Антон Семенистый: «Врач-травматолог о том, как война влияет на медицину в России»

Антон Семенистый — врач, травматолог-ортопед из Москвы. До полномасштабной войны он делал по восемь сложных операций в неделю и стремительно строил карьеру в российской медицине. Но 24 февраля стало для него переломным моментом: «Мой отъезд из России — это и мой протест. Я не хочу в этом участвовать». В этой профессии особенно остро встаёт вопрос выбора: травматологи-ортопеды напрямую связаны с лечением раненых и поддержанием войны. Антон уехал вместе с женой и двумя детьми и начал путь в медицине заново — в другой системе, среди коллег, которые ничего о нём не знали. Он рассказывает, как подтверждал диплом в Болгарии, чем европейская медицина отличается от российской, и как война влияет на систему здравоохранения в России.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Антон Семинистый. Я врач-травматолог-ортопед. Вырос, учился и работал в Москве до двадцать второго года. В сентябре двадцать второго года мы с семьёй — у меня жена и двое детей — переехали в Болгарию. И сейчас, соответственно, я подтвердил специальность, и мы живём и работаем здесь.

Я из медицинской семьи, мои родители — врачи. Может быть, это сыграло роль в том, что я решил тоже стать врачом в детстве или в школе. Когда я решил поступать в медицинский институт, это было моё собственное решение. Родители никогда меня не заставляли. Сейчас понимаю, что не зря: мне это интересно, занимаюсь любимым делом. Моя специализация — это травматология, это переломы. И более узкая — это осложнения после лечения переломов, деформации. То есть, когда всё пошло не так, как нужно, — инфекции, остеомиелиты, — тогда я начинаю заниматься.

Вообще врачебная специальность, особенно хирургическая, любая медицинская специальность — она о постоянном саморазвитии, обучении. Соответственно, я пришёл в травматологию на третьем курсе института и сейчас продолжаю учиться, развиваться в этой области.

Каким вы видели своё будущее в России до полномасштабной войны?

— Я работал в травматологическом отделении в экстренной больнице, которая принимает тяжёлых пациентов с множественной сочетанной травмой. После аварии, по дежурству мы работали, после я стал дневным врачом. Ну и, соответственно, закончил свой путь в России как врач отделения, который вёл плановых пациентов, оперировал экстренных. Где-то в среднем за последние три года каждую неделю выполнялось по восемь больших сложных ортопедических операций. То есть это было, ну, очень интенсивно, работали последние три года.

У меня были мысли о том, что надо уезжать. У меня подтверждён диплом в США. Думали об отъезде в Америку и так далее. Ну, то есть были всегда, скорее, внутри семьи дискуссии, вопросы: когда, что. И параллельно с этими мыслями о том, когда, как, куда уезжать, я развивался в профессии, у меня получалось. Соответственно, может быть, это многое тормозит, потому что я достаточно молодой и всё получается. Ты много оперируешь, и это сносит голову. И как бы если выбираешь то, что надо сейчас начать всё сначала где-то, то есть чем дальше ты отходишь от окончания университета, тем сложнее. Потому что если ты уехал, например, в институте в другую страну, перед тобой не встаёт вопрос о том, что тебе надо поступать в ординатуру, ты поступаешь в этой стране в ординатуру и развиваешься.

Если ты уже получил специальность, ты думаешь: «Так, я сейчас уже врач-специалист, сейчас я возвращаюсь назад, мне надо всё подтвердить, пройти через все этапы, опять поступать, скорее всего, в специальность» и так далее. Соответственно, это постоянно оттягивается, оттягивается, и чем дальше ты от этого отходишь, тем сложнее и, наверное, призрачнее становятся вот эти вот мысли о том, что надо уехать. То есть достаточно сложный шаг — взять и в какой-то момент всё решить. Какая у тебя там семья, дети маленькие. Моя карьера достаточно интенсивно и быстро развивалась в России.

Соответственно, конечно, я видел перед собой перспективы развиваться дальше в этой области. То есть у меня были какие-то мысли, интересы о том, куда дальше двигаться. С точки зрения «стать заведующим отделением или главным врачом» у меня не было каких-то мыслей. Ну, наверное, мне больше нравится развиваться профессионально, но обычно одно идёт в ногу с другим. То есть, понятное дело, что такие перспективы у меня в Москве были. Даже мне предлагали один раз там в одной больнице стать заведующим отделением. Буквально за две недели до начала войны я отказался, перешёл в другую больницу, потому что у меня были какие-то другие мысли по поводу своего будущего. Но, конечно, пока я был в России, я развивался достаточно стремительно, быстро, и, наверное, у меня были достаточно большие карьерные перспективы там.

Интересовались ли вы политикой до 24 февраля?

— Интересовался. Ну, то есть я такой всегда был диссидентом. Мне всегда не нравилось то, куда мы движемся. Всю свою осознанную, может быть, жизнь. Наверное, со старших классов школы или начальных курсов института я начал интересоваться политикой, начал задавать вопрос: «А почему вот так, а не вот так?» Особенно, может быть, для медицинского сообщества, для нас, мы раньше начинаем интересоваться политикой, потому что медицина очень сильно диссонирует, отличается от той, которую мы видим на Западе в плане обеспечения и так далее.

Соответственно, задаёшь вопросы: «А почему наша самая большая страна?..» Вот у нас больница выглядит, образно говоря, хуже «Макдоналдса». А вот везде больница выглядит, в западных развитых странах, на которые мы равняемся и которых там наше правительство пытается показать, что мы там лучше, более развитые и так далее, только там больница выглядит как пятизвёздочный отель, даже как шестизвёздочный. То есть и вот этот диссонанс в голове был. И всегда задаёшь вопрос.

И я особенно никогда, то есть не держал себя в этом плане в руках. Всё, что думал, всегда говорил. То есть на работе с коллегами, может быть, в социальных сетях. То есть везде, если у меня есть какое-то мнение, если я с чем-то там согласен, не согласен, я всегда это высказывал. Но в то время не было ограничений, то есть не было того, что ты не можешь что-то сказать вслух. Этот гнев к власть имущим у меня был за 10 лет, даже, может быть, больше, до начала войны. Был арестован Навальный. То есть мы были постоянно в этом информационном поле, когда происходило то, что невозможно вообще было принять.

Война просто, наверное, всё поменяла, может быть, окончательно. Но так или иначе мы постоянно привыкали. До этого было там голосование на этих, на пеньках, да, за конституцию. Я понимал, наверное, после того, как был присоединён Крым, что это всё приведёт дальше к большой войне с Украиной. Но я в это не хотел верить. Понятное дело, что это произойдёт. Ну, а потом, когда назад смотришь, то есть, что вот точно те мысли, которые были, приблизительно так всё и происходит.

Как война изменила вашу жизнь?

— Я помню, как менялись, может быть, мои чувства и взгляды на это всё. За две недели до начала войны я уволился с одной работы, мой заведующий ушёл оттуда, а мы с ним изначально в больницу пришли вместе, и он оттуда ушёл. Мне предложили стать заведующим в этой больнице. Я отказался, потому что мы работали в команде, и мне было интереснее работать, продолжить вместе с ним в другом месте. И мы проходим медицинский осмотр, и говорят, что вот сейчас, говорят, Россия на Украину нападёт, и через там три дня или там через две недели. Вот поэтому я должен вам рассказать, где там бомбоубежище, где там ещё что-то. Вот это инструктаж обычный в больнице. И мы смеёмся. Да, да, конечно, нападёт.

Наверное, за два-три дня уже было понятно, что нападёт. Мы всё равно до последнего не верили. Я помню, то есть я просыпаюсь утром 24 февраля, где-то в 6:00 утра, и слушаю обращение Зеленского к нации и думаю: «Блин, что наступает?» И просто пишу жене сообщение, что это, типа, напал на Украину. Я понимал в этот момент, что всё поменялось. Я точно с этого дня мы начали думать о том, какие наши вообще перспективы и будущее, и что мы должны делать. То есть, буквально там через один-два дня мы начали обсуждать, чем дальше заниматься, куда уезжать.

Я прошёл какие-то новые жизненные испытания, я поменялся. То есть это нас меняет, потому что иммиграция — это очень сложный процесс. То есть нужно взять себя в руки, объединиться с семьёй, пройти через сложности, через интеграцию в другую языковую среду и так далее. То есть как человека меня война, конечно, очень сильно поменяла. Сложно сказать со стороны. То есть я чувствую в себе эти перемены.

В плане политических моих взглядов, наверное, я стал более скептичен. То есть если я раньше верил, что возможны какие-то перемены и так далее, то сейчас, чем дальше, тем скептичнее я отношусь к каким-то вообще в будущем даже перспективам развития после окончания войны.

Война изменила, на мой взгляд, не только меня. Она поменяла весь мир. Вообще, взгляд людей на войну, на агрессию. То есть, если говорить об этом всём глобально, до этого самая большая война была Вторая мировая война, когда погибло там очень много миллионов людей во всём мире. И для двух поколений минимум это стало чем-то таким, что никогда нельзя больше повторить. А до этого были ещё войны, которые были меньше по объёму, и поэтому период между этими войнами был меньше. Вот 80 лет мы смогли прожить без большой войны в мире. Сейчас сменилось время, люди об этом забыли, не помнят уже, что это такое, и сейчас снова для них становится насилие какой-то нормой.

То есть, что здесь вот мы можем силовыми методами решать территориальные конфликты не только сейчас, между Россией, Украиной, но и в других частях света. И это потихоньку только всё раскатывается. То есть весь мир поменялся. И люди, которые это видят со стороны, если поначалу, и даже для нас это было невозможно представить там за одну неделю до начала войны, что она начнётся, то сейчас никаких иллюзий нету. И если там ещё кто-то на кого-то нападёт, это не будет казаться чем-то таким, чего мы не ожидаем.

Как вы проявляли свою антивоенную позицию в России?

— До последнего дня каждый день в ординаторской об этом разговаривали. Говорил, как всё плохо, как это… Ну, то есть люди в основном пытались держать язык за зубами о своих политических предпочтениях, позициях и так далее. Ну, как я вам сказал ранее, я особо не могу, но я как что думаю, то и говорю. То есть мы это обсуждаем с коллегами. В тот момент у меня не было, наверное, страха, что там кто-то на меня настучит, доложит и так далее, но как бы у меня есть определённый взгляд. Я стараюсь немножко там фильтровать то, что я говорю, чтобы это под какую-то статью не подошло, но при этом не сильно себя сдерживаю.

Я не завожу политических разговоров с пациентами, но если пациент сам заводит какую-то тему, то я ему апеллирую, я говорю своё мнение. То есть, если он мне скажет: «А как классно там, что вот это вот произошло», я могу сказать, что нет, это не классно, и могу ему аргументировать свою позицию. Такая просветительская работа.

Как восприняли вашу антивоенную позицию коллеги и родные?

— Что в профессиональном кругу, что в кругу родных, ну, в основном все имеют более-менее такое же мнение, как моё. Поэтому в этом плане никаких недопониманий не было, конечно. То есть там есть люди, которые выступают против. Ну, например, рецензент на защите моей диссертации, он очень сильно поддерживает войну, там, профессор из России. Я с ним это не обсуждал. То есть в профессиональном плане у нас не было каких-то там недопониманий и так далее. Ну, я в Инстаграме одни посты публикую, что я это всё не поддерживаю, особенно когда в начале казалось, что есть смысл какой-то сильно высказать своё мнение, а вот он — диаметрально противоположный.

До войны вы подтвердили медицинский диплом в США. Почему вы выбрали Болгарию?

— В Соединённые Штаты я действительно мог поехать, но чтобы поехать в Соединённые Штаты, я мог только кандидатствовать, чтобы поступить в американскую ординатуру. Обычно, например, в двадцать втором году ты можешь кандидатствовать на двадцать четвёртый год. Они принимают заявки за два года. Плюс по статистике ортопедия считается очень конкурентной специальностью. Приблизительно около 100 заявок на одно место там идёт.

И, соответственно, когда программа получает, у них есть шесть мест, и они получают 600 заявок, например, им нужно как-то отсеять людей, которые хотят поступать, потому что они не проведут интервью у 600 человек. И вот первый фильтр, который они делают, — это они смотрят, в какой стране человек закончил. Если это не Соединённые Штаты, если это иностранец, то они выкидывают его application в мусорное ведро. У них остаётся ещё 300 человек. Из этих 300 человек они смотрят, сколько баллов они там набрали, минимальные баллы за вот эти экзамены. Это там экзамен состоит из трёх частей. И там остаётся ещё раз сколько-то. И потом там 60 человек, например, проводят интервью.

Для того чтобы иностранец попал в Америке в ортопедию, ему нужны личные связи. То есть ты должен знать какого-то одного личного директора программы, который точно тебя позовёт на интервью, и ты возьмёшь только там одно, например, интервью, или он может позвонить ещё в две-три программы, типа: «Позовите на интервью вот этого парня». И ты тогда имеешь, у тебя есть шанс попасть вот в список вот этих 60 человек, которых они будут интроировать, и тогда есть шанс попасть. Соответственно, людей, которые закончили Medical School не в Соединённых Штатах, в Америке где-то 3% поступает в год на ортопедию. Из этих 3% в основном это американцы, которые закончили Medical School в школах Карибского бассейна. То есть дешевле.

Когда началась война, я понимаю перспективы России. Начало там санкций, курс доллара, перспективы закрытия границ, перспективы мобилизации, просто отсутствие каких-либо перспектив, то есть неправильный вообще вектор развития, с моей точки зрения, страны. У меня два маленьких ребёнка. Я не хочу, чтобы мои дети во всём этом находились. Не хочу, чтобы их обучали там патриотическому воспитанию и прочей ерунде в школах и так далее. Соответственно, мы принимаем решение, что надо отсюда уезжать.

Вопрос: куда? Жена у меня имеет болгарское гражданство. Она гражданка Евросоюза. Это упрощает отъезд в Евросоюз. Я в целом хотел поехать в Евросоюз, наверное, потому что здесь ты более мобильный. И, подтвердив специальность в одной стране, ты можешь чисто теоретически двигаться и уезжать в другие страны. Это один из определяющих вопросов.

Это страна с достаточно близким менталитетом, в которой, по моей гипотезе, которую я поставил, мне будет легче подтвердить всё — и диплом, и специальность. Потому что, во-первых, есть там определённый дефицит кадров, во-вторых, не такая большая страна, соответственно, когда ты что-то умеешь… В Германии я приеду, они скажут… Ты не сможешь доказать свои плюсы-минусы, что ты там лучше что-то умеешь делать, чем другие, потому что у них достаточно жёсткая бюрократия. Ты даже не дойдёшь до этапа, в котором ты можешь себя проявить. Болгария — она всё-таки больше постсоветская система, в которой ты можешь прийти на дежурство, там как волонтёр подежурить, показать, пообщаться с коллегами, врачами, они тебя примут вот в своё сообщество.

В Евросоюзе российский диплом врача нужно подтверждать. Какой путь прошли вы, чтобы вернуться к лечебной практике?

— Я из врача, который имел хорошие связи в медицинской среде, да, знал всех своих коллег, они знали меня. Я был интегрирован в мою профессиональную среду. Из этой среды я вышел. И нужно интегрироваться в новую профессиональную среду, где совершенно другие люди. Они ничего обо мне не знают, ни о моих возможностях. Притом, что я иностранец для них. Кроме того, я молодой врач. То есть, когда ты профессор с мировым именем, наверное, всё же это даёт какие-то возможности легче интегрироваться в эту среду. Когда ты молодой, ты начинаешь всё полностью сначала. То есть ты должен всё доказывать сначала.

И вот плюс там подтверждение диплома, специальностей. Соответственно, в профессиональном плане я окунулся в то, что мне нужно показать коллегам свой уровень, чтобы не ждать ещё пять там или десять лет, чтобы достичь того уровня, а пройти этот процесс максимально быстро.

Здесь я немножко сменил специфику своей работы. Если в России я оперировал в основном, то есть больше половины травматологических пациентов и, наверное, 30% взрослых людей с деформациями конечностей, то в Болгарии я работаю в отделении детской ортопедии. Прошло три года, как я здесь, и там практически со всей Болгарии коллеги уже про меня знают, отправляют мне пациентов. Специфика моей работы в том, что в Болгарии до меня особо никто этим не занимался. То есть достаточно низкая конкуренция конкретно в этой узкой субспециальности.

Врач должен помогать любому пациенту. Для вас лично было бы важно, по какую сторону фронта пациент и поддерживает ли он российскую агрессию?

— Врач должен лечить каждого пациента. А это абсолютно правильно и нормально, когда ты выполняешь функции врача, особенно когда вопрос становится об экстренных ситуациях, ты должен помогать любому человеку, которому нужна помощь, вне зависимости от его там пола, возраста, политических взглядов, религии и так далее. Это абсолютно нормально.

Когда вопрос становится о плановых пациентах, врач, так же как и пациент, может отказаться от лечения пациента, потому что это не стоит вопрос о спасении жизни. Если это плановый пациент, он к тебе обращается, ты с ним всё обсуждаешь. Если ты понимаешь, что у вас нет взаимопонимания, а это часть взаимопонимания, то ты можешь сказать, что, ну, я не могу взяться за ваш случай.

Когда началась война, мы приняли решение, что мы не согласны с этим вектором, мы хотим переехать в другую страну и так далее, то в том числе это включало и понимание той ситуации, что да, есть такая возможность, что там могут куда-то отправить. То есть ты можешь отказаться, а можешь потом не отказаться, можешь там сесть в тюрьму. Ну то есть у тебя выбор будет между «сесть в тюрьму» и лечением там пациента или нелечением. То есть ты часть этой системы, которая участвует в войне. Те врачи, которых туда отправили, которые уже там, да, они, конечно, должны выполнять свою функцию, но если у них есть возможность это избежать, проанализировать ситуацию и понять, что я не хочу этим заниматься, то у них всегда есть выбор.

Для меня отъезд из России — это и мой протест. Я как бы не хочу в этом всём участвовать. А травматология, ортопедия — специальность, напрямую связанная с оказанием помощи раненым, там, поддержанием войны, в отличие от многих других медицинских специальностей. То есть, может быть, врачей-кардиологов это особенно не касается, но врачи-травматологи-ортопеды, их действия напрямую касаются лечения раненых и так далее.

Я, ни в коем случае не нарушив какую-то врачебную этику, принял для себя решение, что я в этом не хочу участвовать. То есть я хочу лечить людей, я продолжаю их лечить. Для меня неважно, какой они национальности. Я себя очень хорошо чувствую в Болгарии, лечу болгарских пациентов. У меня есть и украинские пациенты здесь, и пациенты из России здесь, есть из других стран. То есть я на них не смотрю там с точки зрения их политических взглядов. Но если каждый травматолог-ортопед, который не согласен с этим… который согласен, он как бы там, где он считает нужным быть, то есть ты не можешь человеку навязать своё мнение. Ну, те, которые не согласны, если они в этом не будут участвовать, то, конечно, травматологов, ортопедов в России просто не хватит, чтобы это всё продолжать.

За время полномасштабной войны финансирование бюджетного здравоохранения в России заметно сокращается. Как, на ваш взгляд, это сказывается на качестве медицины на местах?

— Я не вижу, как эта система развивается внутри сейчас. То есть я могу только какую-то обратную связь от коллег дать. Я спрошу: «А у вас есть там протезы немецкие сейчас или там ещё что-то?» Говорят: «Нет, мы сейчас в основном покупаем китайские протезы, но они вроде не очень хорошие там или там какие-то такого же качества». Ну, если ты экономишь, ты покупаешь какие-то более дешёвые продукты, включительно более дешёвые импланты, протезы.

В Москве, в России они обеспечиваются по ОМС, по фонду. То есть пациент не платит за там покупку себе протеза получше или похуже. Если в больнице, в которой он оперируется, оперируют там китайскими протезами, значит, будет предложен китайский. Они более дешёвые, и это чувствуется с технической точки зрения для хирурга иногда. И, наверное, оказывает определённое влияние на исходы там оперативных вмешательств.

Я говорю не только про протезы, а про любые импланты, фиксаторы. Каких-то вещей, может быть, совсем нет, каких-то стало меньше, может быть, какие-то перевязочные материалы там сейчас в дефиците, потому что Россия же не производит… ну, то есть что-то она производит, но на низком качестве. Многие перевязочные материалы — они западного производства. Если даже Россия их покупает в том же количестве за те же самые деньги, то, наверное, их больше используется там и для фронта, и так далее. И, конечно, это обкрадывает, в общем, пациентов.

То есть глобально в России было определённое количество травматологов, например, 100 травматологов, и они лечили условных там X человек. Количество травматологов не увеличилось, но количество пациентов травматологического профиля увеличилось значительно. Да, это люди, которые идут на войну. Часть травматологов командировали в специальные военные госпитали. Тем самым на те же самые X пациентов осталось, например, пять травматологов. Пациенты получают меньше внимания, дольше ждут плановых операций и так далее. То есть это всё сказывается на качестве медицинской помощи.

Это даже не снижение финансирования, это глобально как война может влиять конкретно, например, на нашу специальность. Это приводит к тому, что необходимо оптимизировать оказание медицинской помощи. Например, я знаю, что в Москве сейчас закрыли травмпункты, и все пациенты травматологического профиля, без значения — укусила там собака, клещ, напился, ударился головой, — они идут в приёмное отделение травматологии. А это, например, увеличивает поток пациентов через приёмное отделение ещё в, например, два-три раза.

Значит, если за один день мы в травматологии принимали условно 25 пациентов, из них, например, 15 госпитализированных, сколько-то из них там нуждаются в операции, кто-то из них в срочной, значит, к этим 30 пациентам, которые имеют серьёзную проблему, добавляется ещё 60, которым надо написать всю документацию, оказать какую-то помощь и так далее. И эти пациенты, которым реально нужна помощь, они ждут своей помощи дольше.

Есть ли у вас инсайды, как изменилась оплата работы врачей в России за время войны?

— Потому что я общался с коллегами, я не могу сказать какие-то точные цифры. Ну, плюс-минус, например, врач, наверное, может в Москве зарабатывать где-то там 150 000, наверное, зарплата с какими-то надбавками может врач получать. Я думаю, что эта зарплата повысилась с тех пор, как началась война. Ну, непропорционально инфляции, там, изменению курса и так далее. Ну, наверное, если там до начала войны это было там около 100–120 000, то, наверное, сейчас около 150 000. То есть, ну, то есть говорю про мою специальность, про врачей, то, что я слышал от коллег, плюс-минус.

Эмигранты нередко жалуются на медицину в Европе. Чем, на ваш взгляд, она отличается от российской?

— Я в целом могу разделить медицину, из того, что я вижу в мире, на какой-то западный тип и там восточную или постсоветскую медицину. Они сильно отличаются. Каждая имеет какие-то свои преимущества и недостатки. То есть Болгария, она ближе к российской медицине, она постсоветская. Здесь помощь так же, как в России, доступна. То есть в чём разница?

В Европе медицина очень дорогая, врачи получают высокие зарплаты, к ним очень большие очереди. Их очень высоко ценят пациенты. И пациент, когда идёт к врачу, он готов несколько месяцев стоять в очереди, если это касается плановой помощи. Если экстренная помощь, то тебе окажут везде экстренную помощь. Понятное дело, если говорим о плановой помощи, несколько месяцев пациент готов стоять в очереди к этому врачу. При этом средний уровень медицины в западной медицине, он высокий. То есть есть определённые очень жёсткие стандарты, есть достаточно тяжёлое обучение. Здесь ты не дашь взятку там кому-то, чтобы доучиться в институте. Соответственно, люди, которые не учились в институте, они его не закончат. И средний уровень врачей высокий.

А в России медицина более доступная, зарплата низкая. Поэтому пациент может всегда себе найти врача достаточно быстро, потому что врачи ищут всегда дополнительный доход, заработок, куча частных клиник. Ты можешь сегодня позвонить, записаться там к любому специалисту, найти себе консультацию. Кроме того, в России, так как стоимость медицины низкая, пациенты в целом готовы платить за, так же как и в Болгарии, за там свои осмотры. В Европе, в западных странах, пациенты не готовы платить из своего кармана. Они платят дорогую страховку и, соответственно, они ожидают, что страховка покроет всё.

В России, когда касается там вопрос консультаций и так далее, — лучше побыстрее. И пациенты достаточно быстро находят врача. То есть в России медицинская помощь доступней. С другой точки зрения, качество образования… то есть информация, она везде одинаковая. То есть врач из России, из Китая, из Пакистана, из Америки может учиться по одним и тем же учебникам, но учиться одному и тому же. Но если в западных странах это всё сильно контролируется, то в России это не всегда контролируется. Есть много, ну, очень различных медицинских вузов. Ты можешь что-то там сдавать. То есть есть студенты, и у меня были такие однокурсники, которые вообще совсем не учились, там сдавали на двойку, их отчисляли, потом они восстанавливались, кое-как становились врачами. То есть на Западе это невозможно.

Средний уровень медицины тоже такой, что ты можешь попасть к тому врачу, который очень хорошо учился, который постоянно развивается и уровень которого выше, чем в Европе, может быть, в Америке. Этот врач был и в Европе, в Америке, знает всех профессоров, входит в какие-то международные группы. И он в России, он более доступный, потому что если ты не можешь найти консультацию напрямую у него, то, может быть, там через один-два звонка можно как-нибудь записаться там к такому-то профессору, и ты здесь. А можешь попасть к врачу, уровень которого достаточно низкий, вот к тому самому, образно говоря, двоечнику, у которого нету какой-то мотивации там развиваться, учиться. Он пришёл в ординатуру. В ординатуре ему что-то в голову вбили, то есть его учат там, заставляют писать истории болезни, он их пишет, он что-то делает. Потом он закончил свою ординатуру и пошёл в частный кабинет, например, смотреть пациентов со своими знаниями, уровень которых может быть там учебник по своей специальности, который там издан в России или там университетская база. Ну то есть недостаточно для специалиста.

Болгарская медицина для меня на достаточно высоком уровне. То есть при образовании в университете, когда я подтверждал диплом, я вижу, что они стараются обучать своих студентов по уже западным гайдлайнам, каким-то рекомендациям и так далее. Они спрашивают те знания… то есть я, когда подтверждал диплом в США, мне пришлось вообще всю медицину выучить сначала, потому что того, что я учил в институте, мне было недостаточно. А экзамен по-американски считается одним из самых сложных медицинских экзаменов в мире. И когда я готовился к болгарским экзаменам, мне, понятное дело, что у меня была эта база, я это всё знал, то есть я просто повторял. Но я видел, что в их учебниках по разным дисциплинам, а я должен сначала медицинский диплом подтвердить, то есть опять всё сначала, не только свою специальность. И я вижу, что плюс-минус они описывают то, что я читал в американских учебниках. То есть они стараются вводить в свои стандарты всё-таки вот такой западный подход, но тем не менее Болгария — постсоветская страна с низкой зарплатой, с высокой доступностью врачей. В Болгарии есть очень высокого уровня специалисты, европейского, мирового.

Когда вопрос становится о каких-то таких более редких вещах в Болгарии, то есть нету, может быть, в каких-то местах школы. То, что я вижу, мне кажется, что уровень как минимум не уступает тому, что я видел в Москве.

Вернётесь в Россию?

— Скорее всего, нет, потому что у меня есть дети, у меня есть какие-то мысли о будущем, перспективы. То есть я не готов по там первому какому-то политическому решению менять всю свою жизнь ради того, чтобы вернуться в Россию. Я здесь себя чувствую комфортно. Если режим Путина сюда придёт, мне, конечно, придётся ещё раз уезжать. Я так думаю, такой вероятности нет. Ну опять, мы же говорим некоторые вещи гипотетически. То есть вероятность того, что я вернусь в Россию, она, может быть, приблизительно такая же, что режим Путина придёт в Болгарию.

Чего вы боитесь?

— Возникновения каких-то жизненных ситуаций, которые приводят к необратимым последствиям и которые я не могу контролировать. Это какие-то болезни, которые там или касаются тебя, или, даже скорее, твоих близких, которые там неожиданны, то есть они, которые могут поменять твою жизнь на 180 градусов и которые необратимы. То есть, если переезд в Болгарию для меня не что-то, чего я боялся, или там, да, потому что это не сделало мою жизнь какой-то необратимо хуже. То есть она сделала, к сожалению, с моей точки зрения, жизнь россиян хуже. А есть вещи, последствия которых необратимы. Тебя может сбить машина, может начаться война здесь, которая там может унести жизни близких людей. То есть этих вещей, наверное, я боюсь.

О чём вы мечтаете?

— Это философский вопрос. Если говорить о мечте, о чём-то, что может сбыться, чего я хочу в жизни добиться, то, о чём я думаю, я не думаю, что это мои мечты. То есть я к чему-то двигаюсь. Мечта для меня — это что-то, на что я не могу воздействовать, но чего бы я очень сильно хотел.

Чтобы было меньше какой-то, да, агрессии, войн, болезней, чтобы жизнь приносила всем удовольствие, чтобы люди коммуницировали без агрессии друг к другу. Это гипотетически невозможно. Это то, что от тебя не зависит и что не может случиться. Этого, понятное дело, никогда не будет. Всегда будут войны, всегда будут болезни и так далее.