Дмитрий Орешкин: «Если бы Путину дали по зубам, он бы как гопник уполз»

Дмитрий Орешкин — политолог и географ. Уехал из России после вторжения российских войск в Украину, живет в Латвии. 

Дмитрий считает, что пока Путин у власти, то никакого завершения войны быть не может. А если бы в самом начале войны с Путиным не пытались договориться, и весь мир дал бы отпор, то Путин «сплюнул бы кровь и уполз как гопник». 

По мнению политолога, чекисты и силовики стали главным сословием в России, в том государстве, которое построил Путин. У них в руках власть и им позволено все. Поэтому ни о каком возвращении в Россию Дмитрий даже не думает.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Дмитрий Орешкин. Я родился, вырос в Москве, закончил Московский государственный университет, факультет географический. Работал всю жизнь в академическом институте. В двадцать втором году пришлось уехать, потому что Россия начала войну против Украины публичную. Ну и, соответственно, я уволился из института и теперь независимо живу в замечательной стране по имени Латвия.

Занимался я первую половину жизни палеоклиматами, древними оледенениями, а вторую занимался географией электоральных процессов. Работал с Центральной избирательной комиссией, мы для них строили карты. Ну и, соответственно, анализировали. Это было очень интересно, потому что тогда массового фальсификата не было. И за результатами голосования просвечивала Россия во всём её многообразии. Это было совершенно ново для советского человека, который привык, что Россия — это монолитное пятно красного цвета, занимающее там одну шестую часть глобуса.

Оказалось, нет. И этим было очень интересно заниматься до тех пор, пока выборы не стали фальсификационной машиной. А это произошло примерно в 2007–2008 годах с приходом Чурова в избирательную комиссию. И тогда мне стало понятно, куда примерно этот процесс идёт. То есть, на самом деле, стало понятно ещё раньше, в 2002-м, но в 2006-м с приходом Чурова из КГБ в выборную систему стало понятно, что там делать уже нечего, надо оттуда уходить, а потом стало понятно, что надо уходить из России.

Одно время я был членом президентского совета по правам человека, как раз с защитой избирательных прав. Но после того, как в двенадцатом году Путин победил на президентских выборах с массированными фальсификациями, стало понятно, что невозможно защищать электоральные права, будучи в Совете при президенте, который избрался с помощью нарушения электоральных прав. Поэтому всё это пришлось купировать и совсем с этим распроститься. И сейчас у меня уже начинается третья жизнь, которая связана с другими странами. И, в общем, не знаю, как это назвать: свободный пенсионер, который говорит то, что считает нужным.

Была ли война неожиданной для вас?

— Понимаете, неожиданной не была. Это довольно сложно описать. Когда Россия в четырнадцатом году оккупировала Крым, стало понятно, куда катится. То есть опять же понятно стало значительно раньше: для меня вот в 2002 году, потом 2007-й — это коллапс избирательной системы. В восьмой год — это война с Грузией, в четырнадцатом году — аннексия, оккупация Крыма.

И тогда я, например, понял, что надо покупать жильё в Риге. Мы тогда ещё с Шендеровичем обсуждали, куда. И мне Виктор говорил: «Да вот Одесса же прекрасный город, все говорят по-русски и так далее». Я почему-то выбрал Ригу. То есть уже в четырнадцатом году было теоретически понятно, к чему всё это идёт. Но когда началась война, во-первых, я думал, что у Путина хватит мозгов эту войну не начинать. Вот, ей-богу, я был уверен, что это всё танцы с бубнами, что он хочет напугать. И многие так думали.

Он начал войну, и я со своим прогнозом ошибся. Но тогда уже стало понятно, что делать здесь вообще нечего. И 2 марта двадцать второго года мы сели в машину, уехали в Ригу. И это было довольно трудно, потому что одно дело теоретически понимать, куда идёт этот режим, и другое дело — принять, решить для себя, для семьи. Решительный шаг — всё бросить, а пришлось бросить очень много и уехать.

Так что война для меня, с одной стороны, была предсказуема, потому что понятно было, что это за режим, а с другой стороны, она была мучительно неожиданна, если говорить про личные переживания. Ну а такие социальные переживания — это, конечно, позор, стыд, срам, стремление каким-то образом… Если остановить это невозможно, то хотя бы объяснить, почему это ужасно. Ну вот примерно этим я 4 года и занимаюсь.

Эта война обусловлена логикой развития нынешнего российского режима или это личный выбор Путина?

— Я думаю, что это в значительной степени личный выбор, но не то чтобы Путина, а коллективного Путина. Война вовсе не была предопределена историческим кодом развития России. Нет, Россия в нулевые годы переживала совершенно, ну, не скажу, что блистательные, но крайне удачные годы, когда после тяжёлых, мучительных лет борьбы с советским наследием наконец перешли к нормальной рыночной экономике, наконец перешли к конкурентным выборам. Я не скажу, что идеальным, — ну, идеальных никогда не бывает и нигде, — но конкурентным выборам, когда избирателю принадлежало решающее слово, кто бы что на этот счёт ни говорил.

И когда в Кремле, да и в любых других политических центрах с трепетом ожидали результатов подсчёта голосов, потому что выборы были конкурентны, следовательно, непредсказуемы. Так вот, с этим быстрым экономическим ростом, обусловленным не только ростом цен на нефть, что тоже играло большую роль, но главным образом тем, что наконец проявилась частная инициатива, страна росла с экономикой в 7–8% в год при любом правительстве.

Она росла, начиная с девяносто восьмого года, очень быстрыми, очень хорошими темпами. И она была членом «восьмёрки». В Россию приезжали лидеры всех стран мира, уважаемых больших стран мира, на празднование юбилея Победы. Россия становилась нормальным государством, сильным, уважаемым, европейски ориентированным. Группе товарищей, значимость которых мы недооценивали тогда, почему-то этого казалось мало. Почему-то им казалось, что это ситуация, в которой Россия находится на коленях. Наоборот, она действительно поднялась с колен.

И вот где-то с 2006 года, с этой Мюнхенской речи и началось: сначала Грузия… Используя те экономические преимущества, которые были получены благодаря отказу от советского наследства, благодаря переходу к рыночной экономике, к потоку инвестиций в эту самую молодую, свежую, омолодившуюся экономическую среду, страна становилась гораздо сильнее. И её силу вот эти товарищи решили использовать для милитаризации и для того, чтобы потряхивать вооружениями.

Вот это был свободный выбор, необязательный. Необязательный. Он был поддержан большинством. Вот это правда, да. Большинство почему-то считало, большинство избирателей, что сила России заключается в военной силе. Но если бы при власти были люди другого склада, хотя бы тот же Касьянов или хотя бы Борис Немцов, то и траектория была бы другая.

Другой вопрос, что, конечно, путинская бригада очень грамотно, очень цинично использовала вот эту застрявшую в советских мозгах историю про великую могучую победу и так далее, сумела развернуть этот исторический тренд в выгодное для себя, для своего сословного интереса русло в том смысле, что чекисты-силовики стали главным сословием в том сословном государстве, которое Путин возродил.

Нормальная траектория была бы — уничтожение всех сословий, равенство всех граждан, формальное или какое угодно ещё, и конкуренция между разными людьми и разными группами влияния. Путинская бригада все эти группы влияния уничтожила, всё замкнула на себя, вернула Россию в сословное состояние, где главное сословие — это лубянские. Лубянские, которым принадлежит власть, а следовательно, принадлежит собственность.

Я не думаю, что это неизбежный однозначный тренд развития России. Я думаю, что в значительной степени проблема в том, что у России не нашлось вовремя сил остановить этот процесс. Хотя, например, такие люди, как Борис Ефимович Немцов, прямо говорили: «Путин — это война». Но не сразу. Борис Немцов поддерживал Путина, когда был выбор между Путиным и коммунистами в начале его карьеры.

И тогда было понятно, да, что или Зюганов, или Путин, или Примаков, или Путин. И тогда, да, молодой, спортивный и прогрессивный, говорящий на немецком языке, имеющий опыт жизни за рубежом Владимир Путин казался лучшим вариантом. А потом он постепенно стал превращаться, вернее так, из него стала вылезать вот эта скрытая «дзержинщина», совковость, если угодно. И тогда уже вот в эти годы, через примерно 10 лет, тот же самый Немцов ясным текстом говорил: «Путин — это война», — но никто ему уже не верил.

А так же как и нам сейчас до сих пор большинство тем людям, которые говорят, что Путин — это военный преступник, тоже не верят и говорят, что нет, он нас защищает от агрессии Украины, НАТО, там, бог знает ещё от чего. Короче говоря, ответ на ваш вопрос: это не предопределено, но у России была предрасположенность, как вот врачи говорят, есть генетическая предрасположенность. Это не значит, что у вас обязательно будет вот эта болезнь.

Но надо обращать внимание на то, чтобы именно в этом направлении следить за собой, проходить чекап, соблюдать определённый режим жизни и так далее. Если этого не делать, то нарастает вероятность того, что эта предрасположенность проявится. А Путин не просто эту предрасположенность запустил, он её успешно эксплуатировал. Так что, как всегда, однозначного ответа нет. Предрасположенность была, предопределённости не было. А предопределённость обеспечил путинский клан, который по-своему понимал и свою роль, и роль любезного отечества в историческом процессе.

Зачем эта война лично Путину?

— Я думаю, что это комплекс неполноценности лично Путину. Он же всю жизнь был таким обиженным мальчишечкой, маленьким, хлипким, невысокого росточка, не очень хорошо учился в школе, и поэтому он всё время самоутверждался. Ему хотелось пристегнуться к такой мощной структуре, как КГБ. Мне не кажется, что нормальному человеку хочется работать в палаческой структуре.

А если ты маленький, злопамятный, которого все во дворе обижают и с которыми ты хочешь расквитаться, ты идёшь в эту структуру работать, потому что она тебе даёт силу, а потом ты идёшь заниматься борьбой. И потому что надо накачать мускулатуру, чтобы вот этого маленького испуганного мальчика в себе спрятать за бронёй мышц. А потом ты становишься адъютантом при ярком демократе по имени Собчак и носишь ему портфельчик и тоже страдаешь комплексом неполноценности. И завидуешь, потому что тот известный, яркий, как петух, ему все аплодируют, а ты — маленький, плешивый, в большом пальто не по росту, а пирог такой при нём.

И вот он всю жизнь доказывал, что на самом деле он великий. И отсюда и крайне убогая тяга к этой показной роскоши, к этим дворцам в Прасковеевке. Отсюда манера опаздывать на международные встречи. А, мол, вы подождёте там, «Европа подождёт, пока русский царь удит рыбу». Отсюда вот это довольно мелкотравчатое стремление выпустить собаку, которой боится госпожа Меркель, чтобы посмотреть на то, как она нервничает. И вот отсюда стремление растопырить пальцы, показать, что ты самый крутой.

Для начала против Грузии, потом оторвать Крым. Поскольку никто не даёт отпора, то такого рода психический характер, он расцветает махровым цветом. Если бы ему дали по зубам, он бы, как положено гопнику, плюнул кровавые сопли и убежал бы. Ну, у гопников такая психология. А если его начинают умиротворять, с ним договариваться, то он сам себе говорит: «Смотри-ка, получилось, а ну-ка я напрыгну ещё». Вот они струсят. Это преимущество шпаны перед добропорядочным человеком.

Поэтому мне кажется, да, это серьёзная проблема лично Путина, его личного комплекса неполноценности, который он пытается всё время компенсировать вот этими приобретениями. Но петрушка в том, что кончилось это кино. Благодаря Украине он получил отпор. И вот здесь-то и начинается катастрофа, потому что он не знает, что сделать. Победы нет. Отступить он не может, потому что его своя шпана разорвёт сразу на части.

Если он вдруг скажет, что, извините, люди православные, ошибка была, значит, отступаем… Нет, это ему не простят, потому что такого вождя надо сажать на кол. Соответственно, он не может ни победить, ни проиграть. Он не может ни закрыть войну, ни выиграть в этой войне. Соответственно, он будет её всяким образом тянуть просто для того, чтобы выжить. Чисто даже не в политическом смысле, а в таком физическом смысле. Его же свои немедленно убьют, потому что он создал такой режим, где у кого сила, тот и прав.

Он создал режим шпаны, а у шпаны нравственных ограничений нет. У них есть только «пальцы веером, сопли пузырём», я самый главный. Так что у Путина очень тяжёлая жизнь. И у тех, кто его окружает, тоже очень тяжёлая жизнь. Но они сами её выбрали. Ну я с трудом себе представляю нормального человека, который бы согласился на позицию госпожи Кабаевой. Когда ты живёшь в золотой клетке, но ты не можешь ни туда, ни сюда шагнуть. Безопасность, маниакальные путинские подозрения… Это что? Ради того, чтобы каждое утро надевать шитый золотом халат, что ли?

Вот нормальной человеческой жизни ни у неё, ни у Путина нет. Это глубоко противоестественно. Ну да, очень богато, всё это крашено в золотой цвет, но жизни-то человеческой просто нет. И в этом смысле Путин глубоко несчастен. Ну и кончится его правление тоже глубоко несчастной историей. Либо пожизненным заключением, либо, что вероятнее всего, просто свои убьют или просто помрёт, как товарищ Сталин в луже собственной мочи, когда будут все стоять рядом и ждать, когда он наконец отдаст богу то, что у людей называется душой, а у Путина я не знаю, как этот орган называется.

Какие реальные сценарии завершения войны вы видите сейчас?

— Честно говоря, я не вижу реальных сценариев завершения войны, пока у власти Путин. Ему дьявольски трудно завершить эту войну. С другой стороны, мы видим коридор возможностей сужающимся. Начинал он эту войну, растопырив пальцы со словами про демилитаризацию и денацификацию. В переводе на русский это означало захват власти в Киеве, учреждение там своего человека, своей марионетки. Условно, это может быть Янукович или Медведчук, но не Зеленский.

И, значит, демилитаризация, то есть навязывание Украине ограничений по поводу качественного и количественного состава украинской армии. Под бой барабанов с этими лозунгами на знамёнах пришли под Киев, получили по морде в Гостомеле, оттуда вымелись. И после этого цели при тех же формальных декларациях внутри себя поменялись. Значит, четыре региона мы «освободили» и включили в состав России-матушки с помощью проведённых так называемых референдумов.

Однако и это не получилось. Из города Херсона, включённого на конституционной основе в состав Российской Федерации, товарищ Путин после хорошего пинка от украинских вооружённых сил на бреющем полёте улетел в качестве жеста доброй воли далеко на восток. И с тех пор при тех же лозунгах реальные амбиции снизились. Россия уже не видит в своём составе ни города Херсона, ни города Запорожья. Она видит ДНР и ЛНР, ну и те территории, Крым, которые удалось завоевать.

Сейчас Путин очень неосторожно обозначил территориальные амбиции — завоевать всю территорию ДНР. Он не сможет этого сделать, потому что нижнее небо под контролем Украины, наступление остановилось и затормозилось, и уже никуда не продвинется. Сколько туда танков ни всади и сколько людей ни перебрось. Если дядюшка Трамп, как надеялся Путин, не надавит на Зеленского, то ничего у него не получится. А дядюшка Трамп, по-видимому, не способен уже надавить на Зеленского.

Так что максимум, на что может рассчитывать Путин, — это сохранение контроля над теми территориями, которые он уже завоевал. Довольно трудно представить это победой и довольно трудно говорить, что цели специальной военной операции достигнуты: мы сворачиваемся и уходим. Когда они говорят в прессе «освобождено такое-то село», это значит — превращено в груду битого кирпича без единой живой души. Что с этой территорией победитель Путин будет делать? Денег на её восстановление у него нет и не будет. Воды для снабжения Донбасса у него нет и не будет.

Поэтому для него заканчивать войну гораздо страшнее, чем её продолжать. Я думаю, что он будет её тянуть до тех пор, пока у него не лопнут штаны на заднице. Там уже сейчас потрескивают швы, но до полной катастрофы ещё довольно далеко. Но думаю, что это уже на горизонте достаточно ясно видно, потому что рейтинг начал падать, и люди начали вдруг осознавать, что что-то непонятное происходит.

Украина сохранила свою самостоятельность, государственность, своего лидера и армию. Более того, она усиливается, потому что ей начала помогать Европа. И эти 90 миллиардов — это огромного значения сумма, на неё можно купить много современного оружия, которого у Путина уже не будет. Продолжать войну для Путина опасно, но ещё опасней прекращать эту войну. Хотя на самом деле, если бы у него были мозги, он бы понял, что надо выходить уже сейчас, потому что дальше будет хуже.

Он-то почему-то думает, что война на истощение на пользу России. Нет, она на пользу Европе и Украине. Путин привёл Россию в кровавый тупик, чудовищный тупик, из которого целой и благополучной она уже не выберется. За такого рода ошибки история заставляет очень дорого платить. Поэтому, я думаю, для Путина это война-катастрофа, и для России это война-катастрофа. Вот в процессе поднимания с колен путинская Россия не заметила, как у неё задница отвалилась.

Почему российское общество так легко и быстро смирилось с войной?

— Тут есть целый ряд объяснений. Во-первых, Путин очень аккуратно и последовательно завинчивал гайки. И вроде бы большинство людей этого не замечали или не хотели замечать, когда у них украли выборы. Они говорили: «Ну, выборы всегда были вот такие. Если их уберут, то ничего не изменится». Изменится, потому что у вас отобрали незаметно право повлиять на политическую жизнь.

Путин убрал все способы реального воздействия на себя. Он уничтожил институции: Конституцию, суды, прессу, которую он уничтожал постепенно. Сейчас уже дошёл до очевидного маразма — книги запрещают. Он купил силовые и медийные элиты. Есть и понятный социальный феномен: бывшие страны Советского Союза болезненно переживали экономическое крушение. Но у многих стран в качестве компенсации было понимание, что мы зато теперь стали независимыми. Счёт был 1:1.

А для большинства русского населения счёт был 0:2, потому что экономические трудности наложились на инстинктивное понимание, что твоё государство — Советский Союз — распалось. И когда пришёл спортивный Владимир Путин и объяснил, что он сейчас поднимет всех с колен, это ощущение, что пришёл сильный лидер, сработало. 15% населения понимают, что за этим последует, а 85% бурно аплодируют.

А сейчас и ткнуться некуда: если ты что-то скажешь опасное, тебя или убьют, как Немцова и Навального, или выгонят из страны, как Ходорковского, или в рот кляп забьют. И в этом смысле можно только удивляться, как такая маленькая, глубоко ущербная внутри себя личность эту огромную страну нагнула. Впрочем, товарищ Гитлер точно то же самое сделал с Германией.

Посмотрите на товарища Трампа. Путин 25 лет убивал, засушивал Россию, помещал её в такой гэбэшный гербарий. Трамп захотел это сделать за год — у него не получилось, и это счастье для Америки. Но Америка-то его выбрала! То же самое с Путиным. Орбан тоже аккуратненько шёл к позиции авторитария, но институции его отодвинули. А у Путина институций не осталось. Никак легальным способом убрать его нельзя: только «табакеркой», инсультом или каким-то другим противозаконным действием, что не принесёт ничего хорошего.

Кем вы себя сегодня ощущаете? Эмигрантом, беженцем или политологом в изгнании?

— Я себя ощущаю Дмитрием Орешкиным. Понимаете? Я в этом смысле счастливый человек. Русский, потому что я говорю по-русски, думаю как русский. Обыватель свободного города Риги, который мне тоже очень нравится. Независимый политолог в том смысле, что мне за это никто не платит. Личной проблемы идентификации у меня нет. Я не отказываюсь от того, что я русский. Я несу и согласен нести за это ответственность, потому что люди моей культуры устроили чёрте что в Европе.

Я живу в мире с соседями. Уважаю латышскую культуру, уважаю украинскую культуру. Надеюсь, что и меня будут уважать не потому, что я русский, а потому, что я Орешкин. Я сам по себе. Я не хочу, чтобы ни одна копейка из моих налогов шла путинскому режиму. Когда я покупаю за 100 рублей батон хлеба в России, 20% НДС идёт в бюджет, а из них треть уйдёт на войну. Лучше я буду покупать хлеб в свободной Латвии. Совершенно понятно: если ты можешь быть свободным, то лучше быть свободным.

Есть ли у вас сегодня чувство поражения?

— Нет. На самом деле я очень рационально всё это понимаю. Я потерял очень много денег, друзей, возможность общаться с родственниками вживую, потерял страну. Но я сохранил себя. И если бы ещё раз выбирать, я бы то же самое выбрал. Мне кажется, в этой ситуации я в выигрыше оказался. У меня нет этого ощущения.

У вас есть ностальгия по России?

— Вы знаете, нет. Конечно, жутко жалко вспоминать дом, сад. Я в России посадил примерно 200 деревьев. Я всех их знаю: эту липу в Ясенево, яблоню на даче, сосны на Нахимовском проспекте. Конечно, мы с женой тоскуем по земле, но не по абстрактной России, которую Путин в небесах рисует, а по конкретным человеческим делам. К сожалению, по годам уже мне в Латвии не начинать своё хуторское хозяйство, хотя хотелось бы.

Ностальгии нет. Это такой же миф, как мука от бросания курения. Отрезал и забыл. Теперь уже… Я просто начинаю новую жизнь, я — жив, и я должен делать то, что должен делать: писать тексты и говорить слова. Это помогает мне найти равновесие в отношениях с собой.

Чего вы боитесь?

— Да, пожалуй, уже ничего. Я понимаю, что я смертен. Если меня будут истязать — этого, пожалуй, я боюсь. А так — что мне терять? Боюсь увидеть болезнь своих детей, близких, а за себя — нет. Кому я на самом деле по большому счёту нужен?

Что даёт надежду?

— Ничего. А у меня и нет надежды. Но я просто живу, потому что понимаю, что должен жить. Меня воспитала страна, язык и культура для того, чтобы я этот уровень по возможности пытался поддерживать, чтобы я не позволял его унизить до путинского уровня. Я считаю долгом не позволить опуститься русской литературе до уровня Прилепина.

Надо же им как-то отвечать. Я не писатель, я читатель, но я способен объяснить, где достойный русский текст, а где — нет. Так что то, что для меня было русским, осталось при мне. Надежду даёт то, что люди говорят по-русски, читают книги, понимают, кто такой Путин, и испытывают угрызения совести за то, что делает их страна. Это означает, что русская культура выживет. В любой культуре есть что-то тошнотворное и что-то достойное. Значит, надо выполнять роль фильтра. Это и дарит мне осмысленность существования.