Николай Воронин: «Собственное мнение – это преступление в России»

Журналист Николай Воронин, успевший в середине 2000-х поработать в новостях томской телекомпании ТВ-2, встретил начало войны в кресле дежурного редактора Русской службы Би-би-си. 

Ещё через неделю, после принятия «закона о фейках»Роскомнадзор в один день заблокировал  сайты обоих СМИ: и Би-би-си, и ТВ-2.

«Ну вот. Волна, от которой я пытался уехать в 2007-м, накрыла меня в Лондоне, 15 лет спустя»— написал Николай на своей странице в ФБ. Поговорили с ним о войне, о военной пропаганде, об эмиграции. Несмотря на весь ужас происходящего Николай убежден в том, что люди обречены на сотрудничество. Потому что иначе им не выжить. Ведь Вселенная слишком враждебна.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Николай Воронин. Я родился в городе Томске, в Сибири. И я журналист. Я окончил факультет журналистики Томского государственного университета. Я успел поработать несколько лет на телекомпании ТВ—2 Томской, откуда уехал учиться в Лондон в магистратуру и отучился в магистратуре по специальности медиа, СМИ и коммуникации Лондонской школы экономики. А это один из самых престижных лондонских вузов, надо признать.

В 2008 году я закончил магистратуру и нашёл работу на русской службе BBC, где прошёл путь от продюсера через редактора до научного корреспондента. И в прошлом году, после 17 лет работы на BBC, я оттуда уволился с очередной волной увольнения. Моё увольнение не в последнюю очередь связано с тем, что началась война и русская служба потеряла возможность иметь научного корреспондента. А войной я был заниматься не готов.

Почему вы оказались не готовы заниматься войной?

— В то время как для большинства людей, насколько я понимаю, 24 февраля стало очень неожиданным. Они внезапно проснулись, значит, а их страна находится в состоянии войны. У меня всё было несколько иначе, потому что я на тот момент уже третий день как вёл открытый ещё 22 февраля лайв русской службе BBC, то есть освещение событий в режиме реального времени.

Двадцать второго числа я работал в отделе корреспондентов русской службы, и начальник отдела корреспондентов пришёл в рабочий чат, сказал: «Ребята, собирается Совет Федерации, сейчас будут одобрять помощь ЛНР, ДНР, короче, по коням». Поэтому мы тут же открыли лайв, и этот лайв, если я ничего не путаю, русская служба продолжает вести до сих пор. То есть с тех пор он так и не закрылся.

Поэтому на 24 февраля я уже третий день сидел, смотрел, не отрываясь от телевизора, сначала заседания Совета Федерации, публичное унижение Нарышкина. А потом, значит, как всё это одобрялось. Я помню ещё двадцать второго числа вечером русская служба опубликовала статью, где мой друг и собкор русской службы Илья Барабанов, ныне иностранный агент, размышлял о том, что же значит признание ЛНР, ДНР и в каких рамках вторжение российских войск произойдёт.

А когда двадцать четвёртого числа внезапно проснулись под огнём и Киев, и условные Сумы, и на Бучу шли уже колоннами, все поняли, что даже самые страшные ожидания оказались значительно меньше того, что происходит на самом деле. И масштабы катастрофы превышают всё, что могло быть допустимо.

В принципе, этот шок для меня был чуть сглажен тем, что я, в общем, третий день уже готовился к мысли о том, тоже не подозревая, конечно, что вторжение будет настолько полномасштабным. Но это было для меня, к сожалению, ожидаемым и, более того, мониторимым действием. Я отработал двадцать второго, двадцать третьего, двадцать четвёртого, двадцать пятого. Мне дали отдохнуть. Двадцать шестого я снова делал лайв с моей прекрасной коллегой Ольгой Ившиной.

А потом был понедельник, а у нас тогда была договорённость: я неделю работал на выпуске и занимался текущей повесткой, войной, чем же ещё, а неделю работал в отделе корреспондентов, где был научным корреспондентом. И я думаю: слава тебе, Господи, неделя закончилась, я сейчас хоть наукой немножко позанимаюсь. Хотя не очень понятно, как заниматься наукой, потому что, естественно, голова и глаза в телевизоре.

Прихожу и вижу, что я поставлен снова с выпуском чуть ли не на весь следующий месяц. То есть никакой науки мне не будет, а будет мне война. Я спрашиваю начальника, типа, а что, правда, что ли? Он говорит: «Да, война, военное положение». Я говорю: «Слушай, у меня там ещё неделя отпуска оставалась. Давай-ка я в отпуск пойду, потому что что-то моя кукуха начинает давать сбой, а я скоро без неё останусь».

Она у меня и так видавшая виды после трагедии, произошедшей с братом. В пятнадцатом году я потерял старшего брата, и это обернулось для меня очень тяжёлой депрессией. То есть я на момент начала войны сидел на антидепрессантах. На момент начала пандемии сидел на антидепрессантах. Когда весь мир садился на них, я уже был на них плотненько и как раз собирался слезать, но мне сказали, что это не лучшая идея, когда на них весь мир только-только залазит. В общем, война пришлась на уже изрядно повидавшую виды психику.

Начальство в отпуск меня не отпустило. Я понимаю, почему. Перед увольнением я спросил у начальника: «Я правильно понимаю, что ты, осознавая все риски для меня, заставил меня работать на войне, потому что просто не было никакого понимания, когда сможет приступить московский офис к работе?» Мы потеряли 2/3 людей, потому что московский офис закрыли после закона о фейках по соображениям безопасности персонала. И мне начальник сказал: «Конечно, у меня просто каждый штык был на счету».

В какой-то момент, когда я отдохнул, пришёл с отпуска, мне казалось, что я готов заниматься всем чем угодно. Но на вторую ночь украинского лайва я понял, что меня просто физически тошнит. Я не могу этим заниматься, потому что физически чувствую себя плохо. Я пришёл к врачу и принёс начальникам справку.

Меня спросили: «Ты готов к работе?» Я говорю: «Я не знаю. Я точно готов заниматься наукой». И тут мне приходит в голову светлая мысль. Я говорю врачу: «Знаете что? А напишите мне, пожалуйста, в справке, что я вполне в состоянии выполнять свои контрактные обязательства как научного корреспондента». Мне эту справку написали, я её принёс на работу. С тех пор ставить меня на военные смены стало несколько сложнее. Никогда это не делалось против моей воли, конечно, но я понял, что больше так не могу.

Я дожидался волны сокращений. Война окончательно пошатнула мою и так пошатанную психику. Привела к тому, что мне стало от работы становиться физически плохо. И в итоге она лишила меня и работы на BBC в том числе.

Есть ли в вашем ближнем кругу люди, которые поддерживают войну?

— Это интересный вопрос. Я как человек, старающийся поддерживать как можно более широкий спектр взглядов вокруг себя, просто чтобы не терять связи с реальностью, не баню людей в соцсетях. Мне как журналисту не претят никакие взгляды: я готов разговаривать с кем угодно и слушать любые позиции.

Для меня всегда казалось очень странной политика «на одном гектаре не сяду». У меня довольно широкий спектр друзей и знакомых. Конечно, есть знакомые, которые утверждают, что поддерживают войну. У меня нет людей, которые бы поддерживали её публично и агитировали за участие в ней. Но в числе моих ближайших членов семьи есть люди, которые, скажем так, не против того, что война идёт. И мы с этими членами семьи, уважая и любя друг друга, продолжаем пятый год вялотекущую дискуссию о границах допустимого.

Имеет ли смысл пробовать переубеждать людей?

— Я считаю, что переубеждать людей имеет смысл в том случае, если у нас есть основания полагать, что их в принципе можно переубедить. Психика наша эволюционно устроена таким образом, что она готова сделать всё что угодно, только не признать, что мы были неправы. Потому что дальше же надо переоценивать всю свою жизнь с того момента, как мы ошиблись.

Доводя до абсолюта: никто не может признать, что он Гитлер. Мысль «я — чудовище» несовместима с жизнью для нормального человека. И поэтому люди подсознательно вытесняют это из области своего сознания. Как в Третьем рейхе — люди знали достаточное, чтобы не задавать вопросов. Переубеждать таких людей совершенно бессмысленно, потому что у них на кону жизнь и психика.

Если они с тобой согласятся, они должны будут признать, что они чудовища, которые своей жизнью как минимум не препятствовали, а то и способствовали уничтожению мирных жителей Украины и вообще вызвали волну страданий для всего мира. Более того, это чревато, потому что, почувствовав угрозу своей правоте, они начинают вести себя очень агрессивно.

Но есть некоторое количество людей, которых переубеждать, наверное, имеет смысл. Во-первых, потому что то, что что-то невозможно, не значит, что этого не нужно пытаться делать. Как во «Властелине колец»: понятно, что Фродо не дойдёт и не уничтожит кольцо, но это не значит, что не нужно идти. А вдруг дойдёт? Если лично меня спросят совета, я бы сказал, что как минимум не нужно с ними соглашаться. Не нужно делать вид, что ты с ними согласен.

Можно ли объяснить особенностями психики успех российской пропаганды, то, что она даёт готовые рецепты, чтобы человек мог оправдать себя?

— Мне кажется, что произошла чудовищная подмена. И произошла она значительно раньше 24 февраля. Когда эта война готовилась информационно центральными каналами телевидения. Мой брат, отработавший на Первом канале несколько лет, уходя оттуда, написал, что в России нет проблемы с цензурой — есть проблема с тем, чтобы сказать «нет», когда тебя просят сделать подлость.

Российское телевидение готовило войну очень давно, первым делом подменив повестку. Зрителям показывали Украину больше, чем свою собственную страну. Внушили, что внешняя политика важнее внутренней, потому что Россия в кольце врагов. И эта установка подменила ценности с индивидуальных на какой-то жупел внешней угрозы, с которым человек ничего не может сделать. Он может только доверить государству защиту себя.

Я — маленький человек, что я могу? Людей стало волновать, что происходит в Украине, вместо того чтобы беспокоиться о своей личной жизни, семье, выборах в родном городе. Грех пропаганды в подмене идентичности с личной на коллективную. «Я русский — конечно, я поддерживаю войну». Это странная логическая ловушка. Людей лишили права на собственное мнение, которое теперь в Российской Федерации уголовно наказуемо.

Почему здравые оппозиционные силы проиграли информационную войну пропагандистам?

— У меня есть два ответа. С точки зрения теории в информационной войне всегда проигрывает тот, кто говорит правду. Потому что тот, кто говорит правду, ограничен фактами, а тот, кто говорит неправду, не ограничен вообще ничем. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё поверят. Реальность деконструируется оппонентом и преподносится аудитории более структурированной.

Аудитория привыкла питаться информацией, которую ей разжевали. Когда с одной стороны говорят «мы захватили то-то», а с другой — «по неподтверждённым данным, погибло не менее стольки-то человек», люди хотят верить чёткости, а не сомнениям. Информационная гигиена не развита у большинства, и это касается не только России.

С другой стороны, люди, говорящие правду, всегда останавливаются на 100%, а у их конкурентов — 146%. Нельзя бороться со 146% своими 100%. Машина пропаганды может выдавать любые цифры, поэтому эта война была изначально обречена. Но это опять же не значит, что её не нужно было вести.

Сейчас уже вы чувствуете себя англичанином? Есть чисто английские привычки, английские друзья?

— Я знаю, что меня так воспринимают. Моё самоощущение сложно отследить, потому что переход был очень плавным. Я никогда не принимал волевого решения навсегда уехать из России. Я уехал учиться, остался работать, получил вид на жительство по выслуге лет.

Я не могу сказать, что чувствую себя британцем, хотя живу здесь 17 лет и имею паспорт. В этом смысле я страшно привилегирован, потому что многие мои друзья до сих пор сидят только с российским паспортом и не могут даже приехать в гости друг к другу из-за визовых ограничений. Русская идентичность для меня очень важна, и мне странно, что сейчас многие спешат от неё отказаться.

Но местные меня воспринимают как британца. В Лондоне половина населения родилась за пределами страны. Для человека из Румынии, работающего на ресепшене, я — британец, потому что я не занимаюсь физическим трудом, имею паспорт и говорю по-английски иногда лучше, чем мой бойфренд-шотландец.

Вы давно уехали из России, а сейчас вам бывает стыдно за страну, в которой вы родились?

— Стыдно за действия российского правительства — безусловно. Есть такая шутка, что единственной формой государственного устройства в России является грёбаный стыд. Это ощущение мне знакомо. После двенадцатого года я потерял надежду, что в России что-то изменится.

Но я очень чётко разделяю культуру, народ и людей, узурпировавших власть. За действия последних стыдно очень часто. А что делает Россия? Россия делает много хорошего. Я здесь представитель России, а не её властей. Для многих британцев я — первый и единственный русский в их жизни. И их представление о нации складывается на основании общения со мной. В этом смысле Россия прекрасна: её культура и язык.

Были ли у вас какие-то трудности, связанные с иммиграцией, или всё прошло гладко?

— Нельзя сказать, что всё было без проблем. Когда я в четырнадцатом году приезжал в Томск, папа спрашивал меня, чувствую ли я себя в Лондоне русским. Удивительным делом, недавно мы вернулись к этому вопросу. Родители сказали: «Сложно тебе, наверное, постоянно жить за рубежом». И я понял, что это они и имели в виду.

Во-первых, я не знаю страны, где жить было бы просто. Во-вторых, учитывая мою профессию и ориентацию, мне точно не было бы проще в России. Есть концепция: экспаты, живущие в чужеродной языковой среде, никогда не находятся в зоне комфорта. Иностранный язык — это всегда дополнительный уровень контроля над собой и рациональности.

С этой точки зрения я последние 20 лет нахожусь вне зоны комфорта, и от этого хочется орать. Но это же означает, что я нахожусь в зоне роста. Я вряд ли мог бы так вырасти личностно и профессионально в России, где возможности заниматься журналистикой уже давно нет.

Чего вы боитесь лично больше всего?

— Больше всего я боюсь, что придут к моей семье и за мои действия пострадают невиновные. Я исходил из того, что за профессиональную деятельность ко мне могут возникнуть вопросы, но близких это не коснётся. К сожалению, в современной России это работает иначе.

Я боюсь, что, когда мне придётся ехать в Россию, это всё ещё будет опасно. Эта мысль меня фоново гнетёт. И ещё я боюсь за друзей и близких, которые оказались в глубоком кризисе самоидентичности после начала войны. Они пытаются доказать себе, что не причастны к этому ужасу, но это тяжело.

Это люди в глубокой депрессии, и я боюсь, что у них не хватит сил выбраться из этой канавы. Им приходится переосмысливать всю свою жизнь и ценности. Когда группы, на которых ты вырос, «зигуют», это разрушает твою личность. Это очень тяжело на ежедневном уровне.

О чём вы мечтаете?

— На военном уровне я мечтаю, чтобы прекратился огонь прямо сейчас. Чтобы перестали стрелять. На глобальном уровне я мечтаю, что наступит день, когда люди поймут, что национальные различия непринципиальны и их даже не имеет смысла обсуждать.

У меня есть картинка в голове — Рижское кладбище. Половина могил на восток, половина на запад. Кириллица и латиница. Нигде ощущение бессмысленности межнациональной вражды не посещало меня с такой силой. Люди положили жизнь на национальную борьбу — какой идиотизм.

Глобальные вызовы — пандемия, потепление — невозможно решить на уровне одной страны. Нужно объединяться. Космос настолько враждебная среда, что там люди обречены на сотрудничество. Так вот, наша вселенная настолько враждебна нам, что мы тоже обречены на сотрудничество. Я мечтаю, чтобы это поняло больше людей.