Никита Пармёнов: «Людей на войну сдают их же родственники»

Никита Пармёнов, главный редактор Белгородского медиа «Пепел», игнорирующего российскую цензуру, эмигрант.

– Что-то надо было делать, чтобы сопротивляться цензуре внутри моего родного любимого Белгорода, – говорит Никита. Издание стало важным информационным ресурсом для белгородцев, и уже не только них. Аудитория его быстро растет.

Никита рассказал о гибели своих украинских друзей на войне, о тех людях, у которых была возможность не участвовать, но они пошли защищать свою страну.

О развитии издания «Пепел» и его влиянии в регионе, о судьбе российской журналистики мы поговорили с Никитой Пармёновым в новом выпуске «Очевидцев».

Я журналист из Белгорода, Никита Пармёнов. Я, собственно, возглавляю сейчас издание «Пепел», которое образовалось во время войны, потому что что-то надо было сделать, чтобы сопротивляться цензуре внутри моего родного любимого Белгорода.

Как война изменила вашу жизнь?

— Война, ну, наверное, полностью изменила мою жизнь. Я не могу сейчас быть в городе, о котором мы пишем. Это полностью изменило мой круг общения друзей практически, которых не осталось в России. Даже те, кто в какой-то момент, да, были в Белгороде в начале войны, сейчас они раскиданы по всему миру, потому что война изменила не только мою жизнь, а, ну и, собственно, жизнь всех моих, наверное, друзей, всего моего окружения.

В Белгороде у меня остаются родители. Конечно, война тоже изменила коммуникацию с ними. Я бы никогда в жизни не поверил то, что я с мамой буду встречаться там в Тбилиси, в Стамбуле, я не знаю, в Белграде, где угодно, кроме Белгорода, где мы все жили до войны. Ну, до войны были планы, да, какие-то там связанные с… Все планы были связаны с Белгородом, а сейчас я не знаю, планы связаны с чем угодно, кроме Белгорода.

То есть там нам уже и в плане «Пепла» недостаточно Белгорода, мы приходим в другие регионы, и какие-то планы, связанные с какой-то личной жизнью там, да, проживанием, они больше связаны с той же Францией там, да, с какой-то Европой, чем с Белгородом. Конечно, война полностью перевернула жизнь. За время войны я потерял несколько друзей в Украине, которых ещё там в начале двадцать первого года видел у себя дома в Белгороде.

Расскажите о друзьях, которых вы потеряли за время войны.

— Ну, это обычные парни, из Украины, айтишники. И, насколько я понимаю, что в определённый момент в Украине было упрощение визового режима. Они с семьями выехали. Ну, мы все такая одна как бы компания была друзей. Они сильно старше, они друзья моего дяди по факту. Но мы дружили, они приезжали в Белгород.

Когда появилось упрощение этого визового режима, они, как айтишники, выехали в Чехию и, собственно, до начала войны жили там. Ну, большинство из них. Кто-то в Киеве жил, кто-то в Харькове, ну, большая часть — в Праге. Когда началась война, они вернулись и стали, ну, стали военными, пошли защищать свою родину.

И, ну, вот из шести человек сейчас пять фактически мертвы. Четверо из шести — это те, кто вернулись в Украину, хотя имели там чешские ВНЖ какие-то там, да, и могли, в принципе, не возвращаться, жить дальше в Чехии. Собственно, обычные парни, айтишники, которые, когда началась война, вернулись домой.

А есть ли среди ваших близких те, кто поддерживает войну?

— К счастью, в России я потерял всего одного человека, который поддержал войну. Это было в самом, наверное, начале. Мы очень дружили с главой регионального отделения партии «Справедливая Россия». И я, ну, всю жизнь знал его как абсолютно прекрасного там, да, такого чуткого, доброго, какого-то чувствующего, понимающего человека, при этом абсолютно оппозиционно настроенного к Владимиру Путину, абсолютно понимающего всё, что происходит в стране.

А-а, но, видимо, я немного ошибался насчёт его какого-то интеллекта, может быть. Потому что, когда началась война, он через какое-то очень быстрое время вывесил Z-флаг со своего балкона, со своей квартиры. Тогда в Белгороде в самом начале войны не было серьёзных обстрелов, не было атак беспилотников. И была был общий какой-то там общепатриотический вот этот угар.

То есть весь Белгород был засыпан, машины были заклеены этими зетками, хотя им пробивали там лобовые стёкла кирпичами другие жители Белгорода. Из окон у людей висели эти зетки там и так далее. И вот Серёжа решил вывесить такой флаг. На следующий день мы с ним встретились в украинском ресторане «Корчма», который находился в его доме.

Я ему сказал, что, Серёжа, ну, ты же политик, ты совершил публичное действие, и мы с тобой можем продолжить дружить только, если ты также публично от этого всего отречёшься. И вот так я потерял, ну, только одного человека, который поддерживал войну. Мне повезло, что в моём окружении больше людей, которые поддерживают войну, никогда не было.

Ну, может быть, только мой папа, который, видимо, продолжает во что-то верить, в какие-то тезисы, в какие-то идеи, нарративы Владимира Путина, при этом, наверное, понимая, что происходит, наверное, понимая, что всё это неправильно. Понимаю, что его сгоревшая машина, видимо, не стоила начала войны и квартира, прошитая осколками, не стоила этого всего. Я надеюсь, что папа это понимает. Но мы с ним прекрасно общаемся за пределами войны, поэтому я не могу сказать, что я потерял папу из-за начала войны.

Почему вы уехали из России?

— Это была, на самом деле, абсолютная тоже случайность, потому что когда началась война, я работал в местном издании «Фонарь» замглавреда. И, ну, уже тогда было понятно, что там невозможно будет работать нормально при цензуре. И у нас возникали глубочайшие конфликты с главным редактором, который более компромиссный человек.

Тогда было понятно, что, то есть репрессии двадцать второго года в отношении журналистов всё ещё не были репрессиями, которые сейчас все переживают. Я не был тогда там иностранным агентом, а на условно журналистов «Дождя» не заводили дела о терроризме и всём остальном. Я там спокойно ходил на эфиры телеканала «Дождь» того же, рассказывал точно так же, как сейчас из Тбилиси, только тогда — из Белгорода, то, что происходит в Белгороде, и все говорили, что Никита, ну хватит, типа рано или поздно, ну придут, как бы.

При этом я сотрудничал параллельно с зарубежным проектом, из которого я не мог получить зарплату, потому что физически, да, нельзя было перевести деньги в Россию, а как-то там с криптой они не очень ладили. И мне пришлось поехать в Армению, чтобы открыть просто банковские карточки, чтобы на них можно было переводить деньги свифтом и открыть визы на всякий случай, если что-то случится, чтобы сразу можно было, допустим, выехать в Литву.

Собственно, я уехал в августе в Армению, а и в сентябре я уже собирался обратно ехать домой. Банковские карточки я в итоге открыл в Тбилиси, находился в Тбилиси. Началась мобилизация. У меня буквально были билеты, купленные на какое-то 28 сентября, условно, и я всё равно, ну, то есть я видел, как россияне заезжают в Тбилиси и такой: «Ну, я сейчас всё, я поеду обратно, что там, я не военнообязанный, ничего страшного».

Вот. Но так получилось, то что там сложились личные обстоятельства. А плюс я, когда началась мобилизация, у меня в России оставался и остаётся младший брат, который там только год как вернулся из армии на тот момент. По вот этим военно-учётным специальностям, когда их вывешивали, и вся эта кампания по телевизору шла, кого будут в первую очередь забирать, он в первой там строчке был, как бы он в ракетных войсках служил. Я понимал, что, ну, наверное, его по мобилизации призовут.

И поэтому в личном Telegram-канале, в котором, я не знаю, на тот момент, наверное, 300 подписчиков было, я написал, ну, довольно глупую вещь про то, что, находясь в Тбилиси, я написал, что выходите на улицы, что, ну, это всё, в какой-то истерике. В моменте получилось так, что я потерял работу в Белгороде, потерял девушку, с которой на тот момент встречался, и мне просто, ну, как бы потерял друга.

Я понял, что мне некуда возвращаться, незачем. Просто я не понимал, что я буду делать в Белгороде, где я буду работать, чем я буду заниматься, потому что я работал в единственном независимом на тот момент издании в регионе. И поэтому, ну, вот так началась, собственно, моя эмиграция.

Так, через какое-то время, через несколько месяцев начался «Пепел», потому что надо было что-то придумывать, бороться с какой-то цензурой в регионе, потому что на тот момент уже цензура в регионе была настолько большая, чудовищная и какая-то всеобъемлющая, что даже моё издание, которое всегда отличалось тем, то что расследовало какую-то очень сложную коррупцию, писало о каких-то очень сложных вещах и практически ничего никогда не боялось. Я не помню ни разу в жизни, чтобы моё издание что-то там не написало. Моё издание перестало это писать.

То есть в регионе не осталось ни одного медиа, которое бы могло о чём-то, ну, действительно как-то, да, открыто, честно разговаривать. Собственно, моя эмиграция началась, в том числе с создания «Пепла» как некой, я не знаю, даже больше отдушины для меня, чем какой-то истории про какую-то борьбу с личной болью от этой цензуры и от всего, что происходит, чем даже какой-то миссией там, журналистским долгом. Наверное, так.

Telegram-канал «Пепел Белгород», который вы редактируете, отказывается соблюдать цензурные ограничения и серьёзно вырос в этом году. Вы единственные в своём регионе такие?

— В регионе, безусловно, и сам кейс, то есть такую цензуру, как в Белгороде, вводили в других регионах России. Но при этом, конечно, в России абсолютно чудовищная история с региональными медиа и очень мало качественных региональных проектов. Поэтому по факту такой как бы кейс, что там какое-то медиа отказалось соблюдать цензуру и от этого выросло в аудитории. «Пепел», ну, является единственным медиа в России, которое так смогло увеличить аудиторию.

В Белгороде, конечно, и в Курске. То есть у нас же есть ещё и «Курский пепел». И сейчас мы надеемся, что у нас появится ещё и Брянский, и Воронежский. Что в Курске, что в Белгороде разницы в объёмах аудитории и по отношению к тому, как ведёт себя «Пепел», нет. То есть в Курске «Пепел» также является единственным независимым источником информации, потому что во всех остальных источниках информации в Курске, ну, практически во всех, либо это какая-какая-то лютая пропаганда, просто какое-то жуткое разжигание ненависти и разжигание войны.

По причине того, что, ну, когда ВСУ вторглись в Курскую область, это дало огромный буст местным медиа, что они могли писать о том, какие украинцы плохие. И буквально на этом росли, так же как в Белгороде «Пепел» рос при отказе соблюдать цензуру. То есть это какие-то десятки тысяч людей в неделю. И поэтому на остаточном там люди продолжают писать просто какие-то чудовищные вещи, просто чудовищную пропаганду.

«Пепел» там остаётся единственным независимым источником информации. В Белгороде «Пепел» помимо того, что там единственный независимый источник информации, третий по охватам после губернатора источник информации вообще в регионе. Теперь вот это единственное отличие двух «Пеплов», что в Белгороде, наверное, он как бы больше на что-то влияет, хотя там в Курске власти не меньше борются с «Курским пеплом» и считают, наверное, его таким же там каким-то опасным, неприятным для себя проектом.

Нет ли разочарования? Пишешь, пишешь, тебя читают, вроде, а реальность становится всё хуже.

— Нет, это неправда. Нет, очень у «Пепла» очень большой импакт. Это удивительно, я сам не могу это объяснить, но, наверное, это какая-то магия как раз-таки каких-то охватов и количества аудитории, что после какого-то момента в Белгороде «Пепел» стал, ну, реально как бы, при условии, что мы иностранные агенты, реально влиять на какие-то вещи.

Когда мы пишем о коррупции, там на чиновников реально заводят дела или их увольняют, например. У нас есть такие факты в Белгородском районе, когда был захват просто беспредельный, там захват земли, вырубка леса. Мы единственные написали, рассказали о том, как эта коррупция была устроена. И по факту там прокуратура возбудилась по поводу всего этого. Чиновники уволены, которые в этом участвовали. Ну и, насколько я понимаю, что там сейчас до сих пор решается вопрос о заведении уголовного дела, потому что, безусловно, были махинации с землёй и превышение должностных полномочий.

«Пепел» влияет на различные вещи в приграничье, и это самое важное, потому что и в Курске, и в Белгороде местные медиа не пишут о жителях приграничья. Они — самая уязвимая часть белгородского общества, потому что они буквально брошены в этих деревнях, их, с одной стороны, атакуют дроны, они попадают под обстрелы, с другой стороны власти постоянно чинят им какие-то бюрократические проблемы, закрывают эти сёла, что люди не могут туда въехать, пишут какие-то постановления, которые не позволяют людям получить какие-то выплаты, издеваются просто над людьми. Я не знаю, по какой причине.

Часто бывает так, что жители какого-то села обращаются, говорят: «Власти закрыли село, при этом официально не вводя там режим ЧС», а «Пепел» об этом пишет, и село открывается. Например, люди могут туда въехать, забрать какие-то свои вещи или просто остаться там дальше жить.

Часто бывает, что приходится, несмотря на то, что губернатор говорит, что вот это медиа, которое ведётся спецслужбами Украины или каких-то других государств, что вражеское медиа ставит нас в один ряд с какими-то террористическими в России организациями по типу РДК и Легион «Свобода России», при этом абсолютно ок какому-нибудь водоканалу, Россетям приходить, с нами спокойно разговаривать, чтобы мы что-то написали, потому что уже охваты и влияние такое, что это реально влияет на какие-то вещи внутри региона.

К нам приходит военная полиция. Это тоже удивительный факт. То есть в Белгородской области иноагенты помогают военной полиции ловить мародёров, помогают там в каких-то моментах поиска каких-то преступников военных в российской армии. То есть военная полиция буквально приходит к нам, и им не зазорно обратиться в «Пепел», чтобы мы дали какие-то подробности, на какой улице, допустим, замечены мародёры в каком-то селе, где российские военные закалывают каких-то свиней местных жителей, где происходит разграбление, где произошло какое-то преступление.

То есть мы в довольно таком тесном контакте, и это огромный такой непубличный момент, что публично мы, конечно, иноагенты плохие и работаем на спецслужбы, но непублично все прекрасно понимают, куда надо пойти, чтобы спросить что-то, узнать, получить какую-то информацию, чтобы просто выполнить свою работу по поиску мародёров или по включению света при блэкауте. Да. У «Пепла» импакт довольно большой, безусловно. В Белгородской области — сто процентов.

В Курской области, и в Белгородской тоже, но в Курской по большей степени из-за того, что губернатор Смирнов не очень понимает, как работать с военной повесткой, «Пепел» регулярно заставляет губернатора писать о погибших. Потому что губернатор считает, что если информация есть только у него, он может не написать о том, что где-то кто-то погиб от атаки дрона или где-то кто-то ранен.

И «Пеплу» приходится писать, мы говорим, что там погиб такой человек. Губернатор после этого активируется и через какое-то время пишет. Мы точно знаем, что это написано после нашей публикации, потому что там, допустим, между гибелью человека прошли сутки. За сутки губернатор ничего не написал. И только спустя два часа после того, как об этом написал «Пепел», губернатор просыпается и пишет о погибших.

Поэтому, если говорить о каком-то влиянии на что-то внутри регионов, мне кажется, что оно у нас в той степени, в которой это возможно, довольно высокое. Полиция тоже возбуждает дела по нашим публикациям. В том числе Следственный комитет, когда маньяк военный в Шебекино, убивавший людей, сбегал и убивал людей, «Пепел» заставлял Следственный комитет писать пресс-релизы.

То есть это буквально выглядело так, что Следственный комитет, условно говоря, уже сутки знает какую-то информацию и не делится. Только «Пепел» её выпускает, через полчаса это появляется пресс-релиз на Следственном комитете, потому что уже скрывать не получится. При этих охватах вы уже ничего не можете сделать. Эта информация моментально разлетается по всей Белгородской области, и поэтому Следственному комитету приходится как-то на это реагировать, в том числе и полиции.

А поддержку горожан чувствуете?

— Интересный вопрос, потому что мы не знаем, в какой степени. Мы примерно прикидываем, что если бы власти на каждом шагу не кричали… И это сообщество огромное, и довольно популярное в Белгородской, Курской областях, на каждом шагу не кричало бы, что мы какие-то экстремисты или ведущиеся спецслужбами медиа, наверное, мы бы были ещё больше по количеству подписчиков. По охватам, наверное, бы нам было проще всё это получить.

Но фактически ситуация пришла к тому, что мы можем померить то, как поддерживают горожане, жители Белгородской области, по тому, какой эффект от того, что губернатор говорит: «Ну, отпишитесь. Это типа канал, который ведётся спецслужбами». А люди нам пишут после поста губернатора в бот предложки: «Мы ни в коем случае не отпишемся, потому что нам нужно это медиа. У нас другого медиа нет».

Мне рассказывали истории про то, что когда были ракетные удары по ТЭЦ, по электроподстанциям, когда в городе были блэкауты, причём я слышал из двух разных автобусов эту ситуацию, что люди при этом же ещё… отключался интернет у многих так ситуативно. То есть у кого-то в автобусе есть интернет, у кого-то нет. И люди в автобусах читали вслух посты «Пепла», что происходит в городе, потому что больше никто при введённой цензуре просто не писал. И, конечно, поддержка горожан в этом плане огромная.

Журналисты, которые приезжают в регион, мне рассказывали, что когда они просто разговаривали с местными жителями о какой-то военной обстановке, обстрелах, каких-то проблемах, связанных с войной в городе, люди сами начинали, их даже не спрашивали о «Пепле» или о чём-то, люди сами говорили: «А вы знаете такое издание „Пепел“? Знаете Никиту Пармёнова?»

Наверное, большая часть жителей региона, я не знаю, как померить, поддерживает, не поддерживает, но доверяет, то есть не отписывается, не реагирует на какие-то вещи про то, что мы там какие-то агенты спецслужб или террористы или ещё что-то. То есть они прекрасно понимают, что есть вот источник информации, он достоверный, единственный, в котором они максимально эффективно, быстро, достоверно получат информацию.

Ну, кому-то не нравится, что мы пишем наравне о Харькове также. То есть нам регулярно прилетает: «Типа я подписывался на Белгород, что вы мне про Харьков рассказываете?» Мы говорим: «Ну, отписывайтесь». Типа тут будет про Харьков. Было про Харьков с самого начала три года назад. И будет про Харьков до окончания войны, ничего не изменится.

И то, что людей это не отталкивает, хотя за три года войны вся пропаганда, цензура и всё внутри региона приучило людей к мысли, что там вот где-то с той стороны границы живут какие-то нацисты, которые стреляют по Белгороду, а из Белгорода только ракеты ПВО вылетают, сбивая какие-то там беспилотники над городом. При этом мы понимаем, у какого количества людей там родственники, у какого количества людей просто жутко болит от ударов по Харькову.

У большинства пропагандистов в регионе сейчас, которые разжигают войну, они-то учились все на каких-то факультетах журналистики или филологии в Харькове, потому что в Белгороде не было в то время таких учебных заведений и факультетов, которые давали бы им эти знания. Белгородцы очень связаны с Харьковом, поэтому, даже несмотря на всё это, люди, несмотря на то, что мы пишем и о Харькове, и не скрываем какой-то антивоенной риторики в медиа, в том числе касающейся каких-то политзаключённых, пыток и всего остального, несмотря на это, люди прекрасно, как оказалось, если им дать немножко больше какой-то независимой информации, и это будет не что-то там на две тысячи человек активной аудитории, а что-то большое.

Как только оказалось, что это что-то большое, сразу стало понятно, что не существует никаких десятков тысяч людей, которые требуют обстрелов Харькова. И оказалось то, что белгородцы прекрасно умеют сочувствовать украинцам, прекрасно умеют как-то критически осмыслять информацию. Оказалось то, что там и губернатор не такой устойчивый человек у нас, потому что сейчас люди снимают очень нелестные видео о губернаторе, буквально открыто обвиняя его в том, в чём он даже не виноват.

Раньше мне казалось, вот я там приходил на какие-то эфиры в какой-нибудь телеканал «Дождь», меня спрашивали, какие там настроения, как люди в приграничье относятся к губернатору. Мне приходилось пересказывать просто закрытые сельские чаты, в которых люди очень сильно критично относились к губернатору, но при этом общая картинка была такая классная. Сейчас общая картинка немного другая. То есть вы призываете людей отписываться от иноагентского медиа, прикладываете все усилия, обрушиваете всю пропаганду, а люди не отписываются. Значит, что люди вам не очень доверяют.

Статус иноагента. Что изменило в вашей жизни и работе?

— Ну, мою жизнь сильно. То есть у меня заблокированы все счета в России. Я не могу, не знаю, цветы маме купить на день рождения в России. Для этого мне приходится сотрудников с банковскими карточками просить, переводить им какую-то крипту, чтобы они купили моей маме цветы. Это неудобно.

Понятное дело, что мы потеряли практически все доступы к любому виду рекламы, любому способу заработка. Да, мы не собираем донаты, хотя могли бы, но даже чтобы, допустим, там открыть VPN и зарегистрировать какую-то историю по сбору денег, куда собирать платежи от покупки ВПНа, я со своим статусом ничего не могу с этим сделать. У меня просто все банки, все платёжные сервисы, находящиеся в России, отказывают в регистрации. То есть с финансовой точки зрения это, конечно, огромная проблема, которую мы очень тяжело решаем.

В плане информационном, может быть, как-то это на что-то повлияло. Конечно, сейчас пропаганда условно в регионе может сказать, что они иноагенты. Но просто сейчас ещё признали Романа Алёхина иноагентом. У нас Монтян экстремистка, и как бы мы говорим: «Ну, ребят, ну и они тоже иноагенты. У нас как бы один вин-вин».

Как-то сильно на отношение людей я бы не сказал, что это поменяло. Но при этом, наверное, мы не видим огромную часть человеческого страха, потому что я точно знаю людей, допустим, в Белгородской области, работающих на каких-то госдолжностях, в крупных холдингах, в том числе на руководящих должностях, они читают «Пепел», и они общаются со мной, но при этом они не подписываются на «Пепел». Потому что если кто-то где-то случайно краем глаза видит у тебя в подписках, человек думает, что у него могут начаться проблемы. Хотя происходит так, что оказывается, весь отдел, в котором ты работаешь, читает и всем ок.

Но при этом люди стараются на всё иноагентское… потому что не понимают, как это иноагентство работает. Это что-то большое, страшное, непонятное. Стараются не подписываться. То есть фактически даже вот нам родители пересказывают какие-то разговоры школьников. Происходит как-то так, что у детей происходит какой-то разговор, а школьники очень активны, они нам даже что-то присылают, пытаются коммуницировать.

Мне пересказывали разговоры, в которых ребёнок что-то в школе начинает говорить, его одноклассник спрашивает: «Откуда ты эту информацию получил? Ты же из „Пепла“ типа её получил, ты же подписан на „Пепел“». И дети говорят: «Не-не, я не из „Пепла“». А потом у них какая-то коммуникация происходит, в которой они понимают, что они оба подписаны на «Пепел» и для обоих это ок. Но при этом вот этот страх просто даже быть подписанным, конечно, работает.

В большей степени это уничтожило наше финансирование. При наших охватах сейчас и до введения цензуры вы бы могли зарабатывать на рекламе очень хорошие деньги, которые, мне кажется, хотя бы один «Пепел» точно бы спокойно обеспечивали все зарплаты с головой. Но сейчас мы не зарабатываем практически ничего по сравнению с тем, сколько мы тратим.

Кто виноват в войне?

— Путин. Тут можно очень много всего пояснять про российских военных, которые идут туда зарабатывать деньги. Мы помимо этого ведём огромное исследование потерь в регионах нашего присутствия. У нас есть довольно внушительная и понятная аналитика. При этом наши аналитики общаются с родственниками этих военных в ежедневном режиме, чтобы собрать какой-то портрет и как-то попытаться это всё исследовать и осмыслить, зачем люди туда идут.

Ну и внутри этого исследования мы не особо там делим погибших, но на какие-то этические вопросы внутри редакции мы себе отвечаем. Условно, мы мобилизованных считаем больше жертвами, чем добровольцев. Заключённых мы считаем там тоже больше жертвами, чем добровольцев, но меньше, чем мобилизованных, и так далее.

Но при этом абсолютно очевидным становится, что если человек видит двести тысяч, которые ему предлагает Минобороны, и он находится на дне… Тот срез приграничья того же, тех сёл. Я сколько жил в Белгородской области, сколько работал журналистом, я не скажу, что я особо куда-то сильно ездил и замечал это. А там же происходит самый мрак.

Когда ты читаешь все эти истории даже из каких-то судебных приговоров, каких-то погибших зэков, например, или если приходят какие-то односельчане рассказать о том, почему там дядя Вова, который всегда был хорошим, алкашом, но хорошим, почему дядя Вова отправился на войну. И он у нас записан как доброволец, но при этом люди рассказывают чудовищные истории о том, как этих людей заманивают на войну, как их сдают их же родственники.

Как эти люди, находясь просто в чудовищном финансовом положении… кредиты, которые они не могут закрыть. Эти люди, которым даже зачастую нечего есть. То есть они находятся на такой стадии маргинализации, что война выглядит для них каким-то единственным выходом. Закрыть кредиты и, допустим, даже погибнуть, чтобы четырнадцать миллионов выплатили семье. Чтобы всю жизнь ты был алкашом мудаком, который не платил алименты, а так ты хотя бы…

И ты же находишься в состоянии какой-то вот этой алкогольной уже энцефалопатии, окончательно деградирующий вид личности. И в этом случае ты выбираешь пойти и просто убиться на этой войне, чтобы твоим детям, твоей бывшей жене эти алименты больше не напоминали, чтобы мать могла пенсию дожить. Вот буквально ты просто знаешь даже, что ты обменяешь свою жизнь на какое-то количество денег.

Твоя жизнь настолько никчёмная, и ты сам понимаешь, что она никчёмная, и понимаешь, что ты не в состоянии исправить свою жизнь, что ты можешь пожертвовать ей. Типа ты либо сейчас совершишь самоубийство просто от осознания своей никчёмности, либо ты ещё и денег на этом заработаешь.

И кто в этом виноват? В этом виноват Владимир Путин, потому что у человека была двадцать пять лет вся полнота власти в стране. И помимо того, что он по факту единственный человек, который решил начать эту войну, он единственный человек, который выстроил систему, в которой российское общество настолько поуниженное, настолько несчастное, что оно часто выбирает вот такой вид самоубийства.

При этом всем же очевидно. В Белгороде большинству людей очевидно, что с тобой будет, если ты подпишешь контракт. В том числе благодаря «Пеплу», который ежедневно публикует тоннами этих погибших и пишет, сколько белгородцев умирает в сутки. Всем очевидно, что с тобой будет. Но при этом люди продолжают подписывать контракт и будут продолжать, потому что этот ресурс люмпенизированного населения в России, этот слой общества огромный, он почти неисчерпаем. Настолько много механизмов, которыми этих людей отправляют на войну. И виноват в этом единственный человек, который построил всю эту систему. Всё.

Как война меняет журналистику?

— Если говорить о нас, то, наверное, только буквально недавно разговаривали с ребятами, как сильно вырос уровень того, что делалось три года назад. Наверное, у нас уровень журналистики сильно вырос по сравнению с тем, с чего всё это начиналось. Я сейчас говорю чисто о каких-технических вещах, понимании, как что работает, куда пойти посмотреть и как сделать так, чтобы люди это прочитали. Это техника, она не имеет отношения к этике.

Этически я бы не сказал, что у нас что-то поменялось, но мы видим, как война сказывается на медиа: и уехавших, и оставшихся. Безусловно, она уничтожает оба этих лагеря. Я не сторонник того, что уехавшие медиа, которые попали в какую-то зависимость от грантов, сильно поменяли свои стандарты и теперь они там воюют просто на другой стороне. Нет, это не так. Мы имеем кучу прецедентов тех медиа, которые были в России качественными и независимыми. Они в моём понимании сохраняют те стандарты.

Другой момент, то, что запрос аудитории… любая война требует контрпропаганды, и внутри людей этот запрос есть. Мы это видим по YouTube-проектам, что у них просто запрос на то, чтобы какая-то говорящая голова фигачила какую-то абсолютно непонятную эмоциональную мешанину, лютую контрпропаганду. Не знаю, можно ли это назвать журналистикой, но какой-то тренд на тех, кто как-то влияет на людей, есть. И у этих людей растут подписчики.

Те, кто остались внутри России, попали в некую изоляцию от качественных медиа, которые уехали. Они не могут получать оттуда адекватный фидбэк. Они ищут коммуникацию среди таких же, и там происходит просто какое-то сращивание болота. И те издания, которые раньше казались приличными, сейчас могут опубликовать рекламу «Алабуги». И никакой критики внутри региона не существует. К тебе не подойдёт твой коллега и не скажет: «Ну, ты в своём уме?»

Потому что вот этот страх и изоляция приводят к отрицательному отбору и деградации. Людям становится плевать на то, что они делают, потому что ценного продукта сделать очень тяжело, он делается в малых количествах очень большими усилиями и с большими рисками. Российская журналистика после падения режима Владимира Путина и окончания войны будет очень долго от этого всего оправляться. Пока мне кажется, что это огромная трагедия.

То же самое происходит с журналистикой, которая уехала, которая собирается на какие-то форумы, не коммуницируя с коллегами из России в силу разности взглядов, и обсуждает какие-то абсолютно непонятные, ненужные вещи. Это не какое-то развитие. И то же самое происходит с украинской журналистикой. Есть прекрасные случаи независимой украинской журналистики, но есть и иное. Война убивает нашу профессию физически каждый день. Единственный выход — этому как-то сопротивляться, бить в одну точку, не соглашаясь ни на какие компромиссы. Компромиссы убивают журналистику.

Каково вам в эмиграции?

— Мне в целом нормально в эмиграции. Какой-то сложный период давно пройден, ты просто живёшь в другой стране. В моём случае, так как я не пишу репортажи, а занимаюсь медиаменеджерством, мне нормально. Я много приобрёло в эмиграции и не очень много потерял. Я сейчас живу в прекрасном, красивом городе, в котором я, возможно, никогда без эмиграции не побывал.

И самое главное, что эмиграция даёт людям абсолютную смелость. Что какие бы обстоятельства ни произошли, где бы ты ни оказался, ты со всем справишься. Этой смелости нет у людей, которые никогда не были в эмиграции. Когда ты попадаешь в эмиграцию и живёшь в ней, ты перестаёшь бояться. Это очень важный общечеловеческий навык — тебе не страшно попасть в непонятные для себя обстоятельства. Сейчас, мне кажется, закинь меня в Африку, где говорят на французском, и я адаптируюсь.

Огромная проблема России — это страх перед обстоятельствами, потому что люди привыкли, что не они контролируют обстоятельства, и они под эти обстоятельства ложатся. А когда ты понимаешь, что можешь их поменять, то это огромная сила, которая делает людей более свободными. Это даёт человеку сформировать устойчивые качества, которые важны журналисту, чтобы не пойти на тот самый компромисс. Не компромисс, чтобы делать работу в России, а компромисс просто от страха.

Вернётесь в Россию?

— Да, сто процентов, при первой же возможности я бы хотел вернуться в Россию. Мне комфортно в Грузии, в Европе. Но мы делаем медиа про Россию. Это странно — не хотеть вернуться. Там люди, которым мы важны. Белгород во Францию не вывезешь. Поэтому единственная мысль, с которой я просыпаюсь и засыпаю — желание вернуться в Россию при первой возможности.

Чего боитесь?

— Я никогда не разговаривал с собой особо на этот счёт. Ну, я боюсь смерти, наверное. Мне кажется, что времени мало, а я столько всего ещё не сделал. Смерть меня немного пугает.

Я боюсь совершать какие-то действия, которые были бы продиктованы не моими желаниями, а какими-то внешними нарративами. Больше всего в жизни я жалею, что когда Владимир Путин захватил Крым, где жили бабушка с дедушкой, я решил, что я такой оппозиционный и к ним не поеду. А они не приехали. И я их так и не увидел. Сейчас я бы и на оккупированную территорию к ним поехал, потому что мне всё равно, если это касается моих прямых желаний. Я очень боюсь, что будут какие-то обстоятельства, в которых мне придётся делать такой выбор или совершить неправильное действие по отношению к людям, которых я люблю.

На что надеетесь?

— Я думаю, как и все мы, на окончание войны и на смерть одного конкретного человека, после которой она закончится. Надеюсь, что она не начнётся в Европе. Надеюсь, что доживу до момента, когда смогу увидеть своих родителей и увидеть Белгород своими глазами, а не через фотографии наших корреспондентов. И увижу самих корреспондентов. На это я очень сильно надеюсь.