Рита Логинова: «Я орала, когда узнала, что брат ушел на войну»

Рита Логинова — журналистка и активистка. Родилась и долгое время работала в Новосибирске, сотрудничала с независимыми российскими медиа: «Тайгой.инфо», «Вёрсткой», «Медузой». Среди главных тем её работы — ВИЧ, наркозависимость, российские тюрьмы и ксенофобия.

После эмиграции живёт в Праге. Сейчас — шеф-редакторка журнала «Гласная» и авторка подкаста «Одни плюсы».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Рита Логинова. Я журналистка. Я из Новосибирска. Я родилась в Сибири в восемьдесят восьмом году и до последнего времени жила в Новосибирске и выросла тоже там. Как журналистка работала в Тайге.инфо, в Таких делах, в Вёрстке, писала для Медиазоны. А ещё я делала свой подкаст, он тесно связан с одной из главных тем моей журналистики — с ВИЧ-инфекцией. Подкаст называется «Одни плюсы». И там я много тоже рассказываю о том, как борется или не очень борется с эпидемией ВИЧ в России, но не только. Это такая моя страшная страсть к этой теме.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Размазала. Ну я уехала в первую очередь, конечно, из России, чего я не собиралась делать, потому что моей какой-то центральной идентичностью была журналистка из Сибири, которая чего-то понимает в том регионе, где живёт, прежде всего в социальной ситуации. Помимо ВИЧ я довольно много писала о том, как устроена система поддержки детей, оставшихся без попечения родителей, о том, как устроена паллиативная помощь неизлечимо больным людям с жёстким болевым синдромом. Я много писала о том, как в тюрьмах сидят наши люди, а с каким адом сталкиваются потребители наркотиков, хронически больные люди тоже. Это был большой пул моих интересов. И я, честно говоря, была уверена, что я так до конца жизни и проработаю в этом поле. Потому что там работа навалом всегда, но там есть что рассказать. Люди сталкиваются с таким трешем, с такой несправедливостью в отношении себя, находясь в какой-то жуткой жизненной и социальной ситуации, что писать — не переписать.

Но после двадцать четвёртого, соответственно, добавились темы войны с Украиной. Я помню один из последних репортажей, которые я делала из Новосибирска, — это была поездка в Тогучин под Новосибирском. Есть такой населённый пункт, там есть колония, и туда приезжал Пригожин вербовать мальчиков. И туда же поехали, что было удивительно, на самом деле, потому что уже не очень много какого-то протеста, который можно было бы мыслить, оставалось. Довольно быстро в эту колонию поехали куча родственниц, жён, матерей, каких-то ещё людей, близких заключённых, чтобы отговорить их вербоваться и ехать с Пригожином заниматься тем, чем занимаются ВС РФ.

И это было поразительно — видеть, что люди так готовы в целом биться за своих родственников, приезжать огромной толпой в колонию. Конечно, там не было какого-то давления в администрацию колонии, чтобы это закончилось столкновением с охраной, или ментов тоже не вызвали. Но само по себе наблюдать это в Новосибирске своими глазами, как женщины падали в обморок, когда узнавали, что всё-таки тот человек, за которого они тут приехали и трясутся, подписал контракт с Пригожиным, как там их откачивали, сколько слёз было. Я считаю, что это, конечно, очень большая удача для журналиста — такие вещи видеть своими глазами и описывать.

И поскольку я не собиралась в связи с началом войны как-то переставать заниматься тем, чем я занимаюсь, а это всё больше и больше шло в разрез с тем, что государство делало, на чём настаивало, пришлось уехать. У меня нет ни уголовки, я даже не иноагент ещё. Хотя все, наверное, издания, с которыми я поработала, с теми или иными лейблами существуют. Меня пока проносит, слава богу. Но это же как русская рулетка. А у меня двое детей. Я бы не очень хотела им участи расти без матери. Старшему 15, младшему семь. Они сейчас здесь со мной. Я уехала в Чехию, в Прагу и здесь последние 3 года вместе с ними живу. Пытаюсь наладить какую-то такую жизнь, чтобы у них было больше перспектив пожить в таком обществе, как здесь, хоть сравнить вообще с домом, остаться живыми, выбрать какое-то будущее, несвязанное с милитаризмом. Я надеюсь, что здесь у них больше возможностей на это.

А я могу продолжать заниматься журналистикой удалённо во многом, потому что как ещё, но мне кажется, что моя роль в этом смысле — поиска новых тем, связи с авторами в регионах, просто любопытство к тому, что там у нас происходит — это важно. Я тут в относительной безопасности могу это как-то менеджерить. Ещё, кстати, не думаю, что я совсем оторвалась от корней. У нас часто пытаются как-то уколоть, что мы понимаем, уехавшие. Мне кажется, это прямо булшит, потому что мы с теми журналистами, которые остались внутри, с которыми мы сотрудничаем, а я прежде всего сейчас имею в виду издание «Гласная», где я шеф-редакторка, мы делаем одно дело. Просто поддерживаем, как можем, так и живу потихоньку.

На войне пропал без вести ваш младший брат Максим. Для тех, кто ещё не послушал ваш подкаст про эту трагедию, расскажите, как это произошло.

— У меня два брата, все мы в Новосибирске росли и выросли. Я старшая сестра среди них. А средний мой, он вообще-то моложе меня всего на полтора года. Мне 38. Ему было, соответственно, на полтора года меньше. Обычный чел, я бы, если бы про него рассказывала кому-то, так по-приятельски сказала бы, что гопник с района, но добрый, какой-то непутёвый, бедовый. Что серьёзно сформировало жизнь и личность моего брата — это зависимость наркотическая. Он в связи с тем, что употреблял, не раз попадался полиции, а его ни разу не посадили, как-то удавалось отбрехаться.

И в те моменты, когда у него наступали какие-то проблемы с законом, было возможно, я думала, что помимо моих каких-то усилий сестринских, чтобы помочь ему с адвокатом, с кем-то ещё, я думала всегда, что сейчас мы общаемся и самое время ему вообще рассказать, что есть возможности для реабилитации. От зависимости есть какие-то возможности, способы взять это под контроль. Есть такие способы, и группы анонимных наркоманов есть, можно их посещать. Есть какие-то ещё сообщества, где могут какую-то медико-социальную помощь оказать. А у меня, как у журналистки, которая этим занималась в Новосибирске и знала, условно говоря, людей, мне кажется, было чуть больше информации как минимум об этом, чтобы её предоставлять.

Проблема с зависимостью в том, чтобы что-то с ней сделать, человек должен всё-таки сам, его желание первично, и у него этого желания не сразу возникло. Он, в принципе, довольно долго отрицал, что у него проблемы с наркотиками. Ну и, видимо, в какой-то очередной момент, когда он пошёл приобретать, его хлопнули опять же с весом, предложили, насколько мне передавала его девушка, такой несложный выбор: либо сесть, либо подписать контракт. Это тоже очень распространённая практика, как мы знаем. Людей пылесосят буквально, тех, которые попали по тем или иным причинам во внимание полиции, предлагают сразу, не дожидаясь суда. Что ждать-то? Как бы там заодно все свои проблемы решишь.

И поскольку у меня не было возможности напрямую это обсудить с братом, но именно эту ситуацию правовую он отказывался про это вообще говорить. Он просто в какой-то момент сообщил мне и маме, что он едет на СВО, и уехал. Почему едет? Зачем? Все попытки выяснить упирались в его ответ: «Это моё решение. Я мужик, я так решил». Ну и он вышел на первое боевое задание и не вернулся с него в прошлом году уже получается, это случилось летом прошлого года. Без вести пропавший с тех пор, хотя вроде уже как-то в части начали движение в сторону того, чтобы признать его погибшим.

Я с этой историей не нашла другого способа, как справиться, кроме как сделать из этого контент, рассказать её. И я сделала подкаст, новый сезон подкаста «Одни плюсы» про братца отчасти. Отчасти даже больше, чем наполовину, про то, какие явления, события, тенденции в жизни России, в том числе, привели моего братца и, я думаю, многие тысячи других таких же людей на войну. Помимо того, что это было его совершенно дурацкое решение, и он встретился с последствиями довольно быстро этого решения, и мы все. Помимо того, что я страшно негодую, что он вообще как-то решил использовать этот шанс пойти воевать против Украины, чтобы избежать уголовного наказания, а мог бы сидеть спокойно.

Помимо того, что я понимаю, что его собственный выбор тоже весом, но не могу, как журналистка, которая последние 15 лет пишет много про наркополитику в связи с этим, не могу оставить своего, наверное, уже погибшего брата один на один с этой ответственностью. Наркофобное государство, которое вообще не стремилось ни в какой степени обратить внимание на большую когорту людей, употребляющих наркотики, никак иначе, как на преступников, которых нужно изолировать. Желательно, чтобы их просто не было и на земле, и в стране. А это, конечно же, очень большая разнородная группа, которая тяжело больна и нуждается в поддержке прежде всего, а не в наказании.

Разговор о том, что людям, употребляющим наркотики, нужна поддержка, а не наказание, ведётся беспрестанно в нашей стране, но довольно тихо. Не очень много у него стейкхолдеров, которые могли бы повлиять на что-то на уровне государственной политики, поэтому всё так. Я просто знаю, что те люди, которые на эту войну пошли, типа моего брата, что, конечно, это их выбор, безусловно, и я страшно негодую по этому поводу, но не надо забывать, что у этого всего есть мощная основа в виде государственной политики, связанной с борьбой с наркотиками. Она довольно мерзкая, негуманная, абсолютно нерабочая в России. И ничего с этим не делается много лет.

Часто приходится слышать, что россияне идут на войну из-за денег. Как вы считаете, почему людям какие-то материальные блага кажутся важнее жизни?

— Ну да, из-за денег. И это, конечно, у кого же я читала, что такая дьявольская придумка российской власти, у Шульман, таким образом просто скупить некоторые излишки мужской силы. Поэтому из-за денег, конечно, да. Я много с кем ещё общалась, кроме брата, которые порывались пойти на контракт или уже уезжали. И в целом там не то чтобы я вижу много рефлексии, хорошо, добро это или зло. Мне бы про эти вещи хотелось поспрашивать. Но люди часто видят в этом какой-то ещё способ морального изменения себя, что ли, духовного роста. Это странно для меня. Но правда это выражается в словах: «Зато не как собака помру, а как герой». Так тоже говорил один из моих знакомых, кстати, из числа потребителей наркотиков. Я не думаю, что счастливые люди, довольные своей жизнью, идут на войну, понимаешь? Вот и всё. Потому что зачем? Там же ты помрёшь.

А несчастные люди, недовольные своей жизнью или не видящие в ней особенного смысла, конечно, могут таким воспользоваться, что мы и видим в больших количествах. Но тоже я тяжело переживала, и очень хотелось даже в отношении брата просто орать, просто за грудки хватать его: «Ты идиот». Это первое, что я ему сказала. Потом, когда эмоции схлынули, я поняла, что нужно вложиться во что-то, чтобы за что-то зацепиться, переубедить его. Ещё не зная, что толчком к этому его решению были столкновения с полицией и вообще то, что выбор у него был либо сесть, либо это. Ну, идиоты, окей, ну что с этим делать? Никто не хочет быть самым распоследним человеком, это сильно влияет на то, как люди принимают решения, как они вообще мыслят своё будущее, видят ли они его или нет. И нищета, просто постоянное давление, что тебе не на что жить и вообще нет никакого просвета, оно не делает людей умнее, не делает людей эмпатичнее, совсем не делает. Зато хорошо делает солдат в итоге.

Повлияла ли война как-то на ситуацию с ВИЧ в России?

— Последнее время, уже в военные годы, Россия покупает очень много лекарств для ВИЧ-позитивных людей. То есть за последние годы сильно нарастили объём лекарств, что позволяет практически всем, кто хочет лечиться, будучи ВИЧ-позитивным, принимать терапию. Раньше объём закупок не подразумевал такого количества людей на терапии, перебои всё время были. Поэтому тут интересно, что уже в военные годы, в том числе благодаря активности некоммерческих организаций и активистских групп каких-то пациентских сообществ, которые никогда не спускают Минздраву перебои в лечении и какие-то вообще претензии к тому, как организован спид-сервис в нашей стране, лекарств покупать стали больше. А профилактики нормальной, которая позволит препятствовать тому, чтобы каждый год по 30 000 новых выявленных случаев было в стране, не было.

И судя по тому, что в связи с демографической ситуацией сейчас предпринимают, типа понизить брачный возраст или сократить возможность делать аборты, вся эта политика репродуктивного давления на женщин и постоянное вкручивание в уши «давайте рожайте, рожайте, рожайте», оно идёт немножко в разрез с теми мерами, которые нужно предпринимать в связи с тем, что эпидемия генерализованной ВИЧ-инфекции есть в России, в некоторых регионах уже. Людям нужно с достаточно ранних лет объяснять про безопасный секс, про презервативы, отбросив стыд, как-то спокойно, по возрасту подбирая слова и информацию, рассказывать детям о том, как заниматься безопасным сексом, чтобы не забеременеть и не заразиться ВИЧ-инфекцией. Для этого нужно использовать презерватив. Если все будут использовать презерватив, как же рождаемость подниется? Никак.

То есть хотя вообще-то в нормальной ситуации какой-нибудь, до войны особенно, я часто любила говорить, что эти две модели профилактики — первая такая очень посконная, традиционная, типа «давайте мы все один брак на всю жизнь, никакого блуда» — верный случай защиты от СПИДа в ситуации, если вы уникальные партнёры друг у друга, вы знаете, что у вас друг у друга нет ВИЧ-инфекции и вы не попадаете в ситуации, где её можно получить. В принципе, рабочий вариант. Действительно, в паре, где люди друг другу верны и ни у кого из них нет ВИЧ, это важно знать тоже, потому что люди не тестируются на ВИЧ, они не знают своих рисков и без нормальной информационной программы не узнают.

Видите вы её на улице в России? Я не вижу. Я лично один раз в Новосибирске вместе с местным Минздравом и НКО одну такую программу организовывала, чтобы билборды, чтобы информация про ВИЧ на дорогах висела. Но она была одна на несколько лет. И поскольку ничего сейчас в России не предвещает, что вдруг такие программы секс-просвета для всего населения появятся, потому что там другие задачи внутри — чтобы бабы рожали, то, соответственно, мы в этом смысле не перекрываем путь ВИЧ-инфекции никак.

А есть ещё более специфические способы профилактики помимо общения с широкой аудиторией на тему безопасного секса, безопасности в широком смысле. Тут же не только про секс. Отношения вообще такое дело, где нужно понимать свои собственные границы, где они заканчиваются, что с тобой можно, что нельзя. Это большой пул вопросов, которые Россия решать не заинтересована. Мы это видим ещё и потому, что закон о домашнем насилии не принимается. Я почему скачу с темы на тему: домашнее насилие, ВИЧ, профилактика наркомании, которая у нас связана в основном с тем, чтобы их поймать, посадить, сплавить на войну — это всё звенья одной цепи. В этом всём вижу абсолютно наплевательское, циничное отношение к благополучию собственных граждан современной России.

У вас был муж с ВИЧ. Как часто вам приходилось лично сталкиваться с астигматизацией этой проблемы?

— В моём кругу уже не очень много таких было, пока мы не уехали. Мне казалось, что я довольно взрослый человек, людей, с которыми я общалась близко, я подбирала долго. Это моё окружение. Спасибо ему, что оно абсолютно не сопротивлялось какому-то моему очень яростному ВИЧ-активизму, я могла рассказывать про это и в баре на пьянке, меня несло, я не останавливалась. Но если дальше своего окружения выйти, то, конечно, стигма сильна. Дискриминацию бы замерять надо по-идее. Можно, есть инструменты оценки, которые даже пациенты могут проводить — эти опросы, чтобы выяснить, какой уровень сейчас стигмы и дискриминации. Может быть в регионах, кстати, не исключаю, его как-то меряют, просто пока это не супер известно.

Но самый потрясающий… Давай я про Дудя расскажу. Когда в 2020 году фильм выходил, у меня были некоторые тревожные ожидания, что информация о том, что отец моего младшего ребёнка ВИЧ-положительный, скажется, может быть, на старшем. Потому что все увидят Дудя, его же все смотрят, и в школе у старшего тоже посмотрят и узнают, что его мамка икшается с каким-то наркоманом с ВИЧ. Вполне так могли сказать. Ни один не сказал, два человека написали из родительского чата, чтобы посмотреть, им большое спасибо за эту просветительскую работу. Если кто-то хотел из этого среднего окружения что-то плохое сказать, я не сталкивалась.

Я написала очередной текст про ВИЧ и писала, писала, писала. И мне нужно было прийти на общественные слушания, которые были посвящены тому, как СПИД-центр будет дальше жить. Кроме моих знакомых из общественной организации, которые меня в контекст вводили, там оказалось ещё какое-то количество людей мне неизвестных, в частности, пациентов. И один из них поднялся и давай задавать министру здравоохранения вопросы, такой в очочках, в галстучке, в рубашке. Довольно цивильный, но мне показалось, что это какая-то его маска была. Я к нему подошла взять комментарий. И ещё через несколько дней или неделю он написал, что хочет мутить какую-то акцию протестную, вроде как пикеты за доступ к таблеткам, которых тогда не очень хватало. Говорит: «Приходите, Маргарита, напишите». Я говорю: «Ок, как будешь собираться мутить, я приду». А он говорит: «А пока до этого упадём, может, я тебя на вейке покатаю, там у нас озеро». А я только развелась, у меня ребёнок маленький, я работаю как не в себя. Какие пациенты и озеро кататься? И просто на исходе лета думаю: «А что я теряю? Пойду схожу, познакомлюсь. Что за чувак?» Ну и сходила, и всё.

И зато меня совершенно поразила, повеселила колонка Элеоноры Соломенниковой. Есть такой сайт НДН.инфо. Вот Соломенникова, она, насколько я понимаю, в Союзе журналистов Новосибирской области. И она писала на голубом глазу «спидоносцы», понимаешь? То есть она посмотрела выпуск Дудя, она прошлась по героям, отдельно проехалась по Сергею, моему мужу, каких он моральных качеств человек. И она очень сильно возмущалась, как вообще мы смеем, люди, которые где-то когда-то с кем-то занимались беспорядочным сексом, употребляли наркотики и вели какой-то совершенно аморальный образ жизни, как она посчитала во всех нас, кто у Дудя был, как они смеют вообще что-то у себя просить. Как они смеют, эти люди, которые сами себе заработали все свои проблемы, говорить, что им государство что-то должно. Такой был посыл у неё. И слово «спидоносцы» запомнила. Вау.

Берут ли людей с ВИЧ на войну с Украиной?

— Берут, берут. В смысле, в российской армии ВИЧ есть, потому что там те же самые мужики. Я думаю, что на уровне призыва ты можешь не пойти в армию, если у тебя ВИЧ-инфекция, тебя не будут специально тащить, если ты показал справку, что стоишь на учёте. Опять же, я давно там не была и не знаю, может там сейчас такой чёс, что вообще всех с удовольствием и в военкоматах государственных тоже. Условно, когда в ЧВК хотели идти, там в объявлениях писали, что ВИЧ, гепатит — нет, но по факту, конечно же, да. И сейчас, думаю, тоже дофига.

А там ещё ситуации такие могут случиться. Ещё один из путей передачи — кровь. Почему со шприцами такая опасная штука? Потому что там остаётся кровь в таком количестве, что если ты одним и тем же шприцом колешься и эта кровь попадает в другой организм, ещё не заражённый, её там достаточно много, особенно если человек не лечится, он с огромной вирусной нагрузкой, то тебе вся эта вирусная нагрузка передаётся радостно. На войне, если мы представим какие-то оторванные конечности, очень большого объёма раны, какие-то ситуации, где люди большими ранами, свежими между собой соприкасаются, потому что этого требует обстановка — кто-то кого-то на себе тащит — это тоже рискованная ситуация. Таким образом тоже можно поймать вирус.

Я не говорю о детях, часто спрашивают в детских садах, если ребёнок ВИЧ-положительный, можно ли его в садик с обычными детьми? Конечно, можно. И начинается возражение: «А если они коленки разобьют и соприкоснутся коленками? Это же ранки, так тоже можно ВИЧ получить». Нет, так нельзя ВИЧ получить. Должен быть довольно большой объём раны и объём внутривенного введения чужого материала с вирусом ВИЧ, чтобы инфицироваться. Коленки детские в детском саду — это не тот способ. А на войне это прекрасно всё, мне кажется, цветёт.

Другое дело, я думаю, что такая нестабильная обстановка военного времени, она, безусловно, плохо влияет на вообще любое лечение, на любые хронические болезни и подстёгивает неприятности. Но с ВИЧ-то, опять же, в Российской Федерации — это всё время немножко война. И активисты всё время воюют за то, чтобы к ним было нормальное отношение, чтобы их лечили без перебоев, чтобы медработники, которые позволяют себе дискриминацию во время своей работы по отношению к людям с ВИЧ, больше обучались, больше знали, меньше косячили. Но работы просто ещё очень много. В тех объёмах, которые сейчас ВИЧ-сервис поддержан деньгами со стороны государства или каких-то ещё источников, невозможно сейчас справиться с эпидемией. Она будет продолжаться. Может быть, года, когда прямо сильный прирост ежегодный был, позади, может быть сейчас будет держаться на этом уровне, но без радикального увеличения количества мер профилактических, соответственно, денег на них, ситуацию не переломить.

Что для вас самое сложное в иммиграции?

— Самое сложное, наверное… Меня не касается смена идентичности. Я смогла сохранить профессию, смогла сохранить свою ближайшую семью, и мои дети со мной. Я, к сожалению, осталась без дома в каком-то смысле, потому что в Новосибирске у меня всё-таки было место, которым я хоть наполовину владела, оно было моим. Это оказывается даёт плюс сто очков уверенности в завтрашнем дне, если ты понимаешь, что крыша над головой у тебя есть. В иммиграции этой уверенности у меня ну не то что нет, я 3 года верчусь, и у меня получается зарабатывать своим трудом на то, чтобы содержать семью. Но это немножко такая зыбкая уверенность. Все время нет у меня подушки безопасности, чтобы я могла, не знаю, заболеть и не работать какое-то время, если в этом есть нужда. И это, конечно, парит, но дай бог мне здоровья и сил.

Я в эмиграции начала больше о себе заботиться, на самом деле, потому что раньше я работала как не в себя и думала, что я тоже неуязвимая, что ли. Я раньше думала, что это моя какая-то суперсила — так постоянно работать, с такими историями сталкиваться, где люди чуть не умирают или умирают. Кладбище у меня большое. Я думала, что на меня это как-то не действует, что я к этому устойчива. Сейчас у меня таких иллюзий нет. Продолжаю заниматься журналистикой, писать о плюс-минус похожих вещах. В «Гласной» — это истории про женщин. Они часто сталкиваются с тем, что просто ты читаешь новости, как моя коллега говорит, как тебя сковородкой по голове ударили. Вот такие эффекты производит со мной моя профессия. И теперь в иммиграции я это понимаю. Поэтому я даю себе возможность восстановиться, от пятидневной рабочей недели 2 дня занимаюсь чем-нибудь приятным по субботам и воскресеньям. Раньше за мной такого не водилось. Я считаю, что это приобретение хорошее. А какой ценой?

Ну поэтому мне немножко страшно всё время, но я в итоге рада, что так. Я не очень страдаю, на самом деле, по Новосибирску, не считая того, что там любимые, дорогие друзья, которых я так долго у себя собирала, и не со всеми из них я смогла увидеться за последние 3 года. Я не знаю, когда я увижусь ещё. Но в Новосибирске жить тяжеловато. Это большой, серый город, пыльный, который не совсем для людей. И социальная инфраструктура там тоже так себе. Надо было её преодолевать, это вечная жизнь на преодоление. Когда тебе, чтобы дойти от дома до остановки, нужно четыре раза упасть, потому что снега навалило, никто не почистил, и всё. Просто непроходимая зима. Потом ещё 20 минут мёрзнуть на остановке в ожидании автобуса, не факт, что он придёт, чтобы добраться куда-нибудь, куда тебе надо, на работу или отвести ребёнка. Все эти вайбы сибирские меня, конечно… Прага в этом смысле прикольная. Я себя здесь чувствую гораздо более хорошо с точки зрения удобства инфраструктуры.

Я очень рада, что моих детей хорошо приняли в школе. Что по школе, по детским садам вообще не скучают. Там был Путин на каждом этаже и эти все марши, поэтому в конечном итоге всё неплохо.

Как дети адаптировались в новой стране?

— Старший, когда он приехал, сколько ему было — 13, 14, 15 лет, ему тяжелее, чем младшему. Ну и он, в общем, мне кажется, очень хорошо справляется в том смысле, что он ходит в эту школу, он что-то понимает, он пересказывает мне какие-то события, сценки с одноклассниками, разговоры с учителями. Из чего я делаю вывод, что интеграция в целом на достаточно хорошем уровне.

А младший — как влитой, мне кажется. Он здесь оказался ещё раньше, походил в детский сад, там тоже учился чешскому и сейчас как самый местный в итоге, потому что скоро полжизни, как он здесь провёл, получается. Мне нравится, что здесь к яростной натуре моего младшего с пониманием относятся. Я думаю, что у меня было бы больше проблем в новосибирском учебном заведении с ним, он довольно такой энергичный. А местные тёточки-училки вполне поддерживают меня в этом моём непростом материнстве со вторым ребёнком. Поэтому за них я не то чтобы спокойна, мы рядом вместе и вроде здоровые, все пристроены, все занимаются делом. И это самое главное. Я думаю, что ещё лет 10 будет такой напряжённой жизни, потом дети совсем улетят заниматься своими делами. И тогда станет совсем хорошо.

Чего вы боитесь больше всего?

— Боишься подвести детей как-то, что я что-то такое сделаю, что это как-то критически скажется на их уровне жизни в будущем. Или прямо в моменте сейчас. Мы недавно обсуждали, что делать, если я помру, куда они денутся? Понятно, у них отцы есть, они не останутся без присмотра. Но оставить их — это страшно. Так страшно, что я про это даже не то чтобы не думаю. Но сейчас думаю, что может написать какое-то завещание, какое-нибудь распоряжение на всякий пожарный, если хлопнешься. А так я не очень чего-то боюсь, наверное.

О чём вы мечтаете?

— Я мечтают, чтобы война закончилась. На самом деле, то есть у меня есть какие-то собственные персональные мечты. Я понимаю, что хочу жить в лесу, молиться колесу и редко выходить к людям и больше заниматься какой-то расслабленной интеллектуальной деятельностью, писать книжки, мемуары, что-нибудь ещё, стихи, записывать подкасты, новые офигительные истории. Это всё класснее делать, когда больше сил и есть тихое место. Опять же, ты не боишься, что в следующий месяц тебе нечем будет заплатить за квартиру.

Я мечтаю, чтобы была какая-то стабильность, которая дала бы мне развернуться как творческому человеку, в том числе. Потому что сейчас я сильно занята выживанием, и иногда мне кажется, что у меня мозг сильнее заложен, чем это нужно, чтобы фонтанировать классными творческими идеями, новыми сезонами подкастов, писать стихи, тексты, в том числе книжку. Операционкой занята, текущими делами. А вообще-то я хочу, чтобы война кончилась. И просто если она кончится, то мои эти мечты скромные о каком-то спокойствии взрослой зрелой женщины, вырастившей своих детей и занимающейся тем, чем она хочет, любит и умеет, осуществятся. Если войны не будет, во всём этом будет гораздо лучше.