Максим Кондратьев: «В лагере ты существо без прав»

Максим Кондратьев, активист, основатель правозащитного проекта «Автозак LIVE», который освещал протесты и нарушение прав человека в России,  помогал россиянам,  преследуемым из-за их политических взглядов.

Максим уехал из России в 2022 году, после начала полномасштабной войны в Украине, и запросил политическое убежище в Нидерландах.

Долгое время жил в лагере для беженцев, а после получил ВНЖ. Сейчас активист занимается помощью украинцам, задержанным в России.

Расскажите о себе.

— Я Максим, занимаюсь правозащитой, иногда пишу тексты. Вот сейчас помогаю военнопленным украинским в России.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Она её максимально перестроила, насколько это возможно. Пришлось начинать новую жизнь, если можно так сказать. Вот. Ну, я был вынужден сменить не то чтобы город, а страну и просто заново привыкать к новому обществу, заново жить.

Как вы проявляли свою гражданскую позицию в России?

— Ну, мы делали проект «Автозак Live», который рассказывал о протестах как раз. Ну, я считаю, что это проявление моей гражданской позиции — помогал задержанным, собственно, сам участвовал в протестных акциях. Какой-то вклад делал в развитие гражданского общества. Пусть это прозвучит, наверное, как-то громко.

Расскажите, как появился проект Автозак Live и почему он закрылся?

— Проект мы создали в 2019 году после, ну, в процессе протестов в поддержку Ивана Голунова. Ну, изначально это вообще не задумывалось как какой-то большой проект. Просто мы решили делать онлайн из митингов, из отделов. Вот. А потом так получилось, что мы начали делать и репортажи изнутри — из автозаков.

Есть там нет. Я вам ещё раз говорю, откройте заметки кто-нибудь и впишите туда фамилию, имя, отчество. Все свои по кругу передайте, мы им отправим одним сообщением. Я юрист.

Оправдывали название и впоследствии уже, уже после начала войны стали заниматься такой серьёзной правозащитной деятельностью, как мне кажется, стали помогать обвиняемым по уголовным делам. Эти дела были связаны с терроризмом, с поджогами военкоматов, с диверсиями. Вот мы помогали тем, кого обвиняют в этих тяжких статьях. Ну, мы находили адвокатов, то есть помогали им с защитой в судах, помогали какой-то гуманитарной помощью родственникам, им самим непосредственно.

Ну что считать результатом? Вот у нас уже после закрытия, вот сейчас выносят приговоры подзащитным. Ну вот запросили, если я не ошибаюсь, 23 года, дали 16. Это можно считать помощью? Ну вот я тоже так думаю, да. Закрылся наш проект в конце двадцать пятого года. Ну, просто банально, потому что не было денег, сил, какой-то энергии, чтобы продолжать заниматься этим. А так как это никакого дохода не приносило, а, ну, мы действовали чисто на энтузиазме по большей части. Энтузиазм закончился, деньги тоже. Вот поэтому мы закрыли проект.

Когда и почему вы уехали из России?

— Ну, я уехал в марте двадцать второго года. Ну почему, мне кажется, вопрос странный, да, в каком-то смысле. Ну потому что началась война, появился риск, реальный риск уголовного преследования. Скажу так, когда была перспектива сесть на 4 года, это, наверное, было не так страшно.

Когда появилась перспектива сесть на 8 лет, ну, это уже, ну, лично для меня какой-то порог, который я не готов был… через который я не готов был переступать. Вот поэтому собрал вещи, положил туда кроссовки, очень много футболок, 13—12, и всё. Вот за 3 часа до вылета купил билет на самолёт и улетел.

Как вы оказались в Нидерландах?

— Я запросил убежище, прилетел на самолёте вот из Армении. И с тех пор вот я живу там, мне дали вид на жительство, защиту. Нидерланды я не выбирал, оно на самом деле получилось само по себе. Это был единственный возможный вариант как бы двигаться куда-то дальше с какими-то понятными перспективами. Пришлось лететь туда. Я ни о чём не жалею. Очень люблю эту страну. Считаю её на данный момент уже своим домом, несмотря на то, что хочу вернуться в Россию.

Что происходило в лагере для беженцев?

— Наверное, для тех, кто жил в регионах… Я жил в регионах России. Там очень много общаг таких вот старых, с одним коридором, где комнатки по бокам, с общей кухни, с общим туалетом. Вот примерно так. Ну только с людьми, которые не говорят на твоём языке в стране, в которой ты сам не можешь говорить на языке — ну, может, на английском, но в целом… ну, то есть ты чужак. Это, ну, тоже какой-то эффект производит. Вот. И, ну, я жил там что-то в районе двух лет. А это сложно, но как бы с учётом… по сравнению с российским СИЗО, ну, наверное, это лучше.

Убийства, самоубийства, кражи, какие-то праздники. Ну, то есть у меня там сосед через комнату жил, повесился один русскоязычный, а там, не знаю, стабильно раз в два месяца какие-то портреты со свечками выставляли, что то ли кого-то убили, то ли кто-то самоубился. Вот. Ну а так люди просто живут, ждут непонятно чего. И пока ты там живёшь, у тебя просто бесконечное ожидание. Просто ожидание непонятно чего. Вроде ты понимаешь, что ты ждёшь, вроде ты понимаешь, что это вот-вот должно произойти, но это никак не происходит, не происходит. И ты живёшь и просто замыкаешься в себе.

Пока ты живёшь в этом учреждении, ты можешь выходить. Ну то есть это не тюрьма, это именно что общежитие. То есть ты можешь выходить, ты можешь перемещаться, ты обязан отмечаться, что тоже, на мой взгляд, ну, достаточно странно. Ты можешь ездить, вот главное — не теряться из виду. Ну, соблюдать закон, что не все там делали.

Какой у вас сейчас юридический статус? Как прошла легализация?

— Вообще, в Европе разная система. А в Нидерландах конкретно после того, как ты получаешь убежище, ты имеешь право претендовать на социальное жильё. То есть тебе сдают в аренду квартиру, ну, так же, как и местным сдают. Вот. И ты в ней живёшь с бессрочным контрактом и начинаешь проходить курсы интеграции, то есть учить язык, общество, там, рынки труда и вот всё, что с этим связано.

Ну, день не приходит, потому что дней очень много, и они никак не приходят. А тебе приходит письмо, что тебе назначено интервью для начала. Ну, то есть сначала рассматривают кейс, рассматривают вообще как бы возможность твою остаться в стране. Реально ли тебе угрожает опасность? Она для как бы граждан разных стран разная. Если есть страны, где на общих основаниях тебе выдают убежище, просто потому что ты бежишь, например, от войны… У россиян такого нет, а там смотрят на персональный кейс, и тебе нужно доказать самому, что у тебя есть факт преследования.

А это может длиться, не знаю, там, три интервью, это называется, то есть три встречи с представителями миграционной службы. Вот. И эти встречи длятся там по 8 часов, по 10 часов. И на протяжении этих встреч тебе задают вопросы, иногда одни и те же по кругу. Вот ты отвечаешь, ну и всё, тебя отправляют ждать, потом присылают «письмо счастья», ты едешь, получаешь карточку и начинаешь ждать жильё.

Ну, даже не жильё, а муниципалитет, в который тебя определят. Ты заранее этого не знаешь, выбрать ничего не можешь. Ну вот куда тебе скажут, туда ты и едешь. Когда тебя определяют в муниципалитет, он тебя принимает, тебе оттуда приходит письмо, что мы как бы приглашаем вас на просмотр квартиры, там, не знаю, на следующей неделе — всё. И ты едешь, смотришь жильё, и потом у тебя есть две недели. Ну, «смотришь» — это не в смысле, что ты выбираешь, это тебя как пригласили, показали, ты подписал договор, и у тебя есть две недели, чтобы туда переехать. Всё, ты полноценный член общества. Ну, дальше ты можешь работать и проходить интеграционные курсы. Ну, то есть ты дальше становишься, ну, типа, полноценным членом общества. А пока ты живёшь в лагере, ты просто существо бесправное абсолютно. То есть тебя не существует вообще ни для налоговой, ни для государства. Ну, ты просто есть, но кто ты — не совсем понятно.

Как вы помогаете украинским военнопленным?

— Я непосредственно с родственниками не общаюсь. У меня были функции, ну, осинта, то есть поиска местоположения их, вот, ну, и разработки инфраструктуры для помощи, то есть чтобы это более эффективно было. Вот просто паллиативная помощь, то есть там, не знаю, от передачки сделать до письмо отправить, адвоката найти, не знаю, найти местоположение, подсказать родственнику что-то, ну, вот в таком роде.

Ну, то есть по факту всем тем, чем мы занимались, помогая политзаключённым, ну почти то же самое мы делаем для военнопленных, потому что на самом деле по большей части там отличий нет. И особенно если их осудили, то есть они такие же осуждённые, просто граждане как бы Украины. Ну, единственное, да, что у них сроки, конечно, наверное, большие, но уже в 2026 году, я думаю, они выровняли себя.

Ну, искать военнопленных — это вообще отдельный квест. Потому что их местоположение… там даже проблема не найти военнопленного, а проблема понять вообще, жив ли он, военнопленный ли он. И да, действительно, есть, ну, много родственников, которые там несколько лет уже… ну, вот сколько война идёт, там человек пропал, не знаю, в двадцать втором — двадцать третьем году, они до сих пор найти его не могут. То есть, ну, всем уже как бы понятно, что, вероятно, он уже попал в плен. Вот это, наверное, самое сложное в коммуникации. Но я коммуникацией не занимаюсь. Нет, моя задача — искать их. Вот. Ну, на данный момент это скорее больше уже про поддержку тех, про кого мы знаем, где они находятся. Вот. Ну, несмотря на это, мы как бы ищем их и находим некоторых. Вот. Но там основная часть вообще запросов — это как раз непосредственно помощь там с переписками. Ну, потому что элементарно не оплатишь там письмо, чтобы отправить в колонию. Вот там, не знаю, перевод денег и так далее.

Почему многие россияне спокойно приняли войну? Это пропаганда или страх?

— Я не согласен с тем, что не было митингов, что россияне это пассивно как-то восприняли. Обычно, как мне кажется, те люди, которые обвиняют россиян в том, что они пассивны — это люди, как мы, которые живут за пределами России, вот, и которым очень легко выражать свою позицию. Когда ты живёшь в стране, где у тебя за ценники дают срок как за терроризм в какой-нибудь европейской стране, это не значит, что люди стали резко все за, если никто ничего не говорит.

Мне кажется, просто люди, ну, боятся, опасаются. Ну, и протестные акции всё-таки были в самом начале. Я это очень хорошо помню. И тогда казалось, что, ну, не только какая-то небольшая группа против этой войны. С учётом шока в первый день я отчётливо помню, что в Москве вышло очень много людей, несмотря на жестокость полиции, несмотря на какие-то угрозы, которые в тот же день посыпались. В Москве вышло очень много людей. На похороны Алексея Навального пришли люди, ну, мне кажется, с антивоенными взглядами, и там тоже были лозунги. И, ну, в каких-то таких моментах проявляется антивоенный протест. Вот. Но говорить, что россияне приняли эту войну, ну, мне кажется, это не совсем корректно.

Какие сценарии завершения войны вы видите?

— Честно, у меня усталость от этой войны, ну, настолько каких-то огромных масштабов достигло. Не только у меня, я думаю. Кажется, ну, раньше, давайте так скажу, раньше мне казалось, что вот завершение, вот оно, вот оно, я всем ходил рассказывать: «Сейчас, вот сейчас будет, вот сейчас будет», а сейчас я его просто не вижу. Ну, к сожалению, для меня какие-то новости проходят фоном. Хотя иногда я открываю и ужасаюсь, что-то в очередной раз происходит. Завершение этой войны я не вижу. Хотелось бы, хочу увидеть, но я не понимаю, как это должно произойти.

Я думаю, что со смертью Путина закончилась бы не только война, но и репрессивная история. Ну или хотя бы чуть ослабла. Ну только по естественным причинам, если он помрёт. Про госпереворот Шойгу… Когда мы читаем, стоит не забывать про предупреждения иностранной разведки о начале войны. Вот. И было бы хорошо, наверное, если бы произошёл этот военный переворот. Вот. Но я думаю, что это маловероятно.

Зачем Путину эта война?

— Я из тех людей, наверное, которые разделяют очень непопулярное мнение, хотя, может, и популярное, что этот человек действительно себя каким-то властелином мира возомнил, что он может, значит… что, ну, у него в голове… это только в его голове, значит, есть какая-то Россия такая, которую нужно воссоединить, а значит, восстановить какую-то справедливость, которая есть тоже только в его голове. Ну вот во все эти речи, что, значит, вот ему это выгодно, чтобы у власти оставаться… Но мне кажется, это ну не совсем так. Точнее, совсем не так.

Наверное, то, что война влияет на продолжительность, на рейтинг даже, наверное, Путина и продолжительность дней, которые он остаётся у власти, это, наверное, следствие, но, на мой взгляд, это не причина. К сожалению, в нашем мире извращенцы живут. Вот Владимир Путин, на мой взгляд, один из них. Вот просто этот извращенец каким-то образом дорвался до власти вот и своими извращёнными фантазиями мучает несколько десятков миллионов человек.

Вам не кажется, что мир стоит на пороге глобальной катастрофы?

— Ну, что считается глобальной катастрофой? Вот, мне кажется, в середине прошлого века люди так же рассуждали, наверное. Не знаю, там, в начале прошлого века, ну, наверное, люди так же рассуждали. Просто, на мой взгляд, сейчас это более цифровизировано. Мы об этом каждое утро можем открыть новости, почитать. Вот поэтому это всё ближе. Вот мы просто это всё видим, а войны, какие-то события, они всегда происходили.

Вот. Ну, и плюс это, конечно же, касается нас, от нашего имени это делается. Ну и сложно это не замечать. Но оно не просто от нашего имени делается, оно делается по отношению к соседям, с которыми у нас у всех есть связи. В общем, отвечая на вопрос, мне кажется, всегда такое было. Вот просто сейчас мы это стали лучше замечать.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь не свободы и для себя, и для всех остальных. А, нет, слишком пафосно на самом деле. Да. Я боюсь лишиться свободы. Боюсь, что свобода может исчезнуть.

Что даёт надежду?

— Мне кажется, надежда — это про какую-то мотивацию. Ну, то есть, что ты что-то делаешь, потому что ты надеешься на что-то. Мой самый большой мотиватор — это злость на плохих людей. Мне даёт надежду, наверное, мысль, что мы что-то можем изменить, мысль, что я когда-то смогу вернуться обратно и жить в стране, в которой я родился, которую я люблю и которую я хочу изменить, как мне кажется, в лучшую сторону.