Ольга Дыбенко: «Нашу землю захватили варвары» 

Ольга Дыбенко родом из Киева. Уехала из Украины в феврале 2022 года, после российского полномасштабного вторжения. 

Сейчас живет в Праге. Работает косметологом и визажистом. Её близкие остаются в Украине. 

В интервью поговорили с Ольгой о том, насколько война изменила ее жизнь, о страхе за близких, отношении к россиянам, каким оно было до полномасштабного вторжения и как изменилось после. О разрыве с русской культурой, переходе на украинский язык и страхе за будущее Украины и ее народа.

— Сын забегает к тебе в 5:00 утра в комнату и говорит: «Мама, вставай, война началась». И это очень страшно, мне кажется, осознавать, что твою землю могут захватить просто варвары и больше не будет ни Украины, ни украинского языка, ни твоего народа. Я включила телевизор, где шёл российский канал. Вы знаете, мне хватило посмотреть буквально 15 минут, и я начала верить в то, что говорят. Но у дедушки висит портрет Сталина прямо по вот такой вот трещине в стене. И дедушка говорит: «Крым наш». После двадцать второго года у меня нету никакого желания читать русскую литературу. Я тоже иногда себя ловлю на том, что, может, я недостаточно украинка, что я не так недостаточно ненавижу. Простить вряд ли, очень вряд ли.

Меня зовут Ольга. Я родилась в Киеве и прожила всю свою жизнь в Киеве до 24 февраля двадцать второго года. Я закончила Технический национальный университет Украины КПИ. По специальности журналистика и редактором я могла бы работать, но никогда не работала. Выбрала себе другую профессию. И уже 16 лет я работаю в бьюти-индустрии как визажист, косметолог и мастер пирсинга.

Вы уехали из Киева с началом войны. Расскажите, как это было.

— Я думала много об этом вообще вопросе и как это могло случиться, потому что мне выглядит абсурдным в XXI веке, когда твой сын забегает к тебе в 5:00 утра в комнату и говорит: «Мама, вставай, война началась». То есть я думала, что я никогда таких слов не услышу, потому что такие слова слышали наши бабушки, как вариант.

И это было страшно, потому что за неделю до того я состою в Фейсбуке в одной женской поддерживающей группе. И одна девушка с границы Украины с Россией писала о том, что очень переживает. У неё дочки и у неё собаки, она не может выехать, там не знают, что делать. А слухи всё ширились о том, что будет наступление. И я подумала в этот момент: «Господи, какая истеричка, как она может вообще об этом говорить?» Но, как оказалось, это была не истеричка, а мы все немножко вообще не верили, даже не немножко, не верили вообще в этот факт, который может быть.

И поэтому я срочно стала звонить своей сестре старшей. Она мне сказала ехать на правый берег, потому что в Киеве левый и правый берег, я живу на левом. Она говорит: «Я тебя буду ждать на правом берегу, мы уедем за город». Я не могла вызвать такси уже утром. Нам повезло, что ещё ходил транспорт, и поэтому мы с сыном и с собакой вскочили просто в маршрутку. А надо сказать, что в Украине не разрешается с собаками в общественный транспорт. Поэтому я уже думала: так, я буду просто тебя защищать любыми способами. Поэтому мы успели уехать на правый берег встретиться с сестрой. И первую неделю или полторы мы провели за городом, ожидая, что вообще делать, что нужно делать.

Как сильно война изменила вашу жизнь?

— Война кардинально изменила мою жизнь, потому что мне пришлось уехать из Украины, и я никогда не думала, что я окажусь в Праге. Меня посещали мысли об эмиграции, но я всегда хотела уехать в Штаты. В двадцатом году, когда был ковид, я передумала и подумала, что, наверное, я буду всё-таки строить свою жизнь в Украине, буду копить на квартиру, которую лучше, наверное, в центре Киева, потому что центр Киева очень красивый. И то есть у меня были какие-то планы уже оставаться в своей родной стране. Но вот как раз эмиграция и случилась в Прагу, потому что у нас были тут знакомые, которые предложили помощь.

Есть у вас сейчас ощущение дома?

— Сложный вопрос, потому что я не думаю, что у меня было суперощущение дома в Украине. Когда человек многие годы хочет эмигрировать — а я хотела эмигрировать, сразу оговорюсь, я хотела эмигрировать из-за того, что я не люблю очень хамство в людях и какие-то нюансы, которые остались из постсоветского прошлого. И я это видела, и меня оно как-то ранило, триггерило, и мне казалось, что в Европе или в Америке этого нету, поэтому как бы где-то там оно лучше, чем здесь.

Я не могу сказать, что я пожалела или как-то по-другому мыслю, но в принципе я могу сказать, что здесь у меня уже за 4 года образовался свой баббл, то есть свои знакомые, свои мастера маникюра, мои друзья и так далее. То есть, в принципе, я могу сказать, что я плюс-минус интегрировалась, потому что у меня есть коллеги, которые разговаривают на чешском. У многих украинцев нету такой возможности общаться с местным населением. Поэтому я думаю, что у меня довольно-таки неплохой вариант.

Ваши близкие остаются в Украине. Чего больше всего боитесь, когда думаете о них?

— Да, к сожалению, у меня практически вся моя родня в Украине: мама под Киевом, родная моя сестра с семьёй в Киеве. И поэтому вопрос вообще очень болезненный. На самом деле я как будто бы живу на две страны. Я не могу сказать, что мне всё равно.

На самом деле я заметила такую интересную историю, что у меня есть одноклассница, которая эмигрировала точно так же от войны, но она на Кипре, и я вижу её сторис, как она поёт в караоке под русские песни. И мне очень это странно, потому что такое впечатление, что мы бежали от разной войны. Меня может триггерить русская речь, особенно если она с акцентом, таким прямо чётким русским акцентом. А есть люди, которые, в принципе, как будто бы войны и нету. Для меня это всё очень сильно близко, потому что моя родня там, и я знаю, как каждую ночь они спускаются в бомбоубежище, как они устали от тревог, от всего. И мне это очень горько.

Как вы поддерживаете связь с родными? Получается ли ездить в Киев?

— У меня получается поддерживать связь. Мы очень близки с моей сестрой, её семьёй и с мамой, поэтому, в принципе, все адекватно реагируют. И я в какой-то момент спрашивала: «Могу ли я вас спрашивать, как вы?» Потому что есть украинцы, которые триггерятся на этот вопрос: «Чего ты спрашиваешь? Ты это всё равно не можешь почувствовать». То есть нормально, а что ещё? Как мы тебе ещё можем ответить? Но моя семья сказала: «Нет, нормально, можешь задавать этот вопрос, всё о’кей». Поэтому я в курсе всего, что происходит. Я не могу это ощутить на своей коже, своим телом, своим присутствием, но я очень чётко понимаю, что там происходит.

Были моменты, когда хотели вернуться, несмотря ни на что?

— Вы знаете, нет. Объясню почему. Потому что я считаю, что у нас у каждого свой путь. Мы взрослые люди, и каждый выбрал свой путь и сделал выбор. Я тоже взрослый человек и сделала свой выбор оставаться здесь, но, слава богу, есть интернет, это очень помогает, потому что я каждый день на созвоне и с видео.

Есть среди ваших друзей или близких те, кто сейчас на войне?

— Ну, у меня есть близкая подруга, к сожалению, у которой погиб муж. И это моего сына друг, школьный друг. И мы очень близко общаемся с этой женщиной. И, конечно же, это страшно. И это такая утрата, которую тяжело очень обсуждать, это болит у человека. И когда понимаю, что человек жил в любви, в паре — это не то что там были проблемы, поэтому, ну, умер и умер, — а это была счастливая семья, очень прекрасный мужчина.

Мне очень жаль мою подругу, но я думаю, что есть определённые группы людей, и они, наверное, по-разному мыслит. И есть, конечно же, люди, которые именно идейно идут воевать и понимают тоже, что никто кроме них это не сделает. Плюс что это земля их, у них есть вот этот воинственный дух и героизм, который как бы — есть такое украинское слово «спонукає» — и они идут воевать. Я им очень благодарна, на самом деле, потому что я понимаю: если бы все не хотели отдавать своих сыновей, мужей и так далее, то некому было бы защищать. Но, наверное, это мировая такая практика, история, что всегда есть люди, которые делятся на тех, кто готов воевать, и тех, кто не готов.

Как вы отвечаете себе на вопрос, зачем Путин начал эту войну?

— Ой, я могу сильно, конечно же, ошибаться, но я работала на сериалах в кино, и у нас был режиссёр один, из Петербурга приехал. Он нам говорил, что ещё в 2008 году уже началась пропаганда против Украины, что украинцы нам не братья и что Украина там замышляет какие-то такие вещи, которые бы нас разделяли, скажем так. То есть я думаю, что эта платформа для ненависти, для непонимания, она готовилась давно.

Единственное, что не думаю, что я сильно понимаю почему, зачем, но если брать версии, то, скорее всего, это действительно человек, который хотел сделать что-то подобное типа Советского Союза. То есть мало было империи Российской, которая как бы очень большая страна, то надо было ещё вернуть определённые страны под, так сказать, своё крыло.

Но что меня действительно удивляет — потому что я совсем по-другому мыслю — что вот отобрали Донбасс, отобрали уже наши украинские земли, Крым, и я не скажу, что там как-то улучшилась жизнь, какой-то мир, сад там цвёл. Нет, там как сказать — destroyed. Вот поэтому зачем? Если у тебя есть большая земля, на которой не всё о’кей, то почему ты не поедешь в Екатеринбург, в Тверь и так далее? Почему ты там не сделаешь вот эту чудесную страну? У тебя только есть Москва и Питер, которые там круты, обеспечены всем. Почему остальная вся Россия как бы в нищете? Мне непонятно, зачем тогда экстра территории, если у тебя есть чем заняться? Вот это, конечно, вопрос.

Как вы относились к России до 2022 года?

— Ну, я думаю, что моё поколение — я семьдесят девятого года рождения — является такой жертвой пропаганды советской, потому что до двадцать второго года я считала всё украинское, вот именно на украинском языке, жлобским. И у нас был такой мужчина, который ставил все большие ивенты в палаце «Украина», все государственные именно. У него была фамилия Шароварко. И вот мы это называли шароварщиной. То есть вот это жлобское украинское такое советское вот это всё: пляски, танцы, песни, которые я не принимала, не понимала, и мне казалось, что это советское. Какое-то как будто бы меня тянут куда-то назад. В Советский Союз у меня были ассоциации такие.

Я даже сейчас смотрю — моего папы, к сожалению, уже нету — и я смотрю записи на видеокассетах с ним, когда он говорил на украинском. Единственный, наверно, в нашей семье. У нас был суржик, но папа в основном на украинском говорил. И я над ним насмехалась. У меня был, конечно, пубертат, я была вообще такая дерзкая вся. И когда он начинал что-то на украинском, я его кривляла. И я сейчас смотрю и думаю: «Господи, Оль, ну это, наверное, единственный человек в нашей семье, который чувствовал свою принадлежность к этой земле». И к культуре.

Но тем не менее я помню — у нас Остапа Вишни были четыре тома, и Шевченко и так далее. То есть это не было чем-то плохим. Это мне всё нравилось. В четырнадцатом году мне написал в Фейсбуке мой одноклассник и на украинском сказал: «Оля, ты должна перейти на украинский. Смотри, что делается». А я ему сказала: «Паш, я никому ничего не должна. Я не люблю фанатизм». И вообще апеллировала тем, что, посмотри, как нам повезло, ведь это бонус, что мы знаем русский язык, мы можем читать в оригинале Толстого, Лермонтова, Пушкина. Но я вам скажу, что после двадцать второго года у меня нету никакого желания читать русскую литературу.

Вы до двадцать второго года, пока говорили в Украине на русском языке, чувствовали на себе какое-то давление?

— Ну, я начну с того, что я закончила русскую школу. Задавливания русского языка так точно не было. А по поводу Западной Украины, когда я там бывала — во-первых, я переходила на украинский. Я тоже слышала этот нарратив, слышала эти слухи, но никогда не сталкивалась с этим.

Спустя 4 года войны какие чувства вы испытываете сильнее? Это боль, злость, усталость, ненависть или всё вместе?

— Я думаю, что это однозначно волны эмоций. Во-первых, надо сказать, что моя семья всегда первый тост сейчас произносит за перемогу. То есть даже не за мир, а именно за перемогу. И это уже 4 года. Второе — мне очень жалко моих родных и мой народ в принципе за то, что они переносят и через что они проходят. Я думаю, что точно не пройдёт для моего народа и нации бесслледно то, что происходит.

И да, я задаю себе вопрос: почему именно украинский народ это должен пройти? И так был и голодомор, и холокост, и почему именно наша нация истребляется, и истребляются лучшие. Действительно, ведь идут лучшие люди. Сколько у нас погибло уже и танцоров, и каких-то писателей, спортсменов и так далее, и вообще просто годных людей, которые должны были жить, творить. У меня нету ответа на это.

Иногда очень сильно злишься, иногда очень хочется проклянуть, хотя бабушка нас учила никогда не проклинать. А очень хочется желать очень плохих вещей. И грустно от того, что, например, я сейчас читаю книгу Игоря Зыгаря «Империя должна умереть», и я понимаю, что всё возвращается, оно как будто всё по кругу. И те люди, которые жили на территории Российской империи в XIX веке, они, по-моему, ничем не отличаются от тех людей, которые сейчас там живут. Это какое-то поклонение именно батюшке-царю. Такая позиция жертвы и позиция ребёнка, который не хочет брать на себя ответственность за выбор. Это совсем не взрослая позиция — то, что сейчас происходит, почему люди выбирают вот такую жизнь в России.

Что вы чувствуют, когда слышите фамилию Путин?

— Не знаю. Мне кажется, что это уже человек, который переплюнул всех: и Гитлера, и Сталина, и так далее. То есть уже, по-моему, пробил дно, которое всё никак не закончится. Мне иногда кажется, что его уже нету. Я понимаю, что это скорее такая теория заговора, если кто-то в это верит, но когда-то я смотрела фильм по реальным событиям и поняла, что у всех восточных тоталитарных лидеров, и у того же Сталина, были двойники. И вот иногда мне кажется, что у Путина тоже не факт, что он вообще есть.

Когда он начинал свою карьеру, я отсюда следила, помню ещё даже подростком. И мне нравился Путин. Казалось, что вот наконец-то политик, который выглядит, вроде говорит нормально, не по-советски, не как все остальные. А потом, когда вот началось вот это превращение какое-то в ботоксное непонятное существо… И дела, и речи — это же часто в прессе сравниваются фразы Путина в какой-то момент, что мы никогда что-то не сделаем, а потом это всё сделалось. Поэтому я думаю, что это просто как к какому-то такому уже зомби-существу отношение.

Вы разделяете власть и народ или Россия для вас сейчас в целом враг?

— Я скажу так — скорее в целом враг. И я смотрю, что я оставила пару проукраинских российских женщин, на которых я подписана в соцсетях. И иногда у меня поднимается рука отписаться. Почему? Потому что элементарно меня триггерит что-то. Например, что человек честно признался, что он не хочет, не может выехать из России, но помогает кому-то там в Харькове. Но тем не менее, когда этот человек покупает ещё одну квартиру в Москве, то я понимаю, что будущее этого человека продолжается в его родной стране. У него всё хорошо. Несмотря на то что ушла IKEA, всё равно что-то покупается, есть деньги, продолжается жизнь, человек радуется жизни. Мой народ такого себе не может позволить, к сожалению.

Почему, как вы думаете, так много людей в России поддерживают эту войну?

— У меня был очень хороший пример, когда я была в Турции в каком-то году после четырнадцатого. Я включила телевизор, где шёл российский канал. Вы знаете, мне хватило посмотреть буквально 15 минут, и я начала верить в то, что говорят. Я просто себя словила на мысли, что — ого, неужели так действительно? И я понимаю, что если вливать потихоньку вот этот яд в уши прямо годами, десятилетиями, то это как жизнь с психопатом, когда он тебе говорит на чёрное — белое, и ты потихоньку уже начинаешь в это верить.

Мне кажется, что это та же история. И опять же — это вот это невыращенное, неповзрослевшее общество, которое живёт в детской позиции, которое хочет, чтобы за него что-то решали. Оно может бурчать, что всё плохо или большие тарифы, но ничего не менять. Для меня было очень показательно, когда Дудь был на Камчатке и пришёл к дедушке, который не мог заплатить за коммуналку. Ему все зрители скинулись и заплатили. Но у дедушки висит портрет Сталина прямо по вот такой вот трещине в стене. И дедушка говорит: «Крым наш». И я не понимаю, что у дедушки в голове. Явно не что-то типа мозга.

Как вы считаете, дело только в пропаганде или она удачно легла на советский ресентимент?

— Хороший вопрос. Возможно, и так, потому что действительно, где бы ты ни был в мире, если ты слышишь русскую речь и понимаешь, что это человек из России — мы тоже говорим на русском, но там нету «шоканья» и так далее — очень часто это люди, недовольные чем-то на курортах. Всегда идёт сравнение: «А вот там я имела что-то лучше, а вот у нас там ещё что-то». Или эти семьи, где ребёнок плачет, она идёт с потухшим взглядом, а он ей рассказывает, какая она такая-сякая. Я уверена, что в Украине такие семьи тоже есть, но именно постсовок на такие семьи богат. И я думаю, что у россиян действительно такие имперские амбиции: «Вы что-то одно, а мы что-то другое».

Возможно, что украинцы когда-то простят россиянам всё, что сейчас происходит?

— Может, это звучит очень жёстко, но я бы не хотела, чтобы простили. Но я не хотела бы, чтобы забыли. Я хотела бы, чтобы восторжествовала справедливость — хотя это понятие относительное. Если бы Россия выплатила репарации и сделала всё для того, чтобы извиниться во всех проявлениях, возможно, тогда это можно было как минимум принять. Но простить вряд ли, очень вряд ли. Просто уже очень большое количество жизней положено, и это болит всем украинцам.

Считаете ли вы россиян ответственными за всё происходящее?

— Я просто сейчас боюсь повторяться, но это же правда, что не Путин посылает ракеты. На кнопки нажимают люди обычные. Сколько мемов про то, что «а что случилось?» или «почему нас бомбят в ответ?». Это люди, которые вообще с логическим мышлением просто не знакомы. Поэтому — да, ответственность есть. Каждая единица может помочь. Когда мы собираемся вместе, мы можем что-то крутое сделать.

Почему я хотела уехать? Потому что постсоветское общество такое: человеческая единица не важна, не ценна, и мне это очень больно. Каждая единица ценна, а война — это как раз вообще не про ценность человеческой жизни.

Вы чувствуете поддержку европейцев? Не стало ли её меньше?

— Во-первых, я хочу сказать огромное спасибо Чешской Республике. Правительства Петра Павла и Фиалы сделали всё для украинцев, чтобы мы почувствовали себя легче. Было настолько круто организовано всё для того, чтобы мы прошли все ступени. Нас вели как за ручку: вот отсюда ты идёшь сюда, там ты получаешь страховку, там пособие. В Чехии действительно для украинцев сделали много и продолжают делать, продавливают вопрос помощи Украине.

Я включилась в политические новости благодаря моему боссу — чешке. Я слежу внимательно, и мне очень грустно, какие люди сейчас пришли к власти в Чехии, которые хотят следовать пророссийским нарративам. Надеюсь, что демократическое чешское общество продолжит поддерживать Украину. Нет, я не чувствую, что люди устали от войны. Просто люди всегда в принципе думают про себя. И когда политики говорят: «Мы будем думать только про чехов», какому-то количеству людей это нравится. Но человек с образованием понимает, что мир намного сложнее, чем просто твоя земля. На эту землю тоже может прийти враг.

Помощь Европы Украине, на ваш взгляд, достаточна?

— Ну, конечно, я хочу сказать, что недостаточно. Мне горько и обидно. А с другой стороны, я вижу, какие оппоненты у тех президентов, которые помогают. Я рада, что сейчас в Германии, Франции и Британии такие люди стоят во главе. Без них бы это было намного сложнее, потому что их оппоненты, как правило, очень прорусские или поддерживают авторитарные режимы.

Что для вас в эмиграции самое трудное?

— В эмиграции сложно то, что ты начинаешь жизнь с нуля. Я в какой-то момент осознала, что, едя с работы, я смотрела в стекло трамвая и как будто бы себя не видела, как вампиры в книжках. Я абсолютно была заморожена. У меня не было никаких эмоций. Мало того, ты не можешь жаловаться, потому что ты видишь, что творится в Украине, и как будто бы твои страдания не настолько большие, чтобы вообще пискнуть в соцсетях.

Многие люди думают, что эмиграция — это очень легко. Но на самом деле не всякий человек может решиться, людям свойственно быть хотя бы под ракетами, но в своей родной квартире. А тут тебя выбросили как рыбу из воды. Мне повезло, я придумала себе профессию, которая помогает мне: я могу делать что-то руками. У людей с экономическим или юридическим образованием в первые годы не было возможности найти работу, им приходилось снижать планку. Я осталась на том же уровне — работаю косметологом и визажистом. Но тебе надо интегрироваться, платить за всё в больших размерах, чем в Украине. И плюс ты постоянно переживаешь за родных.

Бывают у вас моменты, когда вы чувствуете себя чужой?

— Опять же, наверное, мне повезло. Мне за 4 года только один раз сказали: «Едь домой». Я восприняла это с иронией. Говорю родным, что я тут стала большей патриоткой, чем в Украине. В Чехии очень много украинцев из Западной Украины, я часто слышу на улице украинскую речь, может, даже больше, чем в Киеве. Менталитет чехов другой, хоть и близкий нам, и ты никогда не станешь для них совсем своим. Но я общаюсь и с украинцами, и с чехами, я где-то посередине.

Есть в вашем кругу общения россияне? Как складываются ваши отношения?

— Если у меня есть клиенты-россияне, то на работе мы не говорим про политику. У меня не было кейса, чтобы кто-то пришёл явно пропутинский. Мои ценности точно не совпадают с такими людьми, и больше бы я их не записала. Но в Праге я общаюсь с адекватными россиянами. Если человек ведёт себя адекватно, не включает имперскость, не фыркает и не ставит тебя ниже себя, я буду к нему нормально относиться.

Вспомнила Noize MC — я не поклонница, но понимаю, что человек делает всё для помощи Украине. Его бы я не вычёркивала. Тяжело жить с тем, что нас, моё поколение, обвиняют в том, что мы выбирали говорить на русском. Говорят, что ты должен вырезать кусок своей жизни. Страшно даже сказать, что ты слушал Цоя — в Украине стараются не произносить фамилий россиян, как Волан-де-Морта. А я — это кусок моей жизни, и он у меня был. Иногда я ловлю себя на мысли, что, может, я недостаточно украинка, что я недостаточно ненавижу.

Как вы представляете себе конец этой войны?

— Я очень не хочу, чтобы мы уступали земли. Если мы отдадим Запорожскую область, нам просто не простят люди, у которых погибли родные. За что они погибали? Я бы не уступала территории, но я не президент. Не хочется гибридного конца. Я хочу, чтобы это было чёткое подписание договора, конец войны: не будут летать ракеты, не будет тревог. В вопросе уже отобранных земель есть разные голоса, и их стоит учесть, но то, что сейчас является территорией Украины, должно ею оставаться.

Как бы вы ответили на вопрос, что не так с Россией?

— Мне кажется, всё с ней так. Просто это историческая штука — на этих территориях сформировалась ментальность, чуждая украинцам. В 1997 году в Москве я познакомилась с москвичками, они были для меня холодные, безэмоциональные. А мы, украинцы, другие. Русские менее эмоциональные, менее тёплые. А когда это стало агрессивной ментальностью, стало видно, что у нас совсем разные ценности.

Чего сейчас вы боитесь больше всего?

— У меня есть донецкие девочки, которые боятся атомной войны, у них есть ящики со свечками. Теперь мне уже не смешно. Но самое худшее для меня — это то, что произошло в Буче и Ирпене. Это так страшно. Поэтому мы с сестрой и вывозили детей в начале войны — оставаться с семнадцатилетней девочкой было страшно. Мы знали, что не защитим своих детей. Страшно осознавать, что твою землю могут захватить варвары и больше не будет ни Украины, ни украинского языка, ни твоего народа.