть привыкли, и мы стали чуть более толстокожими. Плюс, если говорить лично про меня, я стал буквально психологически защищаться. То есть я понимаю, что я работаю в новостях, и в первые месяцы войны ты не можешь, ты зажмуриваешь от ужаса глаза. Ты не можешь не читать это.

Особенно двадцать второй год был, ну, конечно же, самым самым болезненным, когда ты видишь, как ты видишь, как российская армия захватывает вот кусочек за кусочком Украину. Ты видишь, как, не знаю, я помню, я помню кадры, как украинцы перекрывают дорогу, которая идёт из Беларуси в сторону Киева. Я помню, как в Мелитополе, в Мариуполе, в Херсоне выходят люди на проукраинские митинги и пытаются буквально просто не дать проехать танкам, хотя у них в тот момент нет ничего, чтобы им как-то противостоять. Я помню, как люди перекрывают дорогу на атомную станцию в Энергодаре, просто пытаясь руками остановить танки и технику. И ты от этого в абсолютном ужасе.

Потом проходит несколько месяцев, и мы узнаём, что российские военные, которые побывали в Киевской области, убили там тысячи человек, и ты это видишь. Это всё совершенно ужасно. Это тебя потрясает каждый этот факт, который ты видишь. Я первый год войны помню по в основном фронтовым сводкам. В ближайшие дни Москва пытается взять Киев штурмом. Продолжаются обстрелы Харькова на севере Украины. Наступление на Сумы, а также на Мариуполь. Вражеские силы идут на город Мариуполь во всех направлениях. Они не стесняются наносить авиаудары по мирным нашим кварталам.

Я помню, как у нас выходят сюжеты из Драмтеатра , который ещё снимают украинские журналисты, где люди рассказывают, что там сделан запас еды, воды. То есть это в моей голове это прямо в хронику уложено. А после этого проходит несколько дней, и мы рассказываем, и от этого ты тоже зажмуриваешься от ужаса. Ты не можешь поверить, что ты это произносишь, что российские военные нанесли авиаудар по Драмтеатру в Мариуполе. То есть это буквально разница в несколько дней от одной картинки, которую ты рассказываешь в эфире, до совершенно другой, совершенно ошеломительно ужасной.

А ещё одну вещь, которую я очень хорошо помню. Все эти месяцы, первые месяцы войны, мы выводим в эфир украинцев, которые находятся в тех городах, которые либо уже оккупировала российская армия, либо вот она сейчас это делает. И в какой-то момент у нас в эфире по телефону девушка, имя которое мы, естественно, не называем, и она выходит в эфир по телефону. Кажется, она собирается выезжать из какого-то из оккупированных населённых пунктов или уже оккупированных в под Мариуполем.

И она как-то совершенно так в проброс в этом вот разговоре произносит, что да, люди выезжают, люди проходят фильтрацию, и меня оторопь берёт. Я говорю: «Простите, проходит что?» Она говорит: «Ну, фильтрацию. Там стоят российские военные, которые смотрят там у людей наколки, допрашивают». И я не могу поверить, что я это слышу. Потому что, ну, когда я слышу слово «фильтрация», я буквально первый раз это слышу в эфире. И я сразу вспоминаю концентрационные лагеря, фильтрационные лагеря фашистского времени. И это тоже потрясает абсолютно, потому что это происходит в реальности в 2022 году.

Что тебе когда-то эти слова придётся услышать в актуальном контексте. Не в контексте истории про холокост, а в контексте того, что сейчас происходит с людьми. Более того, это происходит не на другом конце планеты где-нибудь, не знаю, в каком-то месте, которое тебе совершенно недорого никаким образом. Это происходит в той стране, которую ты до этого объездил почти всю. Я был в Украине десятки раз до этого. И делают это твои сограждане.

И вот я помню первый год войны, я помню по заголовкам новостей, я совершенно не помню, например, что я ел в те времена. Я не помню, не знаю, там, покупал ли я тогда какую-то одежду. Я помню только вещи, буквально связанные только с войной. Я помню, как выезжают мои украинские друзья из Украины по-разному. Я помню, как мы эвакуируем собаку нашего шеф-редактора из Киева. Вот это вот такая логистика, это я помню. А дальше у меня какой-то, знаете, в памяти такой провал.

Я очухиваюсь уже из первой недели войны в момент, когда на фронте погиб мой первый знакомый из Украины. Это был май, и российские военные тогда захватывали Северодонецк и Лисичанск. Это Луганская область, которая сейчас захвачена почти полностью. И в какой-то момент я узнаю, что погиб, значит, парень, с которым мы когда-то были вместе в скаутских лагерях. Потому что я в России занимался скаутингом, и мы дружили, в том числе, с украинскими скаутами. И от этого у меня так много было друзей в Украине. И я узнаю, что он погиб от авиаудара по расположению ВСУ в Луганской области. И это выбило меня на 2 дня. И 2 дня, когда ты, ну, и так фон новостной очень плохой. И здесь буквально погибает первый твой знакомый со стороны Украины. И 2 дня я просто пролежал на кровати, не в силах встать. Вот. И вот после этого события как-то вот всё, что дальше происходило в жизни, я снова стал запоминать.

Вот первый год войны был ужасно болезненным. И если сейчас возвращаться к вашему вопросу, конечно, сейчас это не так воспринимается. Конечно, сейчас мы уже пережили столько ада, что каждый новый ад уже переносится как будто легче, но и защищаться как будто бы мы научились, но это не работает универсально. То есть, потом в российской тюрьме убили, например, Викторию Рощину, а мы тоже с ней были хорошо знакомы. И это тоже знакомство абсолютно журналистское. Мы встречались на судах, когда ещё в России сажали в тюрьму украинских моряков. Это был, кажется, девятнадцатый год. И у нас мы профессионально общались. То есть у нас какая-то профессиональная коммуникация происходила по работе время от времени. Вот. И вот опять же это событие уже прошлого года, я помню, что когда я прочитал новости о том, что Вика погибла и никто не знает, что именно с ней случилось. А потом ещё вышло несколько расследований о том, что её тело приехало в Украину кажется без каких-то органов. И тебя снова это уничтожает. И ты для того, чтобы в эфире об этом рассказывать, ты опять делаешь то же самое, что в первые дни войны. Ты: «Так, сейчас мы соберёмся, это прочитаем по суфлёру, потом подумаем про это, порефлексируем». Вот это происходит примерно так.

Вы журналист, через вас ежедневно проходят десятки новостей про войну. Как вы выносите это?

— В какой-то момент я понял, что надо перестать себя винить за то, что ты прочитываешь новости не сразу. То есть вот это состояние первого года войны, наверное, второго, когда ты про все ты, ну, ты не можешь отлипнуть от Telegram вот этих лент, независимо от того, в какой день, работаешь ты, не работаешь, выходные, утром, вечером.

Потому что я не воспринимаю Киев как чужой город. И когда в Киеве бомбёжки происходят ранним утром. Первое, что я делал в двадцать втором, двадцать третьем, двадцать четвёртом году, ты открываешь Telegram и смотришь, прилетело куда-то или нет. И, ну, собственно, у этого же есть абсолютно человеческий смысл, потому что ты читаешь эти заголовки и читаешь, не знаю, районы, где взрывается, и пишешь друзьям, которые живут рядом или в этих районах. Когда прилетают российские ракеты во Львов, ты также пишешь друзьям во Львове: «Типа, с вами всё в порядке?»

Но в какой-то момент я понял, что я не вывожу, и я установил для себя правило, что вот по выходным я эти новости читаю для того, чтобы знать, все ли мои друзья в безопасности, а по будням я читаю их только тогда, когда прихожу на работу, потому что иначе я не знаю, можно ли сказать, что я боюсь сойти с ума, но я не знаю, что произойдёт с моей головой, если я буду читать это постоянно. И я себя ужасно винил за это, за это своё решение. Но я стараюсь эту вину в себе немного убавить тем, что я думаю: «Блин, ну ты же всё равно расскажешь об этом в новостях. Это же, в общем, твоя работа и ты всё равно это сделаешь». То есть вот это моральное обязательство, которое я перед собой чувствую, в данном случае вливается в то, что ты расскажешь об этом в новостях.

Ну, и буквально ты стараешься просто меньше читать новостей, чуть-чуть меньше. Ну, и, конечно, я не знаю, психологическая защита — это смотреть что-то абсолютно не связанное с войной.

Когда я был студентом, одним из моих любимых писателей был Ремарк, потому что читать всю фронтовую литературу, там про Первую мировую войну, про Вторую, мне казалось очень важным для того, чтобы чувствовать себя живым, что ты читаешь Ремарка и ты понимаешь, какая эта жизнь может быть кошмарной, и ты от этого, ну, что ты узнаёшь о жизни. Так вот с двадцать второго года, ну, никакого Ремарка 100%. Никаких фильмов вообще о войнах. Причём, ну, там не только нынешней войне, но, естественно, и прошлых. Я опять же чувствую вот эту вину, что я как будто не досматриваю, а, ну, я, например, не смотрел фильм «20 дней в Мариуполе». Потому что мне кажется, что я просто не вынесу это ещё раз. И я спросил у некоторых своих друзей в Украине, они говорят: «Ничего, мы тоже не смотрели». Вот. И мне чуть-чуть в этот момент стало полегче.

У вас остались друзья в России, в родном городе. Как общаетесь с ними?

— Нет, но не потому, что мы совсем поругались, а потому, что все мои близкие друзья уехали. И это совершенно это для меня огромная радость, потому что то есть буквально весь мой близкий круг друзей, не связанных с работой, не связанных с профессиональной деятельностью, просто не смог этого выносить. И люди уехали из России в первые дни. Кто-то сейчас живёт в Грузии, кто-то сейчас живёт в Сербии, кто-то живёт в Германии. И некоторые из них ездили в Россию потом ещё пару раз, но поняли, что это для них становится опаснее. То есть с каждым новым визитом это становится всё опаснее и опаснее для них.

И это, если говорить о друзьях, которые не связаны с работой. Друзья, которые связаны с работой, все оказались тоже в эмиграции, потому что, ну, в профессиональной сфере, у меня есть друзья, которые, не знаю, работают на «Дожде», «Дождь» оказался в эмиграции, и вся профессиональная сфера, в общем-то, тоже практически все поуезжали.

Остались родственники, и то, что я вижу по некоторым из них, меня вызывает тоже очень болезненные чувства. Например, у меня есть двоюродный брат. Я понимаю, что он оказался во внутренней миграции. То, что происходит с людьми в России, меня ужасно и расстраивает, и я ужасно боюсь за них. Но при этом я готов понимать, почему они так реагируют.

Но история, вот, например, про брата заключается в том, что он всю свою юность и до сих пор был поклонником Михаила Козырева, телеведущего «Дождя», который когда-то, ну, собственно, это, я сейчас не для российской части аудитории расскажу, Михаил Козырев, известный очень в России радиоведущий, когда-то радиопродюсер, который сделал популярными огромное количество тех рок-музыкантов, которых мы все знаем, потому что он был одним из основателей «Нашего радио». Он ставил в эфир вот всю ту рок-музыку, которая потом выстреливала. И вот мой брат, он слушал «Наше радио», как и я рос на этой музыке. А и Козырев был для него абсолютным кумиром. И когда я работал на «Дожде» вместе с Козыревым, он меня попросил, он говорит: «Слушай, там у него есть трёхтомник, который называется „Мой рок-н-ролл“, книжки. А ты можешь мне их подарить?» Я говорю: «Блин, конечно, могу». Я не знал, где их купить. Я тогда две нашёл на «Авито» в Москве, просто купив где-то с рук. И одну нашёл в каком-то книжном магазине. Я, собственно, на «Дожде» подошёл к Козыреву. Он поставил на них эти свои подписи. Я их подарил брату.

И сейчас уже в какие-то вот последние там годы, уже вот во время полномасштабной войны Козырев же сейчас снимает фильмы о том, как рок-музыканты в России, в Украине, как они, собственно, были тоже перепаханы этой войной, как они уехали, как музыканты в Украине пытались после аннексии Крыма как-то склеить и построить мосты культурные с россиянами. Как как бы другая сторона вот той рок-музыки поддержала наоборот Путина и стала работать на Кремль и так далее. И один из таких фильмов я послал брату, и он ответил мне: «Не надо мне такое присылать».

Я спросил: «Типа почему? Что-то не так с Козыревым. Ты что-то сейчас про него по-другому думаешь?» Он говорит: «Нет, с Козыревым всё нормально, но типа не присылай мне больше такое». Я спросил ещё раз: «Типа объясни, ну как бы ты же так, как бы он тебе так нравился, и там книжки я тебе его дарил». Он говорит: «С Козыревым всё в порядке и за книжку тебе огромное спасибо. Но такое ты мне больше не присылай».

Я просто понимаю, что произошло. «Дождь» — это тоже нежелательная в России организация. И люди вынуждены делать так, чтобы всё живое и настоящее оно, если они хотят быть в безопасности, чтобы оно в их жизнь не проникало. И это ужасно страшно. И мне ужасно, мне ужасно жаль, что люди вынуждены там это проживать.

Есть ли в вашем ближнем кругу люди, которые смотрят на вас как на предателя?

— Такими были одноклассники, потому что вот я говорил про двадцать второй год, и когда я был в я был абсолютно оглушён, я был в ярости от того, что кто-то может это поддерживать и оправдывать, потому что, ну, мне казалось, что вот эта фраза, то есть, эта фраза, которую мы все знаем, «не всё так однозначно», которая существовала ещё до 24 февраля. Мне казалось, что эта фраза 24 февраля должна была перестать существовать. Потому что когда ракеты российские летят на мирные, спящие украинские города, всё становится очень однозначно. Это нельзя, на мой взгляд, по-другому трактовать. У этого есть только одна оценка, как будто бы.

Но оказалось, что для многих людей это не так. Оказалось, что всё по-прежнему для них неоднозначно. И, собственно, когда в абсолютно потрясённом состоянии я, например, постил в Instagram какие-то фотографии разрушенных украинских городов российскими ракетами, ко мне в комментарии и в сообщениях, конечно, приходили мои одноклассники, которые писали: «Ну ты не понимаешь, ну они же первые, они же могли на нас напасть». Мне писали, и разговоры с этими одноклассниками не были вежливыми.

Ну, и, соответственно, это эскалировалось, и кто-то мне писал, что типа был один одноклассник, который прямо мне писал: «Когда приедешь, я тебя найду». А кто-то прямо называл предателем, да, такое было.

И, собственно, ещё, в более вежливой форме это выразилось в том, что тоже история, которую я хотел рассказать. Когда-то моя фотография висела на сайте я закончил филфак Нижегородского университета, и на сайте была страничка с выпускниками, ну, которых факультет счёл достаточно известными, чтобы повесить. И там достаточно удивительное было соседство, потому что там висели раньше в соседстве фотографии моя, Захара Прилепина и Сергея Новикова, который, как мы недавно узнали из расследования «Медузы», сейчас прямо занимается цензурой в администрации президента России. Вот.

Ну, и собственно, я как бы в, когда там через несколько месяцев после начала полномасштабной войны я, в общем, вспомнив про эту страничку, подумал, что, наверное, моей фотографии там недолго осталось висеть. Ну, и через какое-то время я зашёл, действительно проверил. По-моему, в конце двадцать третьего года я увидел действительно, что меня на этой страничке больше нет. Я написал преподавательнице, которая когда-то у меня спрашивала фотографию и просила написать несколько слов для этой странички. Я написал: «Наталья Олеговна, здравствуйте. Я заметил, что я как бы пропал. Надеюсь, что вы с вами всё в порядке и там на вас не сильно давят». Она написала: «Да, Алексей, спасибо большое. Ну вы же понимаете, как бы нынешняя ваша работа на сайте государственного вуза вы не можете висеть». Я написал: «Да, конечно, но мне очень приятно, что вы следите за моей деятельностью». Она написала: «Безусловно, следим». Вот. И то есть это был вежливый какой-то разговор такой. Но, собственно, Прилепин и Новик по-прежнему на месте.

Что для вас самое трудное в эмиграции?

— Я уехал из России в начале двадцать первого года. Как я говорил, нас увозили, потому что Радио Свобода больше не могло существовать в России. Увезли в Киев. Я переезжал в Киев, настроившись на то, что о’кей, мы больше не можем жить в России. А жить в Украине классно — думал я. И так было на самом деле.

Я помню, что когда я только прилетел в первые 2 недели, я не мог, я не видел полицейских в Украине, они не бросались в глаза после Москвы. И я помню, что через 2 недели в Киеве я иду в Киеве по улице и говорю по телефону с мамой. Я говорю: «Слушай, ты знаешь, я ни разу не видел здесь полицейских». И в этот момент я вижу полицейского, и он приехал зафиксировать ДТП. Вот. И в Украине у меня абсолютно исчезли страхи, которыми мы были наполнены в России, особенно в двадцать первом году, когда перед большими митингами, так как мы эти митинги показывали в эфире и так как я на них работал, я перед этими митингами не ночевал дома, потому что я опасался, что придёт полиция задерживать, чтобы, не знаю, сорвать наш эфир, что угодно. Эти страхи были сильные. И когда я оказался в Украине, естественно, мне задышалось гораздо легче, чем это было в России.

Но я не мог отделаться от, естественно, в Москве. Когда я жил в Москве, я очень любил эти годы. И на Новый год я полетел в Россию, на Новый год с двадцать первого на двадцать второй. И прилетев в Москву, я был в абсолютном счастье 2 дня. Потому что ты приезжаешь, всё, всё знакомое, всё, к чему ты так привык и супеудобный там, не знаю, московский транспорт. Сейчас про это смешно говорить. Но мне стало не по себе через 3 дня, потому что я снова увидел я снова увидел все эти ряды ОМОНа, и всю эту полицию, которая не покидает центр. И абсолютный катарсис у меня случился, когда я шёл мимо синагоги в районе Китай-города, а там именно там стояли автозаки. Я подумал, что что-то не так с этой страной.

И когда я вернулся в Киев после Нового года, я подумал, что я, наверное, уже теперь долго не поеду в Россию. Но через ещё там полтора месяца началась полномасштабная война.

Вопрос был про иммиграцию. Только в двадцать четвёртом году я стал понимать, как меня перепахали все эти вот события, которые с нами произошли. Одна миграция, потом отъезд из Киева экстренно с двумя чемоданами в Прагу. И начало полномасштабной войны. Я ощущал, что мы делаем очень важную работу, рассказывая людям о том, что происходит прямо сейчас, правду. И нас смотрело огромное количество людей. То есть каждый эфир наш набирал в там первые, не знаю, несколько месяцев войны. Каждый эфир — это там от 500.000 до 4 [миллионов]. Ты понимаешь прекрасно, что ты доносишь реальность до огромного количества людей. И ты очень увлечён этой работой, несмотря на то, что она что ты рассказываешь о чудовищных вещах, и ты хочешь это это рассказывать, и тебе, в общем, совершенно нет дела до своей собственной жизни в этот момент. Ты, ну, то есть буквально всё, всё, что происходит в твоей жизни, оно всё как будто на втором плане, потому что ты, во-первых, ты думаешь, что это продлится недолго. Война не может продлиться долго в твоей голове, и ты вкладываешь много для того, чтобы рассказывать об этом, своего собственного личного времени.

И только в вот в двадцать четвёртом году до меня стало доходить, что вообще-то я как-то так неожиданно для себя понял, что там, не знаю, все там какие-то, что я там типа не строю планов на будущее, например. И что вообще-то это и что вообще-то это не очень нормально. То есть ты всё равно должен как-то, ну, не знаю, жить свою жизнь тоже.

И вот в этот момент в двадцать четвёртом году, я только осознал, что все мои близкие и друзья, которые очень важны, что все они в разных местах. И не знаю, там мой социальный круг в Праге на самом деле сильно ограничен коллегами. А, и я понял, что надо как-то вот к этой миграции уже начинать адаптироваться. До меня это дошло только через пару лет этой вынужденной миграции, потому что те события, которые с нами происходили, они не позволяли про это думать.

И вот, наверное, это сейчас как бы главная такая тяжёлая вещь, что вот осознав это, ты понимаешь, что родственники в России, ты не можешь туда поехать их увидеть, что ты должен как-то начинать перестраивать свою жизнь так, чтобы это снова стало возможным. И в данном случае как бы, ну, это всё сводится к тому, что ты начинаешь думать: «О’кей, так, а как можно увезти родственников в какую-то другую страну, чтобы иметь возможность к ним летать?» И вот только вот в этот момент ты начинаешь это пытаться придумывать. И, в общем, в этот момент осознаёшь, что твоя жизнь, которая ну в моём случае была до двадцать первого года, плюс-минус понятной. Она на самом деле закончилась, и ты должен всё заново пересобирать.

Чего боитесь?

— Я думаю, что самый большой страх прямо сейчас в моменте, — это страх того, что мы опять всё недооценили. Никто не верил в то, что российская армия может напасть на Украину. Это было чем-то, что, не знаю, что выглядит как политические игры, что выглядит как какой-то бряцание мускулами или оружием, но никто не мог в это поверить. И сейчас опять же мы видим кучу свидетельств того, что как будто бы российские планы не ограничиваются только Украиной. Мы ничего не можем говорить точно, но мы видим беспилотники, которые летают над странами Европы, туда залетают российские самолёты периодически. И сейчас это из момента тоже выглядит как что-то как будто бы не сильно серьёзное. Наверное, главный страх сейчас в том, что мы могли ошибаться вот на эту тему, и что войны может стать ещё больше, и она снова всех нас перепашет.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю, чтобы война закончилась. Мне кажется, все мои мечты устремлены только в Украину. Мне кажется, что эта страна так настрадалась, и мне так хочется, чтобы война закончилась, и в Украине настала нормальная жизнь, чтобы люди там снова начали думать о будущем, а не о том, как укрыться от ракеты, чтобы дети не ходили там в бомбоубежище каждые несколько часов, чтобы Россия, наконец, от Украины отстала.