Маша Москалёва: «Полиция и ФСБ снимали меня с уроков»

Маше Москалёвой было 12, когда в апреле 2022-го на уроке ИЗО в школе она нарисовала антивоенный рисунок. 

То, что случилось потом, вошло в историю современности как «Дело Маши Москалёвой» (так называется статья в Википедии). На школьницу учителя донесли в полицию. Силовики снимали девочку с уроков, оказывали давление на ее отца-одиночку, врывались к ним домой с обыском. 

В итоге Алексей Москалёв оказался в колонии, Маша — в приюте. Сейчас Маше 16. Полтора года назад, после освобождения Алексея, дочь с отцом из России уехали. Мы встретились с ними во Франции, где они живут по гуманитарным визам. 

О том, как раскручивалось «дело Москалёвых», зачем государство пыталось разрушить семью из-за рисунка, и нарисовала бы Маша его вновь, знай она о последствиях — говорим в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Маша Москалёва. Я училась в школе, обычная небольшая школа в маленьком городке. На тот момент увлечений конкретных не было у меня, потому что я была занята больше времени в школе. Со школы приходила, делала уроки. В школе мне очень не нравилось. Постоянно эти мысли негативные были. Если много времени было бы, хотелось бы ходить в художественную школу, чем-то увлекаться, гулять, но времени вообще не было.

Были уроки, было домашнее задание, кружки вот эти, на которые в школе заставляли ходить. На продлёнке заставляли оставаться. Слава богу, меня папа потом забрал оттуда, отменил продлёнку. Я уходила раньше.

Кем для вас был тогда папа?

— Родителем, человеком, который всегда рядом мог поддержать. Времени было, например, у папы свободного очень много, потому что он не работал на конкретной работе. У него был мини-зоопарк, он занимался животными, разведением птицы декоративной. Так что на меня, как на ребёнка, времени достаточно было. И чаще всего я с ним ходила в этот мини-зоопарк, ухаживала за животными, помогала. Утки, гуси, павлины, декоративные кролики — разводили много кроликов, фазаны. То есть много всего. То есть это была как и работа, так и увлечение.

Я с улицы приносила кошек бездомных. Я их кормила, они спали, отдыхали. Потом я их обратно выносила на улицу, потому что если бы я всех оставляла, было бы очень много. Да, хотелось ещё щенят принести, но это уже было слишком под запретом. Что говорит об обществе отношение к животным? Например, недавно регионам в России разрешили эвтаназию безнадзорных собак и кошек. Просто лень ухаживать — питомники, давать им хорошую жизнь животным. Они делают варианты легче — просто убрать их совсем. Конечно, не скажу, что денег не хватает. Денег всегда хватает, но не хотят на это тратить — жестокость. Это свойство народа, власти, народа.

А власть не изменится, если народ не свергнет. Кто кроме народа свергнет эту власть? А народ там такой, что они просто сидят, молчат, боятся, не хотят ничего делать. Что не так с людьми? Это страх сказать самому себе, что всё плохо. Они верят во что-то, что вот, может быть, что-то изменится, может быть, станет лучше.

Нужно ли обсуждать с детьми политику? Из какого возраста она стала вас интересовать?

— Конечно, я интересовалась новостями, но скорее больше от папы, чем сама. Вполне нормально, я думаю. С детьми надо общаться. Не нужно бояться родителям говорить с детьми о политике. Ну, конечно, не с 6 лет, но всё же, когда ребёнок чуть взрослее, уже можно это обсуждать вполне, чтобы ребёнок понимал, что происходит. Может быть, с девяти, из десяти. Примерно так.

Как изменила вашу жизнь война?

— Да, изменила. Когда началась война, тогда начались отклики от друзей такие, что вот они начали поддерживать Путина, войну. Если раньше об этом даже разговоров не велось, с началом войны это всё всплыло наверх. Родители детям начали рассказывать, что вот Украина напала на Россию, Путин молодец. Давайте поддержим Путина. И тогда уже от друзей остались только тени.

Друзья пропали, споры начались. У меня на тот момент не было людей, с кем бы я могла вообще обсудить это. Я не хотела спорить. Мне хотелось просто понять мнение, сколько людей вокруг меня, которые могут меня поддержать, которые понимают и видят правду. Таких не было абсолютно совсем.

Что произошло на уроке ИЗО в апреле двадцать второго года, после которого ваша жизнь круто изменилась?

— Это был обычный урок. Учительница пришла в класс. Она чаще всего не смотрела рисунки, не видела их, не ставила оценки. Поэтому в этот раз она пришла и задала тему, которую в школе не должны задавать на политическую тему. «Давайте поддержим Путина, что вот Украина начала войну. Нарисуйте танки Z, поддержите власть, что вот победа будет за нами, Крым наш».

Я начала рисовать, я оглянулась по сторонам. Дети все начали рисовать танки. Z, Крым наш, Россия, за тобой победа. Ну я нарисовала рисунок. Две стороны: Россия и Украина. И с российской стороны летят ракеты. А на украинской стоит женщина с ребёнком и защищается. После урока опять же учительница не собрала рисунки, но подошла ко мне ученица. Кроме неё никто больше не видел рисунка. Она подошла ко мне, заинтересовалась, что я нарисовала, хоть я ни с кем не общалась из класса, но она всё же подошла, поинтересовалась, почему я нарисовала именно это, а не как другие.

Скорее всего, она сфоткала, потому что альбом всё же у меня находился постоянно. У неё папа работает в полиции. И после этого, как моё предположение, не буду говорить конкретно, потому что я не знаю, или она донесла папе, который работает в полиции, что очень вероятно, или учительнице ИЗО. Ну, в любом случае, до директора это дошло. Она вызвала полицию. Это произошло через несколько дней после того, как я нарисовала рисунок.

Когда папа пришёл за мной в школу, ему предъявили этот рисунок. Значит, это был скриншот распечатанный. Когда начались все эти проблемы, когда меня сотрудники ФСБ начали забирать, тогда папа связался с журналистами и тогда уже опубликовали этот рисунок в сеть.

Как вы думаете, почему одноклассница донесла на вас?

— С ней довольно негативные отношения у нас были. До этого вроде бы нормально, а когда всё это началось, вся эта история, мы ещё раз связывались с ней в ВК. Она говорила, что вот я папе доложу всё, у меня папа работает в полиции, я расскажу о тебе, переписку нашу покажу. А когда меня забирали из класса сотрудники полиции в кабинете, они мне дословно зачитывали нашу переписку с этой ученицей Дашей.

Как дальше развивались события?

— В этот день, когда за мной пришёл папа в школу, я вышла из кабинета, вижу, что возле входной двери стоит полиция, чего раньше никогда не было, директор, завучи, учителя. Ко мне подошёл одноклассник, мы все приодевались, разувались, все домой собирались. И он говорит: «Скорее всего, за тобой пришли из-за рисунка». Ну, что-то такое было.

Я подождала немного. Все учителя, директора разошлись, полиция ушла. Я вышла к папе, он мне рассказал, что ему показали этот рисунок. Вот тогда он в первый раз его увидел. До этого он не видел его. Учительница оставила меня в классе. Все собирались домой. Она задержала меня со словами, что «Маша, вот такого тоже никогда не было. Маша, задержись немного, помоги мне там рисунки вырезать какие-то». Распереживалась я. Пришли сотрудники полиции, она меня за руку вывела к ним опять в коридор. Это повторялось — полиция, ФСБ — три раза примерно. Так с уроков меня снимали.

О чём говорили сотрудники полиции и ФСБ с двенадцатилетним ребёнком?

— Ну, они таким образом хотели давить на родителя, то есть на папу, потому что, разумеется, со мной — о чём можно со мной поговорить, с ребёнком. Один раз забрали вообще без родителей. Когда я была в кабинете, разумеется, со мной такого жёсткого допроса не было. Со мной разговаривал начальник полиции Аксёнов. Такие вопросы задавал бытовые достаточно. Чем кормит тебя папа? Кем ты хочешь стать в будущем? Хочешь ли работать в полиции или учителем? Но после этого с папой пообщались и решили, что в школу я больше не пойду. Смысла нету абсолютно.

Вы перешли на домашнее обучение, и было ощущение, что от вашей семьи отстали. Что было дальше?

— До Нового года никто нас больше не трогал. Это был декабрь, тридцатое. Рано утром раздался папе звонок. Я ещё спала. Какой-то мужской голос начал нести полную ахинею про каких-то птиц. Папа бросил трубку, высунулся в окно, увидел, что стоят несколько машин: полиция, пожарная, МЧС, и люди в чёрной форме направляются к нам в подъезд. Он меня разбудил. Это было слишком напряжённо для меня, потому что когда с криком: «Маша, вставай, полиция пришла». Ребёнок ещё спит — это вообще кошмар.

Я быстро переоделась. Сначала долго стучали в дверь, громили просто, а папа пока не открывал. Начали резать болгаркой дверь. Было очень страшно. Довольно. Ну, он открыл дверь, потому что ждать уже нечего. Ворвались человек 12 в чёрном, положили его лицом в пол. Я стояла в комнате в истерике в полной. Меня увезли во временный приют, я там была вот первый раз. Это всего один день. На следующий день папа меня забрал уже оттуда.

Дома он связался с волонтёрами. У него при обыске изъяли все телефоны, даже кнопочные, которые не работают, деньги — большую сумму. Громили всё, когда был обыск. Картины снимали, мебель переворачивали. Мы там не могли убраться дня два. Самое ужасное для меня было, что у меня была кошка дома. И при обыске, когда всё они громили, крошили, топтали, кошка не знала, куда спрятаться. Она бегала и под кроватями, и просто вот в ужасе была. Мне, как ребёнку с такой слабой психикой, было ужасно жалко, потому что и папа тут как бы — что с ним происходит, и кошка — самый близкий для меня.

Но когда папу забирали, уже увозили в участок, они сразу сказали, что вот кошку отдавайте куда-то, забирайте, потому что «вы же не думаете, что мы вас отпустим». Ну они так папе говорили. Он взял эту нашу кошку, и ему пришлось просто выпустить её на улицу, потому что не было ни соседей нормальных, кому временно отдать, ни знакомых, вообще никого.

Выпустил её на улицу. Когда папа меня забрал из приюта, мы дней 10 ещё находились в Ефремове и всё это время искали эту кошку. Так и не нашли, к сожалению, но мы больше оставаться не могли. Задерживаться и из-за неё было опасно. Так что пришлось уехать, и мы уехали в город Узловая, недалеко от нашего города. Волонтёры помогли, нашли жильё, папе нашли работу, он ходил туда рано утром.

И в одно прекрасное утро, похожее на прошлое, я ещё спала. Папа уже ушёл на работу, и раздался звонок, что необычно. Вроде никого не ждали. Я подошла к двери и спросила: «Кто это?» Там стоял папа, сказал, что «всё нормально, открывай». Я открыла дверь, его держат за руки сотрудники полиции. Папа передал мне свой телефон. Они же не будут у меня отбирать из рук его телефон. Попросили отдать, я не отдала. Они опять вызвали опеку, папу увезли, и опека меня забрала, увезла в Киреевский район.

Это был или детский дом, или интернат — я так и не знала. Я там побыла час, пока они оформляли какие-то документы, увезли меня обратно в Ефремов, в этот реабилитационный центр для детей. Там я уже находилась месяц. Не подпускали ко мне никого. Никого не пропускали в этот центр. Ко мне хотел прийти адвокат, журналист, активист. Короче всего много, всех полно. «Добрый день. А можно передать передачку?» — «Кого?» — «Москалёва Маша». — «Нет». — «Почему?»

Но никого абсолютно не пропускали, кроме государственных лиц, которые работают на подобных должностях, как Мария Львова-Белова, тульские журналисты какие-то путинские приезжали. Это вот просто шок. Никого не допускали, а их допустили. Они зашли ко мне в кабинет и начали просто допрашивать меня. 13 лет мне уже тогда исполнилось. Тринадцатилетнего ребёнка начали допрашивать: «Что ты знаешь о политике?» Какие-то слова начали задавать: «Что такое репрессии? Ну ты знаешь это, ну скажи, ну что это?» Начали вот просто допрос со мной вести. Это вот ужас полнейший был. Ну я быстро с ними распрощалась, они ушли.

Ко мне потом приходила Мария Львова-Белова, лила слёзы о том, что вот у неё проблемы в семье, у неё много детей. Я, если честно, не знала, кто это. Ко мне пришла женщина, начала её злить. Говорит: «Маша, у меня беда, детей полно». Когда она ушла, ко мне подошли воспитатели: «Маша, ты знаешь, кто это был?» Говорю: «Нет, не знаю». — «Вот на стене висит портрет её. Она же с Путиным работает». Ух ты, нифига себе, интересное время было.

Насколько тяжело вам было в этот период?

— Психически я, конечно, его очень сложно перенесла, когда меня направили в этот приют. Я пыталась связаться с мамой. Это остался единственный человек, на которого осталась надежда. Хотя надежды не было, но всё же. Что, может быть, она заберёт меня. Но отговорка у неё была одна, что вот у меня работа, у меня долги. Ей погасили долги, её спонсировали каждый месяц, когда она меня забрала уже из приюта. Ей всё пообещали, все возможности.

Все 2 года, когда я жила с ней, она, да, всё же меня забрала из приюта под сильным давлением. В день по несколько раз ей звонили журналисты, активисты, люди просто, которым не всё равно. Из Тульской администрации чиновники, администрация Тамбовской области на мою маму оказывали давление только чтобы она меня забрала. Ей дали все льготы, ей пообещали спонсировать каждый месяц, закрыли ей все долги, отстроили дом.

Она жила в деревне. Это не её дом был, а супруга. Это очень нехороший дом. Деревенский, рухленький сарай. В общем, она накупила себе птицу. Каждый месяц корма привозили бесплатно из администрации, спонсировали очень крупной суммой. Все возможности дали, только лишь бы она меня забрала. И все 2 года она жила практически на мои деньги. Вот то, что мне выделяли на моё содержание, она жила на них всей семьёй. Это было, включая меня, четыре человека.

А что стало с папиным зоопарком?

— Когда мы уезжали, собирались в Узловую, это как раз была проблема. Были эти животные, их было очень много. И кому отдать, что делать? Продать не было времени совсем. Пришлось раздать бесплатно нашим родственникам, вроде бы, с которыми мы плохо общались, которые бросили нас в эту ситуацию сложную. Когда папа приехал к родственникам, попросил помощи, рассказал о нашей ситуации, которая произошла. Все испугались, никто ничем не помог. Я уже не говорю материально — нет, мы не просили о материальной помощи.

Хоть тогда все деньги забрали на тот момент при обыске. Не было даже связи, не могли позвонить, потому что и телефон забрали. Когда мы решили уезжать, надо было как-никак хоть кому-то отдать этих животных, иначе будет печальный конец с ними. Сами они не выживут, к сожалению. Раздали этим людям, этим родственникам бесплатно абсолютно.

Зачем государству надо было начинать преследование семьи из-за рисунка девочки?

— Они и будут начинать. Они начинают и за лайки, и за комментарии, просто за реакцию начали сажать, чтобы показать другим, что не нужно ничего говорить, нужно молчать. Поэтому сейчас большинство и молчат. Молчат. Если кто-то говорит, их сажают или убивают.

Изменилась ли школа после начала войны? Похожа ли ваша школа на ту, что показана в фильме «Господин никто против Путина»?

— Ситуация изменилась, конечно, в школах это была очень явная пропаганда. На моём примере это когда учителя кроме уроков вели эти темы, что вот Украина напала на Россию, Россия не виновата, Россия защищалась, просто пропаганду вели. Дети соглашались — то есть вставали, разговаривали с учителем, что вот «да, да, вы правы». Я не думаю, что это чтобы просто показать вид, что они соглашаются, а сами про себя они нет, они против. Конечно, они соглашаются искренне, когда и родители их воспитывают в патриотической теме, что вот Путин молодец, Россия победит, и в школе ещё такое давление. Разумеется, как ребёнок может быть другим?

Хотя у меня есть пример, чему я очень удивлена, как это произошло. У меня есть друг, парень, ему 17 лет, практически мой ровесник. Он живёт в семье: родители за Путина, все родственники за Путина. И ему то же самое пытаются влить в его психику. Но он абсолютно другого мнения. Он с подросткового возраста занимается политикой, очень хорошо разбирается в ней, очень чётко отделяет хорошее от плохого. Удивляюсь, как это произошло. Если и родители, и родственники всегда буквально заставляли его, чтобы он принял другое мнение. Да, он в России, у него, к сожалению, инвалидность, но он очень-очень мечтает в 18 лет покинуть Россию. Ну, пока абсолютно никакой возможности нету.

Удавалось ли быть на связи с папой, пока он был в заключении?

— Первое время не удавалось, но я всё же нашла своими способами все контакты, связалась и с адвокатом. Связалась, но связь с папой, конечно, не быстро произошла. Это уже, может, через месяц-два. Мне просьба, да, поздравлю с днём рождения. Мне не удалось это. Я смогла писать письма, опять же, не от себя, а через людей они отправляли. Некоторые не доходили, цензура не пропускала. Ответы от папы тоже нечасто приходили.

За полгода перед тем, как его должны были выпустить, он мне смог позвонить. Он долго добивался этих звонков, чтобы ему сделали карточку для звонков. Он мне позвонил. Да, это был первый раз, когда я услышала его голос. Я была очень рада, переживала очень. Мы сразу положили денег ему на телефон, потому что денег не было у него. Тогда он смог уже звонить. Волонтёры отправляли ему посылки всё это время.

Я не знаю, как бы без этих людей мы вообще справились. Поэтому такие люди в России, они очень нужны. Ну вот как без них, я не представляю. Просто человеку, который находится в путинских застенках, вот это внимание от людей — это самое главное. Без этого я не представляю, как бы люди справлялись. Вот. А когда уже были звонки, уже была связь, и тогда было намного удобнее общаться. И если папе нужно было что-то прислать ему, мы сразу присылали.

Вы уехали из страны через несколько дней после освобождения папы. Почему приняли такое решение?

— Я и раньше собиралась, то есть когда папу отпустили, мы ехали в Ефремов по идее, собирались туда ехать, но нам звонили наши юристы: «Вы что, собираетесь в город ехать? Обратно домой? Да вы что, с ума сошли? Давайте в аэропорт, в Москву и сразу в Шереметьево и уезжать». На тот момент это папе показалось сложно, потому что очень-очень много вещей было с собой. Просто баулы целые. Как это всё перетаскивать? Мы даже дома не побывали, хоть собирались. Надо было какие-то и там дела решать, документы какие-то оформлять на знакомых.

Ну, были такие мысли, были планы — и всё как-то бросить в один момент. Но я лично тогда прямо разозлилась, что вот папа не хочет уезжать, но он как-то переживает, что не может прямо враз уехать. Я говорю: «Сейчас приедем домой, опять что-то случится, опять арестуют и тогда жалеть будем». Лучше сразу уехать. Я, конечно, была за то, чтобы уехать. Я поддерживала наших юристов.

Перед тем как его выпускали из колонии, у ворот стояла полицейская машина. Полиция смотрела на номера, на которых мы приехали на машине, записывали. На той же машине мы уезжали опять в Ефремов. Когда мы приехали домой, на следующий день пошли в супермаркет закупиться продуктами. Пришли домой, нам соседка сообщила, что приходила полиция, стучалась в дверь, громила, опять гремела. Стояли на улице, долгое время смотрели на балкон. Ну уж извините.

Мы сразу созвонились с волонтёрами, решили уехать сразу. Уехать — всё. Доделали все наши дела в скорости, собрали вещи и всё, уехали. У меня ещё собака была. Надо было с ней как-то вопрос очень быстро решить на передержку кому-то. Ну, в Москве нашлись люди, волонтёрка нашлась и передержала у себя собачку мою. И всё. И тогда были, конечно, переживания, что может разрешение от матери потребуется, когда мы уезжали в Армению. Но мне было тогда 14 лет, уже паспорт был, так что всё прошло нормально вполне.

Мы жили в Ереване полтора года. Ну, от Армении вообще самые лучшие воспоминания, самое лучшее мнение. Там безумно добрые люди, спокойствие, тишина и безопасность.

Если вернуться на 4 года назад, нарисовали бы снова тот рисунок?

— Да. Да, 100% нарисовала бы. Во-первых, хочу сказать, что жизнь одна. Если бы не нарисовала, какое у меня было бы будущее. Вряд ли папа бы взялся и уехал из России сам. Без чьей-то помощи это очень сложно. Очень. Всё это время нам помогали Дмитрий Захватов, спонсировал Невзлин. Папа надеялся, что я, когда мне 18 исполнится, я сама как-нибудь решу, как-нибудь сама уеду, потому что он, как все говорит, как, наверное, многие родители: «Что-то я свою жизнь прожил. У меня надежда на тебя, ты уезжай и, может быть, меня заберёшь».

В России у меня будущего никакого бы не было. Куда я поступила? Что бы я там делала? Повлияла бы на меня пропаганда? Никаких знакомых в связи с моим мнением не было бы. Не знаю.

Продолжаете рисовать?

— Я рисовала с детства. Я прикладывала бумажку к компьютеру и срисовывала. Редко, опять же говорю, потому что времени не было. Всё со школой, и желания не было уже, не оставалось. А нормально я уже начала рисовать в Армении. В один момент захотелось нарисовать портрет чей-нибудь. Я залезла в YouTube, посмотрела видео, как делается растушёвка на бумаге. Буквально один раз посмотрела, всё выключила, нарисовала. Мне понравилось, я — всё. И после этого я сама начала рисовать портреты. И буквально с первого раза у меня всё получилось. И дальше пошло-поехало. И на заказ.

Вам пришлось пережить много плохого, что помогло не сойти с ума?

— С ума не сойти… Во-первых, самое главное, я скажу, помимо всего, помимо людей, которые были рядом всегда, я верующий человек. То есть это было самое главное, и мой стержень был. И все люди, которые были рядом, без них, опять же, я не представляю, что бы я делала. Это было бы очень сложно. Это время, всё время, которое прошло, это был какой-то кошмар. Но сейчас можно спокойно об этом говорить, потому что было сложно в тот момент, сейчас уже нет. Я это пережила. Это как мемуары пишутся.

Уже всё пережито, и нету переживаний, и остатка от этой ситуации, например на психике, или да, по ночам кошмары снятся — нет, такого нет. Уже абсолютно спокойно об этом говорю. По крайней мере, у меня уже есть опыт с этим. И в дальнейшем, если, не дай бог, будут какие-то проблемы, то уже не так сложно будет переносить, как в первый раз. Но то время, конечно, это было очень сложно. Если вспоминать всё в мельчайших подробностях, конечно, я ни в одном интервью не буду рассказывать этих подробностей. Это слишком долго и слишком всё сложно. Я сама по себе мнительный человек. Я буду это рассказывать и не смогу сдержаться.

Чего боитесь?

— Ничего. Уже ничего.

Вернётесь в Россию?

— В Россию можно было бы вернуться и побывать там, если, конечно, изменится режим. Это не скоро. И очень сложно это представить вообще, что когда-то в России изменится эта ужаснейшая власть. Но если вдруг каким-то чудом что-то поменяется, думаю, можно было бы съездить как в другую жизнь, прошлую жизнь, увидеть свой прошлый город, где всё детство прожила.

Каким видите своё будущее?

— Наверное, хорошее. Я не люблю загадывать наперёд. Я люблю проживать этот момент. Так что подождём — увидим.