Алексей Цыганов: «Я хочу, чтобы жизнь моего ребёнка была ценна»

Алексей Цыганов, организатор культурного центра в Херцег-Нови в Черногории. Раньше он был журналистом в глянцевых изданиях и маркетологом. Неплохо зарабатывал. Время от времени участвовал в протестных акциях. Однако чем дальше, тем больше чувствовал, что жизнь в России становится всё опаснее — для него, членов его семьи, его друзей. 

В разговоре с ним вспоминаем первую послереволюционную эмиграцию, людей, которые успели уехать, когда это было еще возможно. А другие не успели. И пошли потом в лагеря, тюрьмы и под пистолеты НКВД. Алексей считает, что не стоит уподобляться той лягушке, которая не замечала, что температура в кастрюле растет. Стоит выпрыгнуть вовремя.

Его культурный центр — попытка помочь эмигрантам почувствовать свою нормальность через квизы, лекции, кино…

Расскажите о себе.

— Меня зовут Алексей. Алексей Циганов. Я из Москвы, изначально до 40 лет я жил в России. По профессии я журналист. Долгое время проработал в различных глянцевых СМИ. После глянцевых СМИ я начал заниматься контентом в маркетинге. Какое-то время проработал в крупных компаниях Coca-Cola, Danone. И с началом полномасштабной войны переместился в Черногорию.

Продолжал какое-то время работать удалённо, слава ковиду. Мы так с него и не вернулись к двадцать второму году в офисы, поэтому просто в моём офисе никто не знал, что я уехал, куда-то улетел. Я сейчас нахожусь в Черногории, город Херцег-Нови. Так получилось, что моя хорошая подруга, с которой вместе мы улетели — я улетел с семьёй и с подругой, Марико Монаховой её зовут, — она открыла в Херцег-Нови школу русскоязычную.

Школа, как вы понимаете, работает не круглосуточно. Она работает, как правило, в первую половину дня. Во всяком случае, в двадцать второму году, когда школа открылась, она работала первую половину дня. И мы договорились с Марико, что вторая половина дня где-то начинается часов с 4–5 школьниками, и школа никак не занята, поэтому можно там что-то попробовать делать. И я попробовал сначала собрать в этой школе библиотеку, потом купил экран, купил проектор, стал собирать людей на просмотры кино.

И так потихоньку, полегоньку образовалось некое пространство, которое нужно было как-то назвать. Поскольку в Херцег-Нови нет никакого культурного центра, ни русскоязычного, ни нерусскоязычного, то мы назвали пространство просто культурный центр. И так оно и называется по сей день. Сейчас мы переехали в другое пространство из школы. Всё-таки совмещать взрослый культурный центр с детской школой не самая хорошая оказалась идея.

В двадцать третьем году мы арендовали с приятелем здание отеля. Это небольшой отель или, как говорят в Черногории, малый отель, малий хотел. В нём всего 18 номеров, три этажа. И на первом этаже, который местные называют приземля, то есть его не считают как первый этаж, на нулевом этаже Ground Floor есть две комнаты, которые занимает культурный центр. Здесь проходят различные культурные и некультурные — я имею в виду спортивные, например, танцы, йога и другие мероприятия.

Ну и по большому счёту Алексей Цыганов и культурный центр — это равновеликие какие-то величины для нашего города, потому что кроме меня этим культурным центром вплотную никто не занимается. Безусловно, есть друзья, есть какие-то люди, которые, если их попросить, они помогают. Безусловно, есть люди, которые здесь проводят свои мероприятия, например, лекции или у нас есть прекрасная киношкола для детей, актёрская школа для взрослых, занятия по рисованию, занятия по танцам. У всех этих занятий есть кто-то, кто их проводит.

Но если говорить про организацию работы культурного центра, то все функции выполняю я, начиная от написания анонсов, заканчивая уборкой территории после мероприятий. Вот такие дела. До того, как попасть в Черногорию, я никогда не занимался никакими подобными делами, поэтому всё это в первый раз попробовал здесь. И вот, значит, такая разведка боем у нас, условно говоря. Хотя все военные и околовоенные метафоры, конечно, сейчас звучат не очень хорошо. Я стараюсь их не употреблять.

Помимо всего прочего, в культурном центре я провожу квизы. И я, когда понял, что мне нужно купить какую-то франшизу, я не могу эти квизы делать самостоятельно. Могу, но это просто будет совершенно другая работа, и она вряд ли совместима с проведением остальных мероприятий, с ведением Telegram-каналов активным и так далее. То есть мне нужно было найти какую-то франшизу. Я от некоторых франшиз, например, «Мозгобойня» или «Мозгобитва», отказался.

И ты такой думаешь: «Блин, хочу ли я проводить в культурном центре бойню?» Не хочу. И я от некоторых отказался просто из-за нейминга. «Мозгобой», например, был — есть хорошая франшиза. Я играл в неё в Москве. «Мозгобой» — прекрасные квизы. Но я просто такой: бой — это что, надо будет биться? Это вот как бы приглашаю людей на битву умов. Даже если это битва умов, всё равно она битва. И сразу ты понимаешь, что это невозможно использовать это слово, потому что контекст поменялся, и мы живём не в том мире сейчас, в котором какие бы то ни было такие агрессивные слова вообще уместны.

Как война изменила вашу жизнь?

— Само начало полномасштабной войны — это, конечно, был шок. И я сейчас с высоты, так сказать, прошедшего времени, наблюдаю за тем, что происходило и как мы на это всё реагировали, и понимаю, что, да, безусловно, это была какая-то чрезмерная реакция, overreacted. Но могу просто сказать такой факт, что у нас буквально стоял в прихожей какой-то запас на случай самого плохого развития событий. Ядерный чемоданчик какой-то, знаешь?

Ну, в смысле, не ядерный, а это скорее была какая-то… то есть у меня было некоторое количество воды на случай, если вдруг что-то пойдёт не так и воды будет не достать. У меня было какое-то количество каких-то припасов. Сейчас это выглядит странно и дико, потому что ничего этого не реализовалось. Но в моменте, в феврале двадцать второго года, это казалось мне и моей семье очень уместным приобретением.

Вы тогда уже думали об отъезде?

— Мы планировали уехать из России и до начала полномасштабной войны, до февраля. И, собственно, зиму с двадцать первого на двадцать второй год в декабре мы были в Португалии, присматривались. В январе мы были в Милане, присматривались. И даже нам Милан больше понравился. И даже мы там нашли уже, а вот где мы могли бы жить, а вот как мы могли бы зарабатывать и так далее.

К январю двадцать второго года было понятно, что, в каком-то ближайшем времени, наверное, надо дождаться, когда закончится учебный год, когда сделаются какие-то бумаги. У меня до сих пор, наверное, есть итальянский ИНН. Мы подумали об этом заранее, и получил я этот итальянский ИНН, что не так-то просто сделать. Но тем не менее он у меня есть, потому что мы собирались переехать в Милан.

Потом началась война, и выяснилось, что у ребёнка нет шенгенской визы. И в моменте мы были в таком стрессе и в таком непонимании происходящего, что нам казалось, что нужно уезжать как можно скорее. Мы уехали в начале марта, 5 марта мы улетели. И, конечно, из-за этого жизнь поменялась самым кардинальным образом. Со временем мы оставили всю работу, которая была в России. Не сразу, но тем не менее пришлось со всеми.

Мне, по крайней мере. У супруги ещё какие-то остались завязки, она блогер, и поэтому понятно, что у неё, в общем, такая дистанционная работа, но у меня сейчас не осталось в России буквально ничего. Это я к тому, насколько поменялась жизнь. У нас было несколько квартир, которые мы купили в ипотеку, выплачивали эту ипотеку долго. У меня была прекрасная работа. Я думаю, что на сегодняшний момент я бы зарабатывал полмиллиона в месяц бы зарабатывал наверняка.

Сейчас у меня нет никакой недвижимости, никакой собственности в России, нет работы в России, никакой дистанционной. Все проекты отвалились. Хотя я не только работал на своей основной работе дистанционно, но и преподавал в киношколе, например. Это всё сейчас отвалилось. Всю недвижимость, которая была на меня записана, мы продали. И здесь нужно было начать совершенно новую жизнь, абсолютно новую. Буквально вот я занимаюсь сейчас тем, чем не занимался никогда. Вот поэтому сложно сказать, что не поменялось в результате начала этих военных действий, полномасштабной войны.

До войны вы были успешным маркетологом в крупных компаниях, потом редактором сайта журнала Men’s Health. Почему вы уехали?

— Я не чувствовал, что моя семья находится в безопасности. Это не какая-то выдуманная ситуация, это просто ну так было. Я сейчас расскажу сначала не про конкретику, а про ощущения свои. Вот случается в твоей жизни какая-нибудь ерунда, и она тебя касается, в общем-то, не напрямую. Например, моей подруге, у которой в некоторой степени мускулинная внешность. Её просто побил человек в электричке.

Она ехала в электричке из Москвы в Москву, из района Очаково на Киевский вокзал. И просто какой-то человек ударил её в лицо. И полиция, и следствие — никого невозможно было ни найти, ни какой-то помощи от сотрудников полиции она просто не смогла получить, потому что у неё вот такая мускулинная внешность. Она была той жертвой, которая сама была виновата в том, что её побили. Это один из примеров, который просто первым приходит в голову.

Но на самом деле таких примеров было очень много, связанных с небезопасностью нахождения в России. С тем, что все сложности, которые могут быть в России, они же ведь описаны давным-давно в народном творчестве в виде пословиц и поговорок: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся». И вот как будто бы я живу и понимаю, что да, действительно, в любой момент я могу так или иначе оказаться, например, может быть, даже прямо напрямую в тюрьме.

Мы же ходили на митинги, мы же поддерживали Фонд борьбы с коррупцией, мы поддерживали Навального, мы выходили на одиночные пикеты в поддержку тех, кого повязали во время каких-то предыдущих митингов и обвиняли их в нанесении тяжких телесных повреждений сотрудникам полиции, а они, например, там, не знаю, бросили в сотрудника полиции стаканчик. Ну мы, я думаю, что все эти случаи — они не успели ещё забыться.

Мне не обязательно все их проговаривать сейчас, потому что это просто то, что все видели перед собой. И ты живёшь в этой ситуации, думаешь: «Угу, хорошо». Получается, что для того, чтобы чувствовать себя в безопасности, надо выбрать политику внутреннюю — невысовывание из какого-то панциря. Меня это в целом положение дел не устраивало никогда.

Само по себе обучение на журфаке сопряжено с тем, что тебе в принципе объясняют много классных, полезных вещей. Что такое журналистика, что такое свобода слова, для чего это всё нужно, как строится демократия, что журналисты — это некая четвёртая власть и так далее. Да, это всё не связано с твоей непосредственной работой, потому что всё, что преподают на журфаке, — это уже как будто бы пройденный путь.

Теоретическая база про справедливость, про необходимость донесения до масс достоверной информации — она вся была мною впитана, и я был с ней согласен. Самое главное — меня устраивала совершенно эта постановка вопроса. Потом ты живёшь свою обычную жизнь, а тебе показывают обратное. А друзья говорят: «Ну а что ты хотел? Ну ты же знаешь, где мы живём». И в какой-то момент я просто понял, что я не хочу так дальше.

В этой стране так происходит, что ты должен засунуть язык в задницу, и тогда с тобой всё будет в порядке. Ну, наверное, меня это не устраивает. Возникает вопрос наверняка у тех, кто не разделяет мои позиции: «А что изменилось, когда ты переехал в другую страну? Ведь наверняка тоже там есть свои минусы». Но я не гражданин этой страны. Я не могу воспринимать жизнь в этой стране с позиции гражданина. А в России я был гражданином, и меня это не устраивало.

Начало полномасштабного вторжения в Украину войск Российской Федерации просто стало тем толчком, который меня подтолкнул…

— Вот сейчас мы смотрим, читаем книги о начале XX века, смотрим фильмы о начале XX века, много разных историй о том, как люди, жившие свою жизнь — врачи, например, профессора, интеллигенция, — сталкиваются с какими-то житейскими трудностями. Ну, например, к власти пришли большевики. Не то чтобы эти врачи и учёные занимались политикой. И не то чтобы они поддерживали советскую власть. «Собачье сердце», профессор Преображенский.

Приходят такие швондеры и говорят: «Мы должны у вас забрать часть вашего имущества». У профессора Преображенского получилось это имущество отстоять. Но у кого-то же не получилось, кого-то же действительно репрессировали, кого-то же посадили в лагеря, кого-то же расстреляли. И я долго задавался вопросом: «А почему вы не уехали? Вы же видели в каждый момент времени, что становится только хуже».

И пришёл к выводу, что людям свойственно вести себя как той лягушке, которую посадили в холодную воду, а потом воду стали потихонечку нагревать. И пока лягушка не сварилась, она так и не выбралась оттуда, потому что ты не понимаешь, когда пора. Все люди, которых расстреляли за то, что они не были о’кей с советской властью, они ведь все могли уехать. Но почему-то не уехали, потому что они как будто думали, что что-то наладится.

Ну не может же быть настолько плохо, что вот прямо вот так плохо. И в момент, когда стало настолько плохо, уже было поздно куда-то уезжать, уже они были в застенках НКВД. Во многих смыслах свет того времени, лучшие умы, очень много хороших, порядочных, умных, талантливых людей были просто уничтожены. Почему? Потому что по тем или иным причинам они не уехали.

Я, откровенно говоря, до сих пор считаю, что Навальному не надо было возвращаться. И то, что он вернулся, это была большая глупость с его стороны. Если бы он не вернулся, вполне возможно, можно было бы продолжать более полезную деятельность, чем лежание на кладбище в районе Марьино. Более полезную деятельность для, в том числе, людей, которые покинули страну, для тех людей, которые остались.

Я решил, мы решили — это было коллективное решение, — что нам нужно попробовать пожить жизнь в каком-то другом месте, чтобы чувствовать себя безопаснее. Во многих смыслах здесь, в Черногории, значительно безопаснее, чем в России.

Вы выходили на митинги, когда была такая возможность. Тогда ещё была вера в то, что в России можно что-то изменить?

— У меня всякий раз перед глазами возникает фотография, сделанная на Манежную площадь, на которой негде яблоку упасть. Огромное количество людей стоит. Я читал различные мнения о том, что это монтаж или фотография из девяностых, но даже если это так, всё равно в тот момент на улицы вышло огромное количество людей. И каждый раз, когда мы ходили на эти митинги — на Сахарова я ходил два или три раза в поддержку Навального.

И то это были не митинги, а шествия, потому что собираться в одном месте было нельзя. А вот это вот было такое: «А пойдёмте все вместе гулять, чтобы люди видели, что вышло много-много людей». И несколько раз я сходил и понял, что это не работает совсем. Вот такого, чтобы россияне вышли массово и чтобы это что-то изменило, по-моему, не было ни разу. Один раз у здания администрации президента я стоял в одиночном пикете с плакатом.

Честно говоря, этих плакатов просто было несколько, и можно было прийти и выбрать. Я не был знаком лично ни с одним из этих фигурантов, но это были фигуранты как раз болотного дела, которых посадили за противодействие сотрудникам полиции. Некоторое время в одиночном пикете я с этим плакатом постоял. Сделано это было в первую очередь для очистки совести. Вот это было самое главное для меня.

Я смотрел на своего ребёнка, которому было тогда в районе 5 лет, и понимал, что мне нечего будет сказать, если я туда сейчас не выйду. Мне нечего будет ей сказать на вопрос: «А что сделали вы?» Очевидно совершенно: нет и не было никаких сомнений, что происходит большая несправедливость, что так происходить не должно. Это касается не только болотного дела, но и того, как проходили выборы.

Многократно есть видео о том, как люди вбрасывают бюллетени. Это не то, что можно развидеть. А это никто и не скрывает. Но это не то, на что власть обращает внимание. Мне казалось, что люди вокруг должны массово возмутиться. Они массово не возмутились. Стало понятно, что массово люди считают так: «Слушай, а что ты хотел?» Когда эта позиция стала чаще озвучиваться, стало понятно, что мне не подходит такое восприятие ситуации.

У меня есть такой образ в голове: если представить себе, что ты живёшь, сидя в большой грязной луже, и по этой луже время от времени проезжают автомобили. Ты каждый раз, когда тебя окатывает водой, машешь кулаком вслед машине. До какого-то момента можно говорить, что с этими людьми не так, почему они не могут притормозить. Но в какой-то момент ты, чтобы не быть постоянно в грязи, должен встать и отойти сам.

И довольно быстро стало понятно, что здесь ничего не меняется. У Акунина есть прекрасная серия книг «История российского государства». Я их прочитал и сделал вывод, что взгляд Акунина на устройство государства, сложившееся в Российской Федерации к началу XXI века, кажется объективно правильным. Модель, привнесённая в ходе татаро-монгольского завоевания, не поменялась. У них был хан на вершине пирамиды, и дальше всё подчинялось одному хану.

И у нас, как бы ни менялась форма правления — будь то царь, первый секретарь ЦК КПСС или сейчас президент, — схема эта не меняется. Есть царь, под ним опричники, под ним все ветви власти — и исполнительная, и законодательная, и судебная, они все подчиняются высшей воле. А дальше люди, приближённые слоями. И вот этот простой люд, на который всем наплевать. Жизнь царя стоит всего. Жизнь обыкновенного человека внутри этой прослойки не стоит ничего.

Вот эта схема меня глобально не устраивала. Я не хотел бы, чтобы жизнь моего ребёнка ничего не стоила. Я хочу, чтобы у жизни моего ребёнка была ценность. Когда стало понятно, что при таком устройстве пирамидальном не будет ничего хорошего, я решил уехать.

Как это — не участвовать в политической жизни ни своей страны, ни той, в которой живёте?

— В целом история участия или неучастия в политической жизни страны для меня была важна постольку, поскольку был важен ответ на вопрос: могу ли я что-то поменять? Может ли моё «я» каким-то образом поучаствовать в улучшении общей ситуации? В России я чувствовал, что нет, не может. А здесь я чувствую, что да, может. Я ведь общаюсь с теми же самыми людьми, которые тоже уехали из России. Тут я чувствую, что я этим людям нужен, и я стараюсь им помогать.

Вот то место, в котором мы сейчас находимся, культурный центр, он является для меня аналогом тех действий, которые можно было бы расценить как участие в политической и социальной жизни. Если бы в России когда-нибудь мог бы быть проведён прайд, я бы обязательно поучаствовал, потому что я считаю, что нужно оказывать поддержку людям, в отношении которых совершается несправедливость ежедневно.

И в этом смысле здесь таких людей немало. Людей, которые покинули свою страну, потому что им совесть не позволила там дальше оставаться. Они являются, по большому счёту, беженцами — людьми, которые покинули насиженные места, потому что там происходит несправедливость. Они с ней не согласны, но сделать ничего не могут. Поэтому они решили отойти в сторону. Для меня эти люди — пострадавшая сторона, им требуется помощь.

Все релоканты находятся в довольно сложных условиях. Им постоянно приходится интегрироваться и приспосабливаться к жизни в другой стране. Хотят они того или нет, времена, когда из России приезжали только богатые люди, не утруждавшие себя изучением языка, прошли. Люди, которые приехали после начала полномасштабной войны, — это другая генерация. Это те, кто с большим уважением относится к местной культуре и изучает язык.

Эта интеграция — огромный стресс. Я буквально знаю многих людей, для которых просто сходить в муниципалитет или в полицию за документами — это уже испытание. То, что я сделал здесь культурный центр, во многом было сделано для того, чтобы помочь этим людям почувствовать какую-то нормальность. Мы раньше ходили в кино, но сейчас не можем, потому что всё кино на непонятном языке. А я хочу ощутить себя человеком, который просто пришёл в кино, взял попкорн и сел на мягкий диван.

Отталкиваясь от этого, я купил экран и проектор. Ведь библиотека, которая за мной, она бесплатная. Когда я её собирал, я думал про библиотеку моего дедушки. Просто жить свою жизнь, ходить мимо книг и знать, что у тебя есть возможность взять с полки том классики на русском языке — это даёт ощущение нормальности. Когда ты в чужой стране, возможность просто протянуть руку и взять книгу очень важна. Моя политическая позиция сейчас — помочь людям почувствовать себя нормально.

Вторая задача — разделить с этими людьми ответственность. В России у многих есть выученное ощущение: «мы не можем ни на что повлиять». Вышел на митинг — ничего не произошло. Постоял в пикете — ничего не изменилось. Я хотел бы, чтобы эта предустановка была снята. Это пространство я арендовал сам, всё купил сам. Но моя следующая цель — сделать так, чтобы это было общее пространство.

Я хочу попробовать организовать жизнь комьюнити так, чтобы люди понимали: это место мы все арендуем вместе. И если положить 5 евро в бокс для донатов, они пойдут на аренду, на бумагу, на уборку. Это необычный опыт для русскоязычного сообщества — разделить ответственность. Давайте сделаем это общим делом. В сербах или черногорцах это чувство общности заложено, а в нас его мало. Каждый сам по себе.

Как собиралась библиотека в вашем культурном центре?

— Изначально идея была не в том, чтобы собрать именно библиотеку. В городе есть своя библиотека, там есть русские книги, но они лежат в подвале, их не могут инвентаризировать. На полках там часто стоит случайный набор: Толстой рядом с чем-то, что кто-то просто бросил после пляжа. Я случайно познакомился с черногорцем, в доме которого раньше жили русы. Он спросил: «Тебе нужны книжки на русском?»

Мы пришли к нему, там стоял шкаф, а рядом — буржуйка. Он уже начал этими книгами растапливать печку. Трёх томов «Войны и мира» нет, потому что он их сжёг. Я попросил забрать всё, что осталось. Так библиотека начала расти. Сейчас она бесплатная, работает на условиях возврата. Одна книга ушла безвозвратно — «Лето в пионерском галстуке». Кто-то взял почитать и стремительно уехал в другую страну.

Книг становится больше. Люди понимают, что это место, куда можно принести прочитанное. Накопительство сейчас не так важно, а вот дать книге вторую жизнь в культурном центре — это хорошая история.

Квизы, кино, лекции — это про нормальность. А есть ли в этом что-то про сопротивление?

— Специально ничего сопротивленческого я стараюсь не организовывать, потому что это триггерит. К любой сложной внутренней работе человек должен прийти сам. У меня по понедельникам собирается группа, которая пишет письма политзаключённым. Они выбрали этот путь сами, я их не заставлял. Мы смотрели здесь фильм про Навального, но я как культурный центр агитации не веду.

Каждый решает сам, насколько он готов погружаться в новости или выходить на митинги. 24 февраля мы собираемся на площади выразить поддержку украинцам, показать, что мы в ужасе от действий, совершаемых от имени РФ. Это важная часть, но это личный выбор каждого. Сарафанное радио работает хорошо, город маленький, все и так всё знают.

В Черногории есть движение в сторону Евросоюза, но на бытовом уровне, например, в вопросе мусора, всё ещё сложно. Люди из России и Украины сами начали организовывать раздельный сбор пластика. Никто не заставлял, это случилось само. Также люди самоорганизуются для помощи бездомным животным. Я надеюсь, что и в культурных моментах это начнёт работать.

Культурный центр — это не центр противостояния режиму. Это территория культуры и возвращения нормальности. Я хочу, чтобы люди здесь выдыхали. Мы открыты для всех: здесь проходят встречи феминисток, здесь проводят Death Cafe, где говорят о смерти. Пока человек не призывает к противоправным действиям, наши двери открыты.

Что для вас лично значит быть против войны сегодня? Это позиция, действие или что-то ещё?

— Да, безусловно, это важно. Вопрос простой: чем конкретно я могу помочь? Каждую зиму мы устраиваем ярмарку, где собираем донаты в пользу фонда «Пристаниште». Этот фонд предоставляет бесплатное жильё беженцам из Украины. У них есть программа, позволяющая людям просто неделю пожить без воздушных тревог и комендантского часа, перезарядить батарейку. Это действие против последствий войны. И это лучше, чем ничего.

Чего вы боитесь?

— Я довольно долго не боялся ничего. Жил в Москве, две квартиры, отличная работа. Сейчас я боюсь только за свою дочь. Всё остальное решаемо. Оказалось, что можно жить на зарплату в пять раз меньше и в 40 лет полностью переписать свою идентичность. Я всю жизнь борюсь с комплексом самозванца. Сначала в журналистике, потом в маркетинге с миллионными бюджетами.

В 40 лет, переехав в другую страну, ты снова проходишь этот путь. Сначала не знаешь ничего, потом понимаешь, что можно жить. Появляются новые друзья. Это удивительное чувство — заново вырастить в себе доверие к людям. Я рад, что у меня есть те, кому я могу просто записать голосовое сообщение, когда мне плохо, и меня выслушают. Ядерной войны я боюсь, но это общий страх. Всё остальное — дело житейское.

О чём мечтаете?

— Не люблю мечтать, но у меня есть планы. В потолке над нами есть динамики. Я мечтаю залезть туда и узнать, как идут провода, чтобы наладить звук для квизов. Это сделало бы меня довольным человеком. Если нужен пафосный ответ — я мечтаю, чтобы война закончилась. Но пока я не вижу, как это может случиться.

Жизнь подсказывает, что классно мечтать о чём-то достижимом. Мечту можно разложить на составляющие: паспорт, язык, деньги. А образ мирного мира в Украине у меня пока не складывается. Я не представляю, как это будет выглядеть сейчас, чтобы никто никому не плевал в спину. Поэтому пока мечтаю наладить звук в культурном центре.