Александр Софеев: «Я не верю в ген рабов»

Александр Софеев — активист, фотограф, участник Pussy Riot. Из России уехал летом 2021-го, после четвертого ареста. Новость о начале полномасштабной войны между Россией и Украиной встретил в Грузии. 

Сейчас живет в Польше. О своем пути к активизму, о неверии в «ген рабов» и о том, почему в России нужна люстрация, Александр говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Я Саша Софиев. Я пришёл в активизм. В 2012 году я увидел запись «Pussy Riot», увидел, что был суд, и посмотрел одно из первых интервью, если не первое, в заключении Надежды Толоконниковой и Марии Алёхиной. И мне показалось, что это супер адекватные люди, которые говорят тейки, которые мне максимально близки. И это совершенно несправедливая история. И мне захотелось как-то поддержать.

Я стал следить за делом, увидел, что будет продление ареста. Это было через два месяца. Ну, обычно в России, когда идёт следствие, сажают, потом каждые два месяца продляют. Вот. И это было первое продление. Я туда пришёл, ничего особенного не делал, кажется, там мелками рисовал. И в итоге меня задержали. Я попал в отделение и там встретил других сторонников, группы поддержки, единомышленников. И так как я попал туда в отделение позже других, меня и отпустили позже.

И я когда вышел, я увидел, что все остальные стояли, ждали меня. И мне показалось это очень круто. Мы быстро подружились, мы пошли вместе дальше обсуждать какие-то дела. И я сказал, что если ещё что-то будет важное, интересное, зовите меня. И в итоге я потом ездил в Мордовию, когда Надя объявила голодовку, когда она уже была осуждена и столкнулась с начальником колонии, который угрожал ей буквально расправой, и столкнулась с тем рабским трудом — шить форму для ментов и так далее.

Мы туда поехали на пару недель и протестовали буквально у стен колонии. Тогда ещё были такие, ну, относительно вегетарианские времена, ещё это можно было делать. Так я сблизился со всеми, когда Надя и Маша вышли по амнистии в конце 2013 года перед Олимпиадой в Сочи. Тогда я с ними тоже быстро нашёл общий язык. Мы стали ездить по миру, так как я фотограф, я снимал и акции, и разные другие важные вещи, которые они делали. И в итоге постепенно я захотел переместиться с одной стороны — то есть быть не за камерой, а в том числе и в кадре.

Таким образом всё дошло до того, что я был один из тех людей, который придумал акцию с радужными флагами на день рождения Путина. Мы вывешивали их на государственные здания: на здание ФСБ, администрацию президента, Министерство культуры и так далее. И это была акция против гомофобии. Вот тогда же случился мой первый административный арест. Меня посадили на месяц. Это было осенью 2020 года. А потом нас стали сажать уже не за акции, а просто так. Это было в следующем году летом. Закрывали, закрывали.

И вот после четвёртого ареста я покинул Россию, потому что я очень сильно устал. Я не планировал уезжать надолго. Я не знал ещё, что будет война, и не совсем понимал, что происходит. Я просто поехали в Грузию хотя бы на какое-то время отдохнуть от этих арестов. А потом, ну, как-то всё закрутилось. И вот уже и война началась, и уже ко мне стали приезжать мои друзья близкие и так далее. И было очевидно, что уже как бы нет пути назад.

Но в Грузии я прожил прекрасно три с половиной года. Это были отличные годы, мне очень там нравилось, и я люблю эту страну до сих пор. Я люблю этих людей до сих пор. И со временем тоже стало видно очень сильно, как меняется курс в Грузии. Ну, то есть «Грузинская мечта», правящая партия, она как бы изначально была… ну, к ней были вопросики, но она стала, очевидно, пророссийской после начала полномасштабной войны. Начались репрессии, начались протесты, которые жестоко подавлялись. Я тоже в них принимал участие.

В 2024 году, после того как «Грузинская мечта» переизбралась, я узнал, что начали россиян депортировать, слава богу, в Армению, но это уже был как бы звоночек. И для меня, наверное, было последней красной линией то, что моих знакомых или знакомых знакомых задержали, им подкинули наркотики, и в итоге им дали восемь, двенадцать лет. И я понял, что просто не смогу с этим никак ничего поделать, потому что это даже как будто бы и не политическое дело получается.

На их примере видно, что и поддержка у них, к сожалению, меньше. Хотя, ну, это абсолютно, на самом деле, политизированное дело. И это как бы ровным счётом то, что и в России происходит. Для меня это уже было очевидно, что это как бы игра такая идёт по-черному, и я не смогу оставаться в Грузии. Тогда я принял решение о переезде в Польшу.

Почему в Варшаве вы выбрали район под названием Прага? Чем он вам нравится?

— Потому что он живой, настоящий. Это единственный район, который уцелел после Второй мировой войны, когда же Варшаву снесли к чертям. Да. И мне нравятся эти старые каменицы, мне нравится этот вайб, мне нравится, что здесь есть граффити, потому что я не понимаю, как вообще город может существовать без граффити. Мне нравится, что здесь всё такое неприлизанное, всё не идеальное, всё настоящее. Это то, что во мне отзывается.

Его зовут Никуша. Я его взял. Ему было примерно два с половиной месяца. Я как-то… у меня была встреча в Сабуртало, это район Тбилиси, и он прибился к кафе уличному. Я его взял с собой. Мы пошли, моя знакомая тётя Мзия, она операторка лифта. И две журналистки немецкие пришли с ней записывать интервью. Я им помог, потому что я её знаю. И всё это время он сидел у меня. Ну, часов пять там мы провели.

Я думал, что я его верну назад в конце. Но что-то мы так подружились уже, не хотелось его отдавать. Так он у меня и остался. На самом деле я давно хотел собаку. И в Грузии это желание очень сильно усилилось. Перевозил в аэропорту, он начал скандалить, вырываться из переноски. Это ещё была ночь. Я позвонил в свою ветеринарку. Хорошо, что Грузия — это страна, где всё работает и по ночам, в том числе.

Ну, ветеринар сказал: «Возьмите антидепрессант прямо в аэропорту, в аптеке». Ну, я и взял, в общем, дал ему, он успокоился через полчаса, потому что нас уже отказывались на рейс сажать. И в конечном итоге уже закончилась регистрация, уже посадка была, нас какими-то техническими коридорами провели прямо буквально, меня сразу на взлётную полосу повели. Вот и его там забрали. И всё.

Полномасштабное вторжение стало для вас неожиданностью?

— У меня не было опыта, как это воспринималось в России, например. Но, конечно, я помню этот день, и я помню, что мы до этого разговаривали со своими друзьями, мы видели, что концентрируются войска. Моё мнение было, что это блеф, потому что Россия так делала уже раньше. И мне казалось, что — не потому, что я считал, что эта власть недостаточно безумна, чтобы так сделать — но просто мне казалось, что это что-то невозможное, потому что нас с детства этому учат, что война — это как бы последнее вообще, что может быть.

Ну, видимо, какие люди, такие как бы действия. И, если честно, я очень рад, что я на тот момент оказался в Грузии, потому что мне было легче эмоционально. Грузины очень сильно поддерживают Украину, и это не секрет, что из всех иностранцев больше всего грузин в рядах ВСУ. И тогда вот как будто было ощущение, что вышел весь город. Люди выходили, выходили, выходили. Это был огромный поток. Человеческое море. И я был среди них.

Мне через какое-то время стало неловко ходить, потому что меня очень многие грузины принимали за украинца. Они не сильно, видимо, понимают разницу. Ну и как, в принципе, отличишь восточных славян? И мне не хотелось как бы себя выдавать за другого. И каждый раз было сложно объяснять. Ну, конечно, я в любом случае ходил, потому что это был просто эмоциональный какой-то порыв.

Зачем Путину война?

— Такой человек, который не сможет дать заднюю, да, как говорила Маргарита Симоньян. То есть он уже начал, вот ему нужно хотя бы дойти до границы Донбасса, потому что мы это уже слышали, эту версию. И на самом деле я думаю, что его могут остановить проблемы в экономике, если они будут достаточно большими. Но, к сожалению, мы живем в мире, который устроен таким образом, что одни вводят санкции, а другие на этом зарабатывают.

Пока всё оно устроено так, ну, видимо, Россия будет находить какие-то обходные пути. И я не знаю… то есть я точно не тот человек, от которого можно ждать какие-то прогнозы. Я каждый год надеюсь, что это год последний, честно скажу. И в этом году тоже.

Что заслуживают те, кто организовал войну, и те, кто её поддерживает?

— Честно говоря, я как бы не особо либерал. Я от смертной казни бы не отказался, но опять же я понимаю, что это как бы менять один кровавый режим на другой — тоже такое себе. Я бы хотел, чтобы люди, которые были причастны как минимум к военным преступлениям, чтобы они ответили перед международным судом и чтобы другие россияне увидели, насколько это всё серьёзно, то, что они делают и то, что их осуждают.

То же самое, как было с Нюрнбергским процессом, когда немцы смогли увидеть результаты того, что произошло. Да, и я думаю, это важно просто не только для украинцев, это важно и для россиян в том числе.

Можно ли переубедить сторонников войны? Вы пробовали перетянуть кого-нибудь на светлую сторону?

— Дело в том, что я живу в неком пузыре. Так как я начал заниматься какой-то активистской деятельностью, политической деятельностью ещё в 2012 году, от меня постепенно как бы отпочковывались те люди, которые так или иначе поддерживают власть, потому что они были несогласны с моими взглядами. И наоборот, те люди, которые поддерживают мои взгляды, они приходили.

И поэтому я думаю, что к 2022 году у меня уже просто практически не осталось таких людей, которые не в курсе. Либо как бы им было всё равно, либо они на моей стороне. Ну, что касается родственников — ну, как бы, честно говоря, просто индифферентно, я думаю. Они вне политики.

Верите в демократическое будущее России?

— Ну, я, во-первых, хочу сказать, что я не верю, что существует ген рабов. Вот. Потому что, в принципе, в России уже был успешный опыт революций. А что касается девяностых, я считаю, главной ошибкой было то, что не произведены были люстрации, то, что в итоге силовики как бы взяли реванш, потому что никто их особо и не сдерживал.

И я думаю, что то, что нужно делать первым делом — это просто устранить всех людей, которые так или иначе могут снова поставить Россию на этот путь. А что касается демократии — это как бы дело наживное, то есть придут люди, которые начнут объяснять, начнут просвещать, начнут что-то делать, и как бы остальные подтянутся.

Если власть в России поменяется, вернётесь?

— Тут морально-этический вопрос, потому что, на самом деле, мне кажется, и россиянам, которые находятся внутри сейчас, это кажется не очень этичным, когда ты сидишь там где-то в Польше или в Германии или в Америке и начинаешь рассуждать о том, вот как надо изменять Россию. Всё-таки люди, которые сейчас там, они достаточно много претерпевают того опыта, который я не переживал. И мне было бы важно, чтобы всё-таки эти люди в первую очередь могли иметь право голоса.

Но если это будет, скажем так, какое-то обоюдное решение, что, например, меня пригласят для каких-то конкретных вещей — ну, я бы с удовольствием, конечно, этим занимался, но мне всё-таки важно, чтобы это не выглядело как вот просто чел, который пересидел войну, а потом приехал и начал что-то рассказывать, как вам надо жить.

Чего вы боитесь больше всего?

— Сложный вопрос такой, да? Ну, я, наверное, боюсь не застать вообще никаких перемен. Если мы сейчас находимся в таком мире, который хаотичный, но кажется, что это просто такой лимб, переход между мирами — между тем миром, фундамент которого уже разрушен, к которому мы привыкли, в котором мы выросли, и тем, который ещё не настал. Вот мне очень хочется застать тот мир, который настанет, и посмотреть, каким он будет, и, возможно, как-то поучаствовать в том, что он будет всё-таки лучше, чем может быть.

О чём мечтаете?

— О чём мечтаю? Ну, конечно, чтобы закончилась война, это не лукавство. Я действительно об этом каждый день думаю, очень сильно переживаю. И мне бы хотелось, чтобы как можно скорее это закончилось, потому что это очень сильно влияет и на твоё состояние внутреннее.