Лада Чижова: «У нашего поколения забрали возможности. И мы такие: «Ок»

Лада Чижова — художник-муралист, иллюстратор и автор книг. Родилась на Алтае, росла рядом с владимирскими Петушками. 

Училась в Суриковском училище и литинституте имени Горького в Москве, по профессии — поэт. Жила в Питере, вместе с мужем, муниципальным депутатом, была хозяйкой двух хостелов. Относительно спокойная жизнь закончилась 24 февраля 2022-го. 

Почему в России страшно заниматься политикой и почему пропаганда оказалась сильнее православных принципов — об этом и многом другом Лада Чижова говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Я Лада Чижова. У меня двое детей. Муж. Я родилась в Сибири, в Барнауле. Но я там недолго жила, и потом мы с родителями уехали сначала в Москву, потому что папа там учился, потом во Владимирскую область, маленький городок, под петушками всем известными. И там я жила всё своё детство, всю школу и так далее.

Потом я училась ээ в Москве. Сначала 2 год искусствоведение в Суриковском институте, а потом, э, я его бросила и пошла в Литературный институт, думая, что литературный институт имени Горького будет лучше. Ха-ха. Так как это была уже заочка, я уехала в Питер, и там осталось жить и ездить в Москву просто на сессии. И потом получила диплом литературного работника.

Вот поэт я по профессии. Ну то есть у меня в дипломе написано литературный работник, но я училась на кафедре поэзии, и весь мой диплом состоял из стихов.

У вас был педагогический опыт в России. Расскажите о нём.

— Я вела современную поэзию маленьким детям во всем известном пространстве Циферблад, которое тогда в Петербурге существовал. Вот потом, когда мы уже познакомились с Димой, Дима познакомил меня с директором той школы, где он работал учителем. И она меня спросила, какие вообще у меня есть идеи для вот внешкольного обучения, да, внеклассного, а, дополнительного. И я вот сказала, что я бы хотела преподавать современную поэзию, допустим, там с четвёртого класса детям и а преподавать искусство не как вот его в школе преподают как историю искусства, а вот чтобы мы там смотрели на каких-то художников, через их приёмы как-то пытались понять вообще, что они делают, и потом в эти приёмы художественные, то есть форму в эту играли и что-то своё рисовали.

То есть что-то такое более творческое, но ещё чтобы они как-то, не знаю, вдруг почувствовали. Вот Малевича, например, как сложно, да, ребёнку. Вот чтобы он как-то поиграл в эти формы и попробовал через прочувствование этой формы там понять, как твоя Малевича, например. Вот. И эта директриса, она сказала, что всё замечательно, только давай наоборот, э, по современную поэзию малышам, а вот это вот искусство от четвёртого класса я переписала эти курсы по-другому.

Недоумевая, почему она так решила, что как-то маленьким детям будут современную поэзию. И в итоге она оказалась права, потому что маленькие дети, они вообще просто не зашоренные. Ну, то есть у меня ещё тогда не было детей, я это не очень хорошо понимала, и они они просто мне такие шедевры писали там с первого, второго класса. То есть вот они научились писать и вот всё, ты там им приносишь каких-нибудь вот сейчас сумасшедших поэтов, и они такие: «Вау, мы сейчас тоже что-нибудь сделаем». Это было круто.

В России вместе с мужем вы открыли два хостела. Как появилось это семейное дело?

— Я работала во всяких там книжных магазинах бесконечно, во всяких тоже там цифрблатах, в каких-то магазинах подарков, я не знаю, в общем, где попала. В библиотеке вот я очень хотела поработать и работала, какие-то всякие разные штуки. А потом мы встретились с Димой и решили, что, вообще-то, было бы неплохо сделать хостел. Во-первых, до того, как я встретилась с Димой, я почти никуда не ездила. Один раз только до этого была заграницей. И тут, когда мы с Димой встретились, а он такой: «Я был там, я и там, и там». Я такая: «Блин, вот, вот, блин, чувак». И мне прямо тоже так хотелось что-то посмотреть, но мне было очень страшно. Я не знала ни английского, я учила в школе немецкий, но это было очень давно. Это была плохая школа, я не говорила на нём и вообще я боялась просто куда-то там поехать одна.

И в какой-то момент мне надо было поехать на литературный фестиваль поэтический в Ригу. И я поехала туда одна. Я поехала в Ригу и потом ещё на обратно пути в Тайна. Это был первый раз. И в Таллине я остановилась в хостеле, который сделали мои знакомые. И это было такое крутое место, настолько атмосферно. И и человек, который его сделал, он был тогда на смене, и он мне так классно рассказал про Талин. Я его увидела, так как я бы не увидела сама. И я такая: «Вот зачем нужен крутой хостел?»

И люди постоянно там хотели со мной пообщаться в гостиное. Я такая: «Я не понимаю, что вы говорите. Я не говорю по-английски, и это было так ужасно стыдно и вообще. И потом я, когда приехала, я поняла, что я ужасно хочу делать места. Вот места, в которые люди могут приехать и там остаться. И вот я не знаю, вот хочу и Димма такой: «О, я же как раз хотела делать хостел. Может, правда сделаем хостел?» Вот. И у нас эта идея как-то засела. И вот мы решили делать хостел и без знания английского моего. Он это знал. Вот это было, конечно, забавно. Но мы вот шли прямо к этой цели и открыли хостелать.

Насколько легко было заниматься бизнесом в этой сфере в конце десятых годов?

— Во-первых, хостелов было тогда очень много. Э, по-моему, когда мы открывались, их было уже 800 в Петербурге. [смех] Вот. И ещё мы тут такие: «Хе-хей». И мы откроем хостел. И Дима пошёл там в разные хостелы поработать. Меня никуда не брали. Он прямо вот в первый пошёл на собесед. Его взяли, и он там, короче, пошёл а узнавать, как это всё работает. А меня никуда не брали. Я приходила на собеседование, такие: «Ну вы не говорите по-английски, ну что, куда вы живые?» Ну, естественно, я бы тоже не взяла меня. И я такая: «Ну хорошо, вы меня не берёте, а вот я вам сейчас можно вопросов позадаю».

И у меня каждое собеседование, оно превращалось в интервью, наоборот. Я какие-то там: «А какой программой вот вы ещё пользуетесь? А можете там пару советов дать мне там и всё такое?» Вот. И люди как-то прямо так открыто мне прямо советы давали. Они, видимо, ну, не верили, что я человек, который нигде не был, не, ну, не говорю по-английски. Мы се какой-то хостл откроем. Ну, в общем, и они как-то делились, а я такая: «Да, записываем всё». [смех]

Вот. И я просто, глядя на это всё, я сделала такой, а, реч маркетинговый, что мы вот должны заниматься именно иностранцами. Да, в России есть свой внутренний туризм, но вот хотим вот больше вот иностранцев. Эта ниша не очень сильно занята. Это было прикольно. Ну, то есть прям классно. Это было очень сложно, но, ээ, мы очень круто, мне кажется, делали свою работу. Нам ужасно нравилось, что мы делаем.

Вот уже к началу ковида, когда там начали хостелы запрещать в жилом фонде и вот это всё, там уже появилась куча всяких ээ бюрократических непонятных вещей. То есть ты же не можешь хостел вынести из жилого фонда и где-то его в другом месте переоткрыть, потому что таких помещений в Петербурге мало, которые можно для этого приспособить. В общем, это было просто в какой-то момент стало не очень легально, мне кажется. Да.

Как вы отнеслись к тому, что супруг пошёл в политику и стал муниципальным депутатом?

— Плохо. Мы чуть не развелись, естественно, [смех] когда очень много оппозиционных депутатов вот пошло на выборы, и Дима такой: «Я вот хочу в этих выборах поучаствовать, я вот хочу там, ну, в компании поработать, попомогать». Короче, я такая: «Ну, о’кей, хорошо». Хотя у нас у нас уже было два хостела, у нас был один маленький ребёнок, а у меня было такое огромное пузо со вторым ребёнком. Я такая: «Ну что, конечно, да, всегда, пожалуйста».

А потом в какой-то момент, и мы ещё в какой-то момент мы ездили в Ригу с тем, что, может быть, мы там хотим хостел следующий открыть, может быть, мы этот хотим закрыть там, например, и там открыть, короче, может быть, в Европу как-то переводить свой фокус. И вот мы поехали узнавать, как в Риге открывать хостел. Мы возвращаемся обратно, и Дим такой: «А я вот решил всё-таки, что я баллотироваться пойду». Я его не поддержала. Я прямо такая: «Боже мой, у нас хостелы».

А, ну то есть мне было очень страшно. Я сразу, Вторая просто картинка в моей голове, что Дима депутат — это первая. Вторая, что нас приходит закрывать. Просто звонит полиция и нас закрывают. Это же легко можно сделать, придумать всё, что угодно. Я такая: «Всё, давай разводиться, я буду, короче, хостелами заниматься, ты там иди в депутаты просто, чтобы всё, давай, короче, всё переписываем». И это было, ну, сложно, естественно. Хотя я очень гордилась его решением, но я мне прямо тяжело было, и мне было очень сильно страшно.

Вот в итоге всё равно, конечно, когда была компания, я там им всем помогала, им там что-то верстало и какие-то креативные там идеи мы бесконечно толкали, и все всё время на нашей кухне собирались. Я бы сама никогда не пошла в политику, но именно вот там какой-то маркетинговый вот это вот всё, это было бы мне интересно. В общем, всё это было бы хорошо, но потом ещё Дима избрался, и я такая: «Ну, фу, всё, избрался».

И он просто пропадал бесконечно. И я как-то вот у меня и два хостела, и тут я и ребёнка родила второго, и мне просто я чувствовала безумное одиночество. У нас это была даже у нас была даже семейная семейный психолог потом на эту тему, что а он чувствует, что я его не поддерживала. Я чувствую, что а я была брошенкой, вот и всё такое. Такой сложный был период, но тем не менее, как бы я горжусь всё равно его решением.

Почему вы боялись за бизнес, когда ваш муж стал депутатом?

— Ну, потому что кому ж нужны оппозиционные депутаты. А как хорошо же можно на них надавить, прийти, вот бизнес отжать, закрыть, например? А, ну у нас плюс два ребёнка. Я боялась, что, ну, вдруг вот он такой активный человек, вдруг вот его куда-нибудь заберут, я останусь одна мать с двумя хостелами в ковид.

Ну, то есть мне как-то просто было очень страшно, в принципе, то есть что-то может либо с Димой произойти, либо с хостелами. У нас же в России непонятно, может не произойти, а может и произойти. В итоге до самой вот начала войны никто вообще никто не не звонил, никто не приходил нас закрывать, ничего такого не было. При том, что Дима очень активная, в открытую против всего на свете выступал. И я такая: «Ну, о’кей, пронесло».

А вы были политически активным человеком?

— До того, как дети появились, я ходила. Потом ещё с детьми мы несколько раз ходили. Пока это ещё было более-менее безопасно, потому что в Питере у нас там очень страшно разгоняют митинги, и мне бы не хотелось, конечно, попасть в такую ситуацию, где там меня бьют ногой в грудь с маленьким ребёнком.

Ну я не знаю. То есть я участвовала по мере возможности, но я не была настолько активным человеком, как Дима. Он ещё был такой оппозиционно настроенный, мне кажется, как как он вспоминает с самого детства. То есть я выросла в максимально ополитичной семье, а ещё и с очень православной мамой. Вот. И для нас всегда политика это была там что-то какое-то грязное дело. Я вообще стала интересоваться, что что вообще происходит то, когда уже в Питер переехала в довольно взрослом возрасте.

А почему политику часто считают грязным делом?

— Ну, потому что есть большое недоверие к политикам. Ну, то есть, глядя как вот на мою маму, на моего папу, они не доверяют политикам. любым. То есть вот вот когда Дима пошёл в политику, они такие все: «Ой-ой-ойой-ой, Дима, ты всё вот ты вот пойдёшь, ты будешь в вот как они там типа воровать там и вот это всё, вот это всё, это всё плохо тебя испортит, это это вообще туда не надо».

Сразу есть какое-то представление, что нет ни одного честного человека в политике. Сразу если такого такое есть представление, значит они понимают, что сразу там все всё украдут, что им надо украсть, и вмешиваться в это лучше не надо. Короче, лучше жить свою маленькую жизнь, короче, потому что это никак невозможно исправить. Вот. То есть это какая-то такая фатализм, я не знаю, какой-то кромешный.

А реально ли исправить эту ситуацию?

— Да, я думаю, это можно исправить образованием. Очень сильный недостаток образования, особенно вот в области гуманитарных наука, обществознание, просто даже тупо обществознание, где людям объясняется, от чего зависит, хорошая у тебя дорога во дворе или нет.

Кто-то тебе говорит, что это там было сделано на государственные деньги, и это звучит как это какие-то государственные деньги, которые к тебе никакого отношения не имеют. Вот. То есть это какие-то есть государственные, а есть, короче, твои. И оно никак не соединяется. Это никакой не общий котёл. Это как бы такое очевидное, даже очень простое, что даже просто на обществознании можно в школе изучить.

Что по вашим ощущениям происходит с образованием в России?

— Ну, я рада, что мы не там, потому что у меня два ребёнка, и, собственно, мы уезжали, наверное, больше всего из-за них. Я, может быть, там не фанат современной немецкой системы образования, но она, конечно, может быть, в чём-то там какая-то олдскульная, но, ну, российская система образования, она требует просто полной реорганизации и организации заново. И это, ну, ужас.

То есть это, ну, меня пугает и пропаганда в школах, и, в принципе, даже когда я училась, то есть я закончила школу в восьмом году, у нас главный предмет был ОБЖ. Э, мы стреляли из винтовок в школе, у меня пятёрка, поэтому у нас были всё время смотр строй песни в школе. Э, было круто быть командиром взвода свое своего класса и перед директором там маршировать. Мы бегали в противогазах, всё время там спасали кого-то из какой-то зоны ядерного заражения.

У нас на каждом уроке физики или географии нам постоянно рассказывали про НАТО, которая надвигается на Россию. Чуть-чуть про физику, капельку про географию и заканчивается это всё НАТО. Или там кто-нибудь плохо написал контрольную по физике, и физик там слово за слово и заканчивает тем, что вот придёт НАТО и таких как мы глупых точно здесь всех поработит.

Помню, что это произвело на моих одноклассников а такое интересное э действие. Они в конце такие: «Блин, наверное, надо отсюда уезжать». [смех] То есть не не радикализировала людей против НАТО. Они такие просто надо, наверное, отсюда уезжать, пока пока сюда НАТО не пришла. Это было в 2008 году, я закончила, а сейчас это уже прямо в программу школьную встроено. Меня это вообще пукает. То есть я даже не представляю себе, какого детям там учиться.

Как изменила вашу жизнь 24 февраля двадцать второго года?

— Ну, всё рухнуло. Всё, во что мы верили, рухнуло. Я ещё я ещё в это время работала в благотворительной организации в одной. И и вот в день, когда началась война, я должна была сотрудниками IKEA с там, по-моему, было 40 волонтёров или что-то такое из Икеи собирать икеевскую мебель, которую IKEA пожертвовала в этот благотворитель, ну, вот в эту организацию.

Я помню, что это было просто сюрреализм, потому что всё рухнуло, то есть всё вот ощущение, что всё просто, ну, происходит что-то невозможное, больше нет этого мира, но ты продолжаешь как бы жить, ну, выполнять свои бытовые вот эти вещи, которые ты дела, которые ты делаешь, ты собираешь с сотрудниками IKEA, периодически читая ээ новости и выбегая в коридор поплакать и оператно возвращаясь, управляю всеми этими волонтёрами, и ты вот собираешься что мебель в ружащемся вот на глазах, да, эти все новости, они прямо так вот это ощущение от того, что как будто мы оказались полными дураками, что мы вот у меня было ощущение, что мы живём и вот есть некие вот эти деды, да, вот эта вот власть, которая сейчас тогда была в России и сейчас до сих пор в России, что это такие дедушки, они все уйдут.

И мы даже называли там типа как-то, я уже не помню как, но что как бы наш этот дедушка Путин, он просто уйдёт, эти все уйдут, и они вот дадут место нам, как бы молодым. Просто это вопрос времени, потому что всё, что он говорит, это уже какая-то дичь. Вот.

А и потом, когда вот началась война, у меня было ощущение, что просто как будто я была прямо полная дура. То есть, что я не видела, что вот, допустим, там моему папе там или каким-то ещё моим там родственникам было понятно, что будет точно война. И я такая: «Вы что, с ума что ли сошли?» И они вот оказались правы, а мы как бы нет.

И у меня вот это чувство того, что вообще не за что зацепиться больше вот, ээ, морально, меня преследовало прямо очень долго. мы уже уехали, и я прям не могла прям долго-долго эмоционально выбраться. То есть из вот этого состояния, что ничего больше нету и тебе нужно найти что-то, на чём встать. Вот.

А почему всё это стало возможным? Вы ребёнок девяностых, которые, казалось, были шансом на превращение России в демократическую свободную страну. Что пошло не так?

— Ну, я так не могу прямо вот честно так сказать. Я не историк. Я родилась в девяносто первом году, но я могу, наверное, сказать, как это в моей семье, где я выросла, как это ощусялось. По просто для некоторых людей, как я понимаю, девяностые это было такое окно возможности. Всё рухнуло. Они такие вот что-то успели даже построить, вдохнуть и такие: «Классно, классно».

А были люди, которые не успели, они не поняли, как к этому приспособиться. Например, мои родители, они девяностые воспринимали, ну, и воспоминают с каким-то полнейшим ужасом. Ну вот когда я родилась и когда мы жили в Москве в общежитии этого Сурковского института, где мой папа учился и и как мне там надо было в шкафу прятаться, чтобы если придут коменданты смотреть, не живут ли там дети, что надо было тихо там сидеть и, короче, какие-то вот эти вещи до сих пор из детства помню.

И вот эти все какие-то картинки, которые они там за доллары продавали, потом как-то на рубли меняли. И я помню, как сколько раз мы с мамой эти картинки возили в Москву. И я ей плохо понимала вообще, что происходит и куда эти картинки везут, и там как это. Ну то есть я вообще ничего практически не понимала, но я всё время знала, что у нас всегда нету денег.

И, а, когда мне там нужны были какие-то вещи, мама там всё время перешивала какие-нибудь старые шторы там или там, не знаю, джинсы там в какую-то юбку, например, или что-то такое вот. И, э, потом постепенно вот двухтысячные деньги там как-то появились и всё такое. Но я помню, что вот в девяностые мои родители, они всегда вспоминали с ужасом, и у них вот это вот вот этот нарратив, что всё разграбили, что а что все стали вот так вот сильно, короче, неравны.

И вот мне кажется, из-за этого у них тоже очень классно им ложится нарратив, что России обязательно нужна какая-то сильная рука. Вот. Потому что когда не было этой сильной руки, вот такие девяностые произошли. То есть я не знаю, я думаю, что большинство, наверное, людей всё-таки чувствуют примерно вот так. А потому что я думаю, что у тех, у кого прямо в девяностые получилось вот этой свободой воспользоваться, я думаю, что их всё-таки, наверное, меньше.

Когда у вас стало меняться отношение к происходящему?

— У меня стало менять, когда стала чуть больше читать вообще про историю, вообще читать про девяностые, какие-то документальные, не знаю, штуки смотреть, выставки ходить в Петербурге уже. И я такая: «Слушайте, родители, а что вы делали вот вот там в девяностом, девяносто первом? Вообще, что вот вы делали вот когда вот с Белым домом это? Вот что вы дела?» Они такие: «Ой, да коляска мы катали там, ну отстань как бы от нас. Господи боже мой, что ты к нам пристал».

Ну, мне прямо реально вот интересно было вот что они чувствовали вообще. Следили они очень сильно за новостями или это как-то вот прошло. И вот они вот не говорят, а мне прямо так интересно, как это было. И я стала, ну, по-другому это всё, наверное, воспринимать. Вот уже когда поздно, я где-то, наверное, после двух уже начала задумываться, потому что я прямо выросла в таком, что политика — это что-то там.

Почему вы решили уехать из страны?

— из-за детей больше всего. Я, конечно, ещё очень сильно боялась. Я говорила: «Дима, уезжай, уезжаю, естественно, под все эти, а, шумы про мобилизацию, про первые все эти слухи: вот сейчас закроют границу, вот сейчас там и всё такое». Плюс, когда начались обыски у Диминых коллег, практически сразу после начала войны он такой, у него мозг умеет классно тормозить, он умеет хорошо отключаться и такой: «Мне всё равно, я сплю дома в своей кровати, всё замечательно».

Вот. А я человек, который просто я в ужасе, у меня сразу начинаются вот эти картины, как к нам заваливается полиция, дети начинают орать. Просто они боятся, естественно, они очень маленькие, они, естественно, боятся полицейских. Полицейские никогда не общаются в России вежливо. Ночь, и я ужасно боялась, что к нам придут либо к нам, либо в хостелы. Я там, я реально прямо оченьочень сильно боялась вот этого ночного обыска. И ещё не знаю, что эта полиция может сделать на глазах у детей, потому что всякие были прецеденты плохие.

Ну и потом ещё наши дети ходили в садик, они как раз перешли из частного садика в государственный накануне. И мы вот стали видеть эти все новости выстроенных детей в букву Z и вот это всё. И я такая: «Блин, я их забираю, я забираю, я не могу». Мы, наверное, в первую очередь уехали из-за детей, потому что мы не знали, как долго это будет продолжаться.

И мы не хотели, чтобы они жили вот в таком воинизированном обществе. Это когда со всех сторон на тебя эти зетки смотрят. И в автобусе, на транспаранте, на главной площади, в детском саду и так далее. И уже клонилась там потихонечку, там через несколько лет надо было уже идти в школу. И, ну, мы просто хотели их оттуда вывести. Вот мы, конечно, мы ещё не знали, мы такие, может быть, мы вернёмся через месяц, может, это всё закончится, вот, а может, нет.

Вот вариант внутренней миграции вы не рассматривали?

— Мне кажется, я бы сошла с ума. Я не знаю. Я думаю, что это очень тяжело такое сделать. Я понимаю, что если бы это был какой-то компромисс, я не знаю, если бы там у меня была бы какая-нибудь там больная, больные родственники, например, за которыми я должна была бы ну как бы ухаживать, да, и я не могла бы уехать, да, я бы точно пошла на такое. Ну то есть 100%.

Мы э чудом каким-то продали второй хостел, когда война началась. Мы прямо вот такие вот у нас есть деньги, больше ничего нету, что мы будем делать? Я такие: «Конечно, уезжать когда? Через неделю». То есть у нас это было вот как-то совершенно без дебатов даже в семье.

Есть ли среди ваших друзей и близких люди, которые поддержали войну?

— Очень многие из моих близких родственников, они, конечно же, поддержали так или иначе. Сейчас очень у многих э поменялось восприятие этого этой войны. А но оно поменялось не в сторону того, как мы думаем, а скорее в сторону того, что все врут. Недоверие вылилось, в общем, во все стороны. Вот. Но это уже хорошо, то, что они уже не доверяют решению правительства нашего, это уже тоже хорошо.

Я не общаюсь с папой. Не общаюсь с папой совсем-совсем. У меня были попытки с ним общаться э не ну несколько раз после уже начала войны с мамой. Я в основном говорю только о погоде. Если вдруг речь хоть немножко заходит про что-то политическое, то всё, надо будет пушки пушки остужать. И вообще, просто со многими родственниками я вообще не общаюсь.

Например, я перестала практически вообще с бабушкой разговаривать, хотя мы были очень близкими, ну оченьочень близкими людьми. Мы постоянно созванивались, переговаривались, но, наверное, постоянное глядение пропаганды, ну, короче, это влияет очень сильно на человека. Я прямо не могу. Наверное, когда война закончится, через какое-то время, если всё будет хорошо и все ещё будут живы и всё такое, мы сможем нормально опять поговорить. Но, ну, сейчас я не могу просто, ну, я не знаю, мы можем иногда перезваниваться и говорить: «Ой, какая хорошая погода. Ой, да ой, какие хорошие фотографии». Это всё, это не глубокое общение. То есть ничего. Всё.

Вот вот это вот как раз классное объяснение того, что очень много связано с политикой. Куча бытовых каких-то вопросов, ээ, они так или иначе связаны с политикой. Либо тут у нас в Германии, либо там в России. И ты очень много всего не можешь спросить или сказать, потому что это не про погоду, а как-то сейчас коснётся чего-нибудь.

Почему люди порой больше доверяют пропаганде, чем мнению близкого человека?

— Ну, потому что, во-первых, не все люди привыкли разговаривать со своими детьми как с, ну, как равнозначными себе людьми. Ну, мой папа, он ты можешь с ним сколько угодно спорить, разговаривать, дискутировать, а потом в конце это закончится тем, что он скажет тебе: «Ну, блин, ну вырастешь. Вот ты когда до моих лет дорастёшь, ты поймёшь, ты просто типа не доросла».

Такое общение свойственно очень многим семьям в России. Когда аргументы заканчиваются, ты говоришь, что ты просто ребёнку, что он ещё мал и не поймёт. И в принципе, мне кажется, в этом тоже есть проблема. Я думаю, пропаганда очень хорошо промывает мозги.

Есть какие-то вещи, какие-то фразы, которые я слышала от своих близких людей после начала войны, которые я не ожидала, что я от них вообще когда-либо услышу, учитывая, что они православные очень сильно люди. Вот. И они меня вырастили на некоторых принципах человеческих, вот, которые я не ожидала, что они будут так быстро попраны вот пропагандой. Правда, я была в шоке, честно.

А почему пропаганда оказалась такой сильной?

— Это, наверное, очень классно сделанный маркетинг. Я не знаю, вот на самом деле пропаганда, я всё думала, что она у нас какая-то особенная, связанная там как раз с вот этим ресентиментом девяностых и что-то ещё. А потом я поработала здесь с турецкой женщиной в пекарне, и она, э, мне буквально про Эрдогана и всю его вот власть, она мне прямо такими же фразами, как путинская пропаганда, мне про него прямо сказал, прямо такими же вот прям вот прямо такими же предложениями. Вот кто, если не он и вот это всё и что нет нормальных кандидатов и вот вот прямо вот один в один. Ты что думала, что она реально уникальная?

Ты можешь почитать, что было там в нацистской Германии и прямо почти тоже, то же самое. Вот. И я такая во My God год. Меня это удивило. Я поняла, что это некие такие реально, наверное, универсальные, яркие предложения, которые хорошо ложатся. Она ещё очень классно запутывает. В ней нету никакой логики. Одно предложение со вторым никак не связано, кроме эмоций.

И это всё очень классно ложится на уже запутанные мозги, запутывает их ещё больше, но какую-то эмоцию общую всё время в себе одну содержит и очень идеально вообще работает. Ты просто не с одним человеком, кто бесконечно ворит пропаганду, не сможешь линейно продискутировать. У всё время будут какой-то будет какой-то слом логики происходить.

Что самое сложное в эммиграции?

— Я думаю, что сейчас самое сложное вот спустя 4 года я думаю, что изоляция. Я я вот реально это только спустя вот 3, наверное, года начала чувствовать, что с местными людьми сблизиться довольно сложно всё равно. Ну то есть ты всё равно для них такой очень непонятный как бы человек. Даже если твои принципы, их принципы как-то близки, но всё равно очень много культурных различий есть. И близко сблизиться очень сильно сложно. Вот. И и вообще, в принципе, в этом возрасте очень сложно ещё новых друзей заводить.

Вот. И я думаю, что вот это вот отсутствие близких людей рядом, а-а, отсутствие друзей рядом, потому что все разъехались в совершенно разные места, оно больше всего давит. То есть, что ты мы вот в основном общаемся больше всего вот внутри семьи, да, вот я, Дима, дети и ещё некоторые наши знакомые как бы вокруг. Но такого, как вот было в Петербурге, когда все у друг друга где-то на кухнях бесконечно тусили и могли вот так вот спонтанно совершенно встретиться и поболтать. И и когда особенно это было важно, когда началась война и мы реально вот так вот кучковались вместе каждый вечер посидеть рядом друг с другом, с друзьями. Вот иногда вот сейчас этого иногда очень сильно не хватает, просто потому что все очень далеко.

Чем вы занимаетесь в [музыка] Германии?

— Я работаю книжным иллюстратором и автором. Я пишу ещё книжки на русском. Их, короче, и их нету на русском языке. То есть их сразу немецкое издательство переводят на немецкий. Вот. И я ещё рисую Муралы. И, ну, вот первая книжка вышла в этом году, она про зубы, про молочные зубы, например. Ещё одну книжку я делала, а, про, аэ, общество, демократию и как раз вот такое эмпатичное восприятие вот этого общественного скрипа. Вот. Но пока что она не зашла немецким издательством, потому что она слишком чёрно-белая и вот это всё.

И ещё мы оченьочень сильно по-разному воспринимаем некоторые вещи культурно. Идея в том, что просто есть какие-то вещи вот, которые ты вот можешь, вот у тебя есть какой-то бэкграунд человека, который жил в России. Ты воспринимаешь, что вот демократия, демократические ценности, вот общество, оно вот работает вот таким вот образом. Ты можешь это нарисовать, а потом смотрит, например, человек, который здесь родился, и он вообще не понимает, откуда взялась проблема, которую ты в этой книге описываешь, потому что, э, он, ээ, родился при демократии. И, наверное, и умрёт, надеюсь, при демократии. И человеку-то вообще непонятно. Он не понимает этот эту картинку вот так вот с полуслово.

При этом, если я это покажу кому-то, кто родился в странах бывшего СНГ, э тем более человек из России, человек из России точно поймёт, про что это книжка. Сложно на самом деле реально человеку представить, что это такое, когда некоторые сайты, допустим, просто запрещены, например. То есть это человека может это прочитать в новостях, но он не может это реально прочувствовать, как это работает такой мир, когда вот ты не можешь как бы вообще-то не должен пользоваться, например, Инстаграмом. Если есть VPN, как же так, что все не могут зайти? И вот нужно реально там разжевать человеку, что есть люди, которые, ну, не могут они VPN установить.

Есть вещи, которые ты, наверное, не можешь понять, пока ты это не пережил. Я, наверное, сейчас тоже как человек, который как гражданин страны агрессора, ээ страны, которая она делала уже кучу ужасных вещей, я реально по-другому, например, воспринимаю историю Германии. Я я прям эмпатически по-другому вообще воспринимаю людей. То, что они, может быть, чувствовали, когда вот рейх был. То есть я про это вообще никогда не задумывалась. Вот до этого я такая: «Всё чёрное и белое». И я сейчас такая: «Ой, нет, это вообще не так. Это всё очень сложно. Это какая ужасная драма вообще». Ну какие-то вещи ты должен, наверное, пережить, чтобы прямо их прямо точно понять.

Вот чего вы боитесь?

— Боюсь. Я того, что я не знаю, что будет в будущем. Все, ну, как бы мой этот мигрантский мозг и вообще этот мозг человека, который у которого всё разрушилось во время войны, он такой: «Всё, мы больше не строим никаких планов, мы больше не привязываемся ни к одному месту. Мы ээ не думаем, что мы в Германии, значит, мы учим немецкие лада, потому что мы здесь навсегда, потому что, может быть, мы здесь не навсегда». И все местные такие: «Ну что, вы остаётесь?»

Вот. И ты такой: «Блин, да кто же будет знать-то, остаёмся мы здесь или нет. Может быть, тут тоже сменится власть и нас тут тоже выгонет ээ метлой». То есть я больше всего, наверное, боюсь вот этой вот неопределённость. Она меня гнетёт всё время. Вот это, что ты не можешь никакие прикольные планы построить, как вот раньше. Вот мы всё время жили такие: «Мы хотим вот это, мы хотим вот это». И мы вот мы с Димой в таком бесконечном брейншторме были. И сейчас мы такие можем побренштормить, а потом такие: «Так, давай сейчас немножко это не будем очень сильно далеко забегать, потому что ты реально не знаешь, что будет». Вот.

Вернётесь в Россию, если будет такая возможность.

— Я не знаю. Я не знаю. Я думаю, ну, то есть у нас тут часто всплывает этот разговор. Я не знаю, потому что если это будет безопасно для девчонок, потому что у меня всё-таки две девочки ещё, не просто дети, они прямо девочки, я не хочу их вести в Россию, если там будет небезопасно, если там будет много насилия тут и там, если там будет до сих, ну, вот такое же образование, как сейчас.

Вот прямо сейчас вот так представить, что завтра закончилась война, я их беру и вот так вот везу в Петербург и запихиваю в петербургскую школу. Я это даже представить себе пока что не могу. Если мы сможем поехать в Россию, когда дети уже вырастут и будут сами по себе, я думаю, что я вернусь.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю о том, чтобы закончилась война. Я мечтаю увидеть маму и бабушку. Я очень надеюсь, что я бабушку тоже смогу ещё увидеть. и сестру. Вот. И я мечтаю о том, что мои дети смогли бы тоже приехать, а, в Петербург, где они родились. Ну, и как-то тоже присвоить себе это место всё-таки, потому что они его уже даже не помнят.

Мечтаю о том, я на самом деле очень много сейчас думаю не про нас сейчас, а про то, какой мир мы оставляем детям. Вот. И я мечтаю, чтобы они были чуть счастливее, чем наше поколение. Хотя бы чуть-чуть, потому что я чувствую, что а наше поколение уме как будто забрали что-то. И мы такие, мы ждали, что вот вот нам наконец-то дадут возможность что-то поделать, а у нас ещё больше забрали. И мы такие: «О’кей».

Наверное, поколение моей сестры, которое на 10 лет у меня младше, я думаю, они ещё, наверное, тяжелее это всё воспринимают. И я, конечно, надеюсь, что наши дети, они просто будут чуть более в спокойном мире жить, хотя пока что об этом ничего не говорит.