Карина Дударина: «Мы ехали от тюрьмы – и приехали в тюрьму»
Карина Дударина — политическая эмигрантка из России. В 2024 году, переходя границу между Мексикой и США, она запросила убежище, но вместо защиты оказалась в иммиграционной тюрьме «Империал», где провела 7 месяцев в ожидании суда. «Мэм, но Навальный умер. Как вы можете быть его сторонницей?» — с этими словами судья отказал Карине в убежище. Её депортировали, но при пересадке в Марокко ей удалось сойти с рейса и избежать насильственного возвращения в Россию.
О преследованиях за одиночный пикет после убийства Навального, об эмиграции с биполярным расстройством и о том, с чем сталкиваются россияне, пытающиеся получить убежище в США, Карина Дударина рассказала «Очевидцам».
Расскажите о себе.
— Меня зовут Карина. Мне 28 лет. Когда я жила в России, я работала визажистом. После войны я ушла работать удалённо. Я работала в IT-сфере. Сейчас я нахожусь в большом поиске себя после тюрьмы. Семь месяцев я просидела в американской миграционной тюрьме. В двадцать четвёртом году я уехала через Мексику в Штаты для того, чтобы запросить политическое убежище. После чего меня посадили в американскую миграционную тюрьму на семь месяцев. Сидя там, я проиграла суд, и меня депортировали вот несколько месяцев назад. Мне уже удалось во время депортации не попасть в Россию. После этого я приехала в Грузию, потому что ранее уже здесь жила в двадцать третьем году.
Где проходило ваше детство? Помните ли вы момент, когда впервые почувствовали, что мир устроен несправедливо?
— Я родилась в городе Дзержинске в Нижегородской области. У меня большая семья, пятеро братьев и сестёр. Я четвёртый ребёнок. Я потеряла папу, когда мне было шесть лет. Затем был очень тяжёлый период. У папы с мамой был бизнес в Дзержинске. Папа ушёл из жизни самоубийством, оставил очень большие долги. Маме приходили угрозы.
И тогда, спустя год, мы уехали в город Саров — это закрытый город в Нижегородской области. Там у меня жили бабушка с дедушкой и другие родственники. В Сарове я прожила до 15 лет. Там я закончила девять классов. Когда мне исполнялось 15 лет, умерла моя мама от рака костного мозга, это рак миелома называется.
После девятого класса меня отправили снова в Дзержинск. Опеку надо мной и моим братом получила моя тётя. Это был очень тяжёлый период тоже, потому что, несмотря на то, что у меня большая семья, у меня есть братья и сёстры, которые гораздо старше меня. У меня были на тот момент бабушка с дедушкой, двоюродные братья и сёстры, тётя — опеку никому не давали.
Про бабушку с дедушкой говорили, что они очень пожилые. Например, брату не давали, потому что он не женат. Сестре не давали, потому что у них уже есть ребёнок и очень маленькая жилплощадь. Тёте не давали, потому что она тоже не замужем.
Самую большую несправедливость, конечно, я ощущала, когда умерла моя мама. И когда я помню момент, пришли соцработники и описывали наши с братом вещи. Сиротам же выплачивают, ну, очень много, что я такое говорю. Сиротам выплачивают, например, пособия. И мне тогда даже кто-то ответил на вопрос: «Ну, потому что, видимо, эти пособия не хотят платить». Что легче забрать детей в детдом, нежели чем платить какие-то пособия? С этого момента я постоянно смотрела и на всю эту несправедливость, которая происходит.
В конце концов, опеку дали тёте, потому что она заключила фиктивный брак. После девятого класса меня тётя отправила снова в город Дзержинск, где проживали мои братья и сестра. Там я поступила в педагогический колледж. С 15 лет я работала официантом по ночам, днём училась, ночью работала, днём работала, иногда вместо учёбы работала.
Ну, и в итоге к восемнадцати годам я поняла, что педагогический колледж — это точно не то, что я хотела бы. Я всегда мечтала поступить в музыкальное училище, потому что я всю жизнь пишу музыку на фортепиано. Мне хотелось связать свою жизнь с музыкой.
Но приходилось очень много работать, работать и работать, и работать. И я ушла из педагогического колледжа, как только мне исполнилось 18 лет. Выучилась на тренера групповых программ и тренажёрного зала и пошла работать в фитнес-клуб. В Нижний Новгород я переехала, когда мне было 20 лет, и пошла учиться на визажиста, мастера-бровиста и пошла работать в бьюти-индустрии, в которой я проработала шесть лет.
Когда и почему вы начали интересоваться политикой?
— Мне кажется, что я всегда была иных взглядов, нежели чем общество, в котором я росла. Я росла в обществе, которое поощряло коррупцию. Я росла в обществе, в котором везде кругом все говорили: «А разве если бы у тебя не было возможности что-то украсть, ты бы не украл для своих? А если бы у тебя не было какой-то высокой должности, неужели ты бы не устроил бы на работу, например, всю свою семью?»
Очень много бедных людей. Очень много людей с проблемами с алкоголем. Я видела низкий уровень образования в колледже, в котором я училась. Было мало преподавателей, которые действительно заинтересованы тебя чему-то научить. Я помню только двоих таких. Остальным было абсолютно всё равно. Они просто приходили на работу, потому что их работа, потому что нужно зарабатывать деньги.
Сильно заинтересовалась, когда я впервые начала смотреть проект Алексея Навального, его расследование на Ютубе. Я помню, как меня возмущала вся эта несправедливость, о которой он говорил. И после видеоролика «Он вам не Димон» я вышла на первый антикоррупционный митинг, который проходил в Нижнем Новгороде от штаба Навального.
У меня были такие чувства, что надо бороться, надо что-то делать, надо участвовать, потому что мы можем. То есть он вселял очень много надежды, очень много надежды. И он говорил про то, что важно говорить, важно выходить, ваше мнение что-то значит, нужно постоянно идти вперёд.
Но одновременно с этим я в себе всё это сдерживала. И это очень обуславливалось ещё моим заболеванием, потому что я была таким сторонником в депрессии на кровати. В 2020 году мне поставили диагноз биполярное аффективное расстройство второго типа. У меня очень сильные депрессивные эпизоды, которые могут длиться просто месяцами, и очень небольшие эпизоды гипомании. Конечно же, я нахожусь в терапии. Смерть мамы как раз и весь этот травматичный период спровоцировал проявление биполярного расстройства.
Я была сильно восхищена деятельностью Алексея Навального. Я помню свои первые ощущения после митинга такие, что я рассказывала об этом всем. Я рассказывала друзьям, рассказывала семье, показывала видео Алексея. Но я сталкивалась постоянно с критикой и с насмешками, что я маленькая, что куда ты лезешь, ты ничего не понимаешь. Друзья говорили о том, что я занимаюсь какой-то фигнёй. Вообще зачем ты это делаешь? Это вообще ни на что не повлияет.
Все насмехались. Вот это просто настолько люди не понимали, для чего вообще это нужно делать. Настолько, видимо, люди привыкли, что им постоянно врут и их обманывают, что и Алексею тоже не верили. Все считали, что это точно такой же человек, который хочет прийти к власти для того, чтобы воровать.
Я помню, например, разговор с моим братом, который просто, наверное, по-братски за меня очень сильно переживал. Это мой старший брат, и он говорил, что Карин, пожалуйста, я тебя умоляю, просто не суйся в это всё, не надо. Это на меня очень сильно тогда повлияло, потому что настолько мне говорили, что сиди и молчи, твоё мнение ничего не значит, ты ничего в этом не понимаешь. И вообще интересоваться политикой и туда лезть — это очень опасно, что на многие годы на меня это очень сильно повлияло, что я действительно очень много молчала и очень много не обсуждала, потому что я действительно была в себе не уверена и считала, что моё мнение ничего не значит, чего и добивается авторитарный режим.
Где вас застала война и как она повлияла на вашу жизнь?
— Я была в России в Москве дома. Проходило очень много разговоров про то, что война может начаться, но я никак не ожидала, что такое может быть, что сейчас люди умирают. Это меня настолько парализовало вообще. И вот я выхожу на работу. Первое, что я слышу, что у людей абсолютно разные мнения. Меня это до глубины души поразило, потому что я не понимала, как тут могут быть вообще какие-то другие мнения. Война — это плохо. Как может быть что-то другое?
Ещё при этом была небольшая запись. Я работала визажистом. Приходили клиенты, я с ними начала это обсуждать. Мне началось: нельзя это обсуждать. Я не понимала вообще, что происходит и понимала, почему нельзя это обсуждать. Но я понимаю, что я больше так не смогу. Я просто не смогу от всех этих разговоров, от этой давящей атмосферы, от того, что уже что-то нельзя. И я попросилась домой, и мне сказали: «Ну, всем сейчас тяжело, иди помедитируй».
Просто очень мало было в моём окружении, кто готов был говорить открыто и честно. С каждым днём моё состояние всё становилось всё хуже и хуже. И дошло до того, что я просто не могу встать с кровати и выйти из своей комнаты. Я тогда позвонила своему брату, он меня приехал специально на машине за мной в Москву и отвёз в Нижний Новгород в психиатрическую клинику. Там я пролежала до середины марта примерно.
И после этого у меня была попытка вернуться в Москву. Я вернулась ещё раз, вышла на работу, поняла, что нет, я так больше жить не смогу. И практически весь двадцать второй год я прожила на даче одна в Нижегородской области, рядом между Нижним Новгородом и Дзержинском. В двадцать втором году в сентябре я сменила сферу деятельности. Я ушла работать в IT. И вот когда у меня появилась какая-то возможность сменить сферу, начать что-то новое, меня работа и спасла. Больше я вообще ни о чём думать не могла. Единственное, когда у меня находился какой-то ресурс на то, чтобы зайти в соцсети, высказаться, я это делала. Я заходила, что-то писала, удаляла, писала, удаляла, потому что страшно, потому что на тот момент уже войну войной нельзя было называть.
Как вы решились уехать из России?
— Я смотрела на людей, которые находили в себе смелость и уезжали. И мне тоже очень хотелось, потому что я понимала, что я просто больше не смогу находиться в этом режиме, что мне важно быть свободной. У меня было такое ощущение, что как будто бы пока я остаюсь в России, я как будто бы согласна с войной. Мне было очень стыдно, и мне до сих пор стыдно. Я чувствую вину за то, что когда была возможность ещё какая-то, я сделала очень мало.
Меня ещё останавливало уехать — это то, что это моё заболевание. То есть оно очень сильно меня ограничивает. Я знаю, что у меня есть тяжёлые периоды, когда мне нужна помощь от людей. Двадцать третьего года в июле я приехала в Грузию в отпуск вместе со своей подругой. И здесь я очень сильно выдохнула. Я встретила огромное количество потрясающих людей, своих единомышленников, которые разделяют мои взгляды, которые меня очень сильно поддержали, сказали: «Да, давай, конечно, приезжай, здесь здорово. Если нужна какая-то помощь будет, мы тебе поможем».
И вот так я просто осталась. Я приехала в Грузию в отпуск и осталась здесь. И прожила я здесь по февраль двадцать четвёртого года. Я вышла полностью из депрессии, которая у меня была год. Я почувствовала в себе ресурс, что я могу делать очень много полезных дел. Я занималась благотворительностью, я занималась активистской деятельностью и онлайн, и оффлайн.
Почему вы вернулись в Россию в двадцать четвёртом году и что побудило вас выйти в одиночный пикет?
— Живя в Грузии, было принято решение уехать в Штаты запрашивать политическое убежище. В феврале двадцать четвёртого года я вернулась в Россию для того, чтобы базово увидеться со своей семьёй, потому что я понимала, что если я уеду, я не увижу их очень много времени, потому что этот путь мог занять до легализации в Штатах около пяти лет.
Приехав в Россию, я застала смерть, убийство Алексея Навального. Тогда в тот день я была в Нижнем Новгороде. Для меня это стало большим ударом. У меня по ощущениям это было так, как будто бы умер кто-то, умер член моей семьи. Это настолько было больно, это было страшно. И у меня произошёл, да, порыв. Я решила выйти в одиночный пикет. Тогда все выходили возлагать цветы.
Мне было, с одной стороны, страшно очень. Я понимала, какие даже это последствия может принести, но с другой стороны, мне было так важно в этот момент выйти и показать людям, которые думают точно так же, как и я, которые разделяют, скорее всего, мои чувства, что они такие не одни. Я приехала в центр Нижнего Новгорода около места, где возлагали цветы. Естественно, там уже была полиция. Я встала рядом с ними в одиночный пикет. Простояла недолго. Через 15 минут меня увезли в отделение.
Задавали вопросы: «Кто вам дал такие указания?» Когда мы не хотели отвечать на какие-то вопросы, с другими ещё двух девочек, говорили, что, ну, вы с нами плохо, мы тогда с вами будем ещё хуже. Когда я отказывалась — я сразу, когда меня уже посадили в автозак, я сразу написала «ОВД-Инфо», они меня начали информировать. Я тихонечко, аккуратно писала им то, что мне говорят сотрудники. Говорила сотрудникам то, что мне пишут «ОВД-Инфо» и как я вообще себя могу защитить.
И манипулировали, например, статьёй о неповиновении сотрудникам полиции, от того, что я, например, отказываюсь дать отпечатки пальцев, фотографирование или определённые показания. В участке я отказывалась и не дала ничего, кроме своего контактного номера телефона, который всё-таки мне пришлось дать. Меня отпустили через три часа с фразой, что мы займёмся с тобой позже.
На данный момент просто, да, я очень небезопасно чувствую себя в Грузии, и мне бы так хотелось бы всё рассказать, но я пока боюсь. Я понимала, что дальше меня вызовут, дальше на меня составят протокол и так далее. Это было сказано так, что в меня настолько это попало, мне так стало страшно, что потом я приехала, я быстро уехала в Дзержинск к сестре, не выходила из дома неделю. За это время мне поступали звонки с незнакомых номеров телефона. Естественно, я не брала трубки. Вот тогда уже был куплен билет в Мексику. Ну, то есть тут и так очевидно, кто это звонил. Это стандартная обычная ситуация в России. И на протяжении этого времени, что я была в Мексике, также звонили моим родным, спрашивали, где я, когда я приеду.
Как долго вы пробыли в Мексике?
— Я приехала в Мексику для того, чтобы запросить политическое убежище в Штатах по программе CBP1. Эта программа работала так, что ты регистрируешься в приложении в телефоне, каждый день подаёшь свою анкету на переход границы и ожидаешь дату для перехода границы. Когда приходит аппойнтмент, ты приходишь в назначенное время, в назначенное место и сдаёшься CBP офицером.
Прождала я эту дату в Мексике девять месяцев. Всё пошло не по плану. Изначально планировалось, что дату я прожду один-два месяца, приду на границу, меня пропустят, как и было ранее, внесут в судебную систему, и я буду ожидать суда на политическое убежище, находясь на воле, имея там разрешение на работу, имея страховку и так далее.
Программа работала гораздо медленнее. Люди зарабатывали на своих же деньги, то есть делали какие-то очень много разных анкет в этом приложении для того, чтобы люди быстро поймали. То есть ты платишь деньги, тебе ловят дату, создают очень много анкет, ты быстрее переходишь границу. Но из-за этого получилась очень большая очередь на ожидание этой даты. Таким образом, люди ждали даты по восемь-девять месяцев.
Тогда вот этот срок, он затягивался параллельно тому, как мы это ждали. То есть мы думали, что, ну, вот следующий месяц, следующий месяц. Ага, сейчас июнь, ну, значит, в июле. В июле не получается, значит, в августе, потом в сентябрь, потом в октябрь. Вот мне приходит только в ноябре.
Например, даже люди, которые ехали с какой-то финансовой подушкой, они просто оставили эту финансовую подушку полностью в Мексике. И те, кто проходили границу, у них уже не оставалось абсолютно денег. Например, на адвоката. Можно было заплатить деньги картелю, которые помогут перелезть через забор. Можно было заплатить помогаторам, которые предоставляют машину, дают разные инструкции, каким образом сейчас можно проехать границу. Либо можно было запросить убежище по программе CBP1.
Я выбрала этот способ, потому что это был согласованный способ. Мне казалось, что как можно начать новую жизнь с нова, с какого-то вранья, с каких-то махинаций. Мне хотелось начать её абсолютно чисто, правильно и прозрачно.
В Мексике я встретила, опять же, мне очень везёт в эмиграции. Самая моя большая поддержка — это люди, которых я встречаю. Очень мне везёт с людьми. Я встретила также вообще уникальных, прекрасных людей, вот, с которыми мы друг за друга как-то держались, друг друга поддерживали. Мы часто встречались, ходили к друг другу в гости, вместе гуляли.
Пока я ожидала дату, начали тоже происходить изменения в иммиграционной политике относительно граждан России и граждан некоторых других стран СНГ. С июня двадцать четвёртого года людей начали задерживать в тюрьмы. Официального заявления такого, что вот сейчас на граждан России, граждан вот таких вот стран СНГ, мы налагаем баны, они задерживаются и мы держим их в тюрьмах, такого официального не было.
Я в американской миграционной тюрьме. Снимаю Рил, чтобы потом эффектно оказаться в Америке. План капкан, ситуация, депортация в Касабланку.
С какими трудностями вы столкнулись при переходе границы в США?
— Когда я пришла на границу, к определённому времени, я помню, что была группа людей. В основном это были люди из Латинской Америки. Из русскоязычных был помимо меня ещё один мужчина. Вот мы все выстроились в очередь. Вышел офицер со списком фамилий, имён людей, которые должны в этот день проходить границу. Мы показали свой распечатанный аппойнтмент и нас запустили вовнутрь. Это помещение называется Бордер.
В течение нескольких часов нас оформляли. Всех людей Латинской Америки отпустили. Меня и этого мужчину заковали в наручники и отвели в другое помещение к другим просителям политического убежища. Вообще это похоже на какое-то бывшее, как будто какое-то офисное помещение, большое офисное, как будто какое-то помещение. Вот такое вот у меня такие какие-то ассоциации.
И вот там все ютились. Там прямо матами. Вот если взять какие-то маты из спортивного зала в школе, вот маты вот так вот были просто разделены отсеками. Вот тут вот мужчины спят на полу, вот тут женщины спят на полу, вот тут вот мамочки с маленькими детьми спят на полу. Такое было пространство. И в этом месте я провела 16 дней вот, спя на полу, укрываясь фольгой.
Людей держали на границах, пока в тюрьмах не освободится свободного места. И сидя на бордере, вот, спя на полу, мы ожидали своего свободного места в тюрьме. Через 16 дней меня увозят в detention. Это вот как раз американская миграционная тюрьма, в которой я и провела семь месяцев.
Какие условия содержания были в детеншене?
— Условия, как к преступникам, которые совершили какое-то преступление, нежели к людям, которые просят помощи. Любимая фраза всех в тюрьме — это «Мы ехали от тюрьмы и приехали в тюрьму». За стеной сидели люди в красной форме. Это в красной робе — это люди, которые криминальные иммигранты. И нас держали в точно таких же условиях, как и их. В абсолютном.
В тюрьме, по-моему, у нас было 11 или 12 юнитов. Вот один юнит рассчитан на 64 человека. Это такой большой ангар, в котором живут 64 человека. В этом помещении ты спишь, ты ешь, ходишь в туалет, в душ. То есть вот у нас стояли кровати, стояли столы, и нам привозили еду прямо в юнит. И также за шторками был душ сразу, вот где там, не знаю, раковину руки помыть. И вот также в кабинках, которые вот закрывали меня вот так вот и по колена, был туалет. И вот мы 24 на 7 проводили в этом месте.
Раз в день можно было выйти на прогулку. У девочек, у которых там, например, сидели в тюрьме вместе с мужьями, была возможность раз в неделю видеться с мужьями, их на два часа водили поговорить.
Тут нужно понимать, что это самый лучший детеншен из тех приграничных детеншенов, которые вообще существуют. Те условия, в которых я сидела, это мне ещё очень сильно повезло. Я сидела в Калифорнии в детеншене Империале. Люди, которые сидели в Техасе, в Аризоне, в Луизиане, там просто тьма. У кого-то не было воды после 6:00 вечера, у кого-то плесень на стенах, у кого-то есть было абсолютно нечего, у кого-то было холодно. Там просто разрывает от несправедливости, которая там происходит.
У каждого офицера есть какие-то свои правила. То есть то, что я называю их офицерами, но они не офицеры на самом деле. Это просто охранники, это просто смотрители тюрьмы. Это просто обычные люди, которые устроились смотрителями в тюрьму. И вот они получили какую-то власть и пользуются ей абсолютно беспощадно к людям, которые там находятся.
Ноль жалости, ноль сочувствия, ноль сопереживания какого-либо. Было иногда ощущение, как будто эти люди специально приходят на эту работу, чтобы вот на нас отрываться и нас мучить. Ещё больше эмоционально подавлять, сделать обыск кровати, выбросить всё, что им не нравится. Яблоко, которое ты оставил с обеда, рисунок, который ты повесил на стену, всё, что угодно.
Вообще у нас по правилам вот был определённый какой-то комплект одежды, который нам давали. И вот если там три футболки, должно быть точно не четыре. И вот, например, если находили вдруг больше, чем должно быть, потому что иногда бывало холодно, и ты хочешь там две футболки надеть, всё всё отбирали.
Для меня самым травматичным всегда было, что у меня отбирали простыни. Вот, например, выдавали только две простыни, у нас не было подушки. Есть две простыни. На одной ты спишь, другой ты укрываешься. И ещё пледы давали. И вот ты укрываешься просто этим пледом. В тюрьме просто какая-то сногсшибательная вентиляция. Очень холодно.
Когда кого-то выпускали из тюрьмы, я там у кого-то простынь стащу, у кого-то ещё что-то стащу, чтобы занавешиваться. Я занавешивалась, чтобы ночью не мёрзнуть. И вот вы можете представить, насколько сильно дула эта вентиляция, что когда я ложилась спать, вот эта простынь, она вот так вот колыхалась.
Сидело очень много людей с проблемами со здоровьем. Лечить там никто не собирался. В тюрьме вообще нельзя болеть. Если ты вдруг заболеваешь, у тебя просто банальна температура, тебе нужно выпрашивать таблетки. Не с первого раза тебе их дадут.
Например, у нас была женщина 62 лет на костылях. У неё сломался потом второй костыль. У неё остался только один. У неё были большие проблемы с коленями, она не могла долго ходить. И вот представляете, что всё это время она практически лежала. Она уже находится там больше года на данный момент. Она до сих пор там. Она проиграла суд, несмотря на то, что она находится в федеральном розыске в России по политическому делу. И судья ей сказал, что: «Ну, вы же тут сидите в тюрьме и в России посидеть можете». Она подала апелляцию.
Сейчас увезли её в тюрьму, в которой условия из этой тюрьмы, в которую её увезли, привезли сейчас людей. Мне вот девочки сейчас сказали, что по сравнению с этими людьми мы прямо пышущие жизнью люди, здоровые, как будто с румянцем даже на щеках. Там вообще мрак.
Со мной сидела женщина, у которой сломался протез. Ей тоже 62 года, и у неё выпала вся верхняя челюсть. У неё нечем есть. Она обращалась, что, может быть, за какой-то диетой, может быть, ей что-то могут перемалывать, давать что-то пожиже. Ей отказали. На тот момент, когда я уезжала, она постоянно заваривала вот себе овсянку быстрого приготовления.
Как вас кормили в вашей тюрьме?
— В нашей тюрьме нам очень сильно повезло с питанием. То есть чаще часто давали курицу, например, и, по-моему, наша тюрьма — это единственная, в которой нам давали фрукты. Давали один-два раза в день какой-то фрукт, там банан, яблоко либо апельсин. То есть это большое счастье. Я ждала каждое утро, чтобы получить какой-то фрукт. Это самое вкусное, что было в этой тюрьме.
Остальное — это всё полуфабрикаты. Очень часто мы писали жалобы на еду, на какие-то там котлеты, которые ты ешь, и вообще ты не понимаешь, из чего эта котлета вообще состоит, что ты ешь такое, невозможно было. Я очень часто писала жалобы по еде, потому что я страдаю гастритом, и я боролась в тюрьме за нормальную диету, за еду, которую я могу есть, потому что всё чаще, очень часто происходило так, что я не ела несколько приёмов пищи подряд, потому что мне просто было нечего есть. Была либо очень жирная еда какая-то, либо очень острая. Я очень сильно люблю брокколи, но от брокколи нам доставались только ножки.
Как вы поддерживали своё ментальное здоровье во время заключения?
— Мне очень сильно повезло с врачом-психиатром. Это единственный адекватный человечный сотрудник, который вообще был в этой тюрьме. Он спрашивал всегда: «Как я себя чувствую? Нужно ли бы мне поменять дозировку или мне оставить такую дозировку, как есть сейчас?» Я из-за того, что уже нахожусь пять лет с диагнозом, я знаю примерно по своим ощущениям и помню, как мы меняли схему лечения с моим врачом-психиатром. И он мне всегда шёл навстречу этот врач, и он мне говорил ещё такую фразу, что Карина, мы с вами на одном корабле, где вы капитан, а я следую за вами. Вот это было очень приятно. Это был, мне кажется, один из самых позитивных опытов общения с кем-то, с каким-то сотрудником, с персоналом в этой тюрьме.
Что за люди оказались с вами в одном юните?
— Из 64 человек больше пятидесяти — это было русскоязычные. Там была одна девочка из Индии, одна из Китая, одна из Косова, несколько латинок. Остальные — это люди из России, из Грузии, из Кыргызстана. Абсолютно разные люди с разными жизненными историями, абсолютно разных возрастов. У нас сидели девочки от, не знаю, 18 лет, вот до 62.
У нас были девочки, которые запрашивали, у которых были политические кейсы и кейсы ЛГБТ. Я слышала огромное количество историй, особенно в мужских юнитах. Там есть люди, которые едут туда, ехали туда без какого-либо вообще кейса, ехали в Америку просто заработать денег, но попали в тюрьму. Там были путинисты, там были люди, которые поддерживали войну с Украиной, но, слава богу, таких людей не было в моём юните среди женщин.
Ну, то есть я жила семь месяцев с этими людьми. То есть открыто с кем-либо у меня такого разговора никогда не было. То есть у нас как-то было более-менее адекватно. Я наоборот знаю очень много кейсов людей, истории, которые, ну, там просто поражают.
Надо понимать, что не у всех были возможности судиться в тюрьме. Нужны деньги на адвоката. Кто-то просто сидел и ждал, когда это просто всё закончится. Чтобы вы понимали, вот просто ты сидишь и ты не знаешь, когда отсюда выйдешь, и у тебя нет никакой возможности судиться здесь и сейчас. Без адвоката судиться невозможно. В среднем это 10–15.000 долларов — стоимость адвоката. Это адвокаты, которые разговаривают на русском языке. Если мы берём американского адвоката, то он будет брать в два раза дешевле.
Как проходило рассмотрение вашего кейса?
— В первый же месяц, как я зашла в тюрьму, мы сразу же с адвокатом на предварительном слушании запросили финальное слушание. Я заходила, я была полностью подготовлена к судебному процессу. И тогда в некоторых тюрьмах была уже такая картина, что люди судились за три месяца. И мы думали, что такой расклад очень сильно даже возможен.
Мы запросили финальное слушание, и мне назначили его через четыре с половиной месяца. Вот. То есть просто с декабря по середину апреля я вот просто ждала свой суд финальный. К тому времени уже очень сильно поменялась иммиграционная политика и очень много начались отказов.
Что ещё нужно понимать про суд, что меня больше всего шокировало? Это очень сильно зависит от того, к какому судье ты попадёшь. То есть, например, один суд, судья, одобряет только ЛГБТ и не одобряет политические и религиозные. Другой, например, судья очень глубоко верующий человек, и он одобряет политические и религиозные кейсы, но не одобряет ЛГБТ. Вот сейчас сидит огромное количество людей, которые просто попали не к тому судье.
Вот сейчас у меня сидит девочка больше года, она по религиозному кейсу. Это свидетель Иеговы, организации, которая, да, экстремистская на территории России. А вот она проиграла суд, потому что ей попался такой судья. Она проиграла апелляцию, потому что ей попалась вот такая апелляционная комиссия. Как говорит моя адвокат, что Трамп зачистил очень, очень много увольнял лояльных судей, в том числе, сотрудники, которые работают в этой апелляционной комиссии. И вот сейчас она ждёт федерального. Последний у неё шанс — это обратиться к федеральному суду. И она всё это время вот уже полтора года, я думаю, она сидит где-то.
Вне зависимости от того, какой у тебя кейс, насколько он серьёзен, есть ли уголовное преследование, людям также отказывают в политическом убежище. И это важно понимать. Отказывают не просто потому, что ты недостоин этого политического убежища, что у тебя какой-то ненастоящий, надуманный кейс и так далее. Конечно, такое существует, но сейчас у меня есть несколько девочек, с которыми я сидела вместе. Я знаю их истории, и они незаслуженно там сидят. Они незаслуженно проигрывают суды. Они незаслуженно абсолютно сидят по апелляциям и непонятно, сколько им ещё сидеть.
Вот у меня сейчас судится девочка, у которой известная история, и им судья говорит, что у них недостаточно доказательств. Вот то, что мы говорили про атмосферу в тюрьме, можно долго говорить про отношения, которые там к нам было. Больше всего там тебя разъедает изнутри чувство вот этой несправедливости. Ты её видишь просто ежедневно. Ты не понимаешь, что происходит.
Человек может выиграть суд с покупным кейсом, ненастоящим. И я знаю такие истории. Я знаю истории, когда люди, сидя в тюрьме, писали себе кейсы и выигрывали. Ты вроде бы каждый день ты себе говоришь: «Ну, справедливости вообще никакой не существует». Но ты так хочешь в неё верить. Ты хочешь верить хоть во что-то хорошее, во что-то светлое. И каждый новый день ты разбиваешься о бетонную плиту опять очередной несправедливости. И это происходит там постоянно.
Какое решение по вашему кейсу принял иммиграционный судья?
— Я получила отказ. «Вас задерживали, но не так часто. Вас били, но не так сильно». Вот эту фразу слышали многие в детеншенах. Фразу на судах.
Мне судья сказал так, что, Карина, вы относитесь к двум социальным группам. Люди, которые сторонники Навального и люди, которые против войны. И фундаментально в этих двух социальных группах можно измениться. То есть можно своё мнение по поводу войны высказывать на улице, как вы делали, а можно высказывать это вот — вот цитата — «дома собаки в спальне». А можно вообще поменять своё мнение? А насчёт Навального он сказал: «Мэм, но Навальный уже умер. Как вы можете быть сторонницей его?» Ну, то есть вот такой абсурд.
У меня адвокат была в полном шоке. Ну, то есть она говорит: «Если вы готовы, Карина, подавать на апелляцию, то подавайте на апелляцию, мы выиграем апелляцию». Но по апелляции нужно было сидеть ещё девять месяцев. Я не готова была. Мне прислали письма, которые я писала из тюрьмы, там мои личные дневники. И вот я перед депортацией настолько я уже хотела с одной стороны выйти, уже мне было в любую сторону. Я уже просто устала сидеть в тюрьме.
И я прочитала сегодня фразу, которую я написала, что я так хочу на свободу, но мне так страшно быть там, потому что я уже забыла, что это такое.
Как вам удалось избежать депортации напрямую в Россию?
— Я не стала подавать апелляцию. Всё, я должна была быть депортирована. Я готовилась к депортации, узнавала вот тех ребят, связывалась, которых уже депортировали, узнавала, как она проходит. Возможно ли соскочить во время депортации? Через какие страны депортируют, где к кому обратиться можно?
Мне разрешили заказать в тюрьму чистый сотовый телефон, чистую сим-карту, чтобы я понимала, что если вдруг я буду понимать, что мне не удаётся соскочить с депортации, «Я лечу в Россию», чтобы я банально могла выбросить свой телефон, и у меня был там возможность связаться с кем-то по другому телефону.
Меня привезли в Нью-Йорк. В Нью-Йорке меня посадили уже на самолёт в Россию с пересадкой. Я летела с пересадкой в Марокко. А при депортации все документы находятся либо у миграционных офицеров, либо находятся у стюардов. Мои документы передали стюардам.
Я долетела до Марокко. Стюарды передали все документы иммиграционным офицерам в Марокко в Касабланке. Я знала истории, что некоторым людям удавалось в Касабланке договориться с иммиграционными офицерами, чтобы те отдали им паспорта и люди смогли из этой страны выбраться, чтобы их не отправляли в Россию. И я ехала в боевой готовности, в боевом настрое, что сейчас я буду просить, умолять свои документы, свой паспорт.
Прилетев в Марокко, я сразу же подошла к офицерам, спросила: «С кем я могу переговорить?» Они подозвали иммиграционного офицера, и я спросила, сказала, что я не могу лететь в Россию, что я бы хотела забрать свой паспорт и улететь в другую страну. Он спросил: «Куда я хочу?» Я ответила, что я вот могу улететь в Стамбул. Он такой: «Да, хорошо».
Спросил у меня мнение президентов, моё мнение по президентам России и США. Я ему высказала своё мнение. Он сказал: «Я с тобой согласен. Покупай билет». Что насчёт Путина? Сказал: «Фак Путин». Он сказал, что, а, Трамп. Я говорю: «Фак Трамп». Короткое резюме. Всё. Он сказал: «Да, давай вот сейчас при мне онлайн покупай билет».
Я купила билет в Стамбул. Меня продержали ещё некоторое время до посадки на самолёт. И потом другой офицер повёл меня на самолёт. И тут он мне говорит: «Передаю ваш паспорт иммиграционным офицерам Турции, потому что вы ненормальный пассажир».
Я начала умолять отдать мне паспорт, потому что, я говорю, офицер, вы же меня не депортируете. Я сама купила только что билет на свои деньги. Он сказал, что я вообще какая-то неблагодарная, что мне не нравится, что у нас потрясающий президент, у нас потрясающая страна, и почему я вообще не хочу возвращаться в Россию. Он такой: «Я вот типа передаю тебя дальше». Я умоляла, я его умоляла, он мне нехотя в итоге через вот там 10 минут он отдал мне паспорт, и я убежала от него в самолёт, в Турцию улетела.
Я помню первое сильное у меня яркое воспоминание — это что я села в такси. Я зарёванная. Таксист молча посмотрел на меня, протянул мне пачку сигарет, зажигалку, открыл окно и включил мне русскую музыку. Я вот ехала, ревела и вкушала первые минуты свободы.
В детеншене вы познакомились с другими россиянами, которых позже депортировали. Что ждало их по приезде в Россию?
— Там встречают сразу ФСБшники с твоим паспортом, уводят на допрос и встречают, помимо того, что с твоим паспортом, встречаются ещё и вместе с твоим досье. Мужчинам, например, я знаю, что сейчас выдают сразу повестки военкомат по месту прописки.
Очень многим не отдают вообще их паспорта. Слышала истории, что аннулировали паспорта, слышала истории, что дают подписку о невыезде. И это очень страшно. Кто — я знаю историю, что, ну, у людей просто нет возможности сразу никуда уезжать. Ни денег, ни ресурса и вообще ничего нету. И вот у меня девочка, с которой я сидела в тюрьме, попали сейчас с мужем в такую историю. Они были депортированы в начале октября.
После депортации ребят вызвали ФСБшники и прошлись полностью по их кейсу. Восстановили все данные на телефоне, нашли всё, что надо. Им тогда сказали, что, ну, мы вот сейчас посадим вас в СИЗО, может быть, на пять, может быть, на 10, может быть, на какое-то ещё количество времени там они продлят срок. Оформим вас по какому-нибудь административному делу, потом сделаем из вас кинозвёзд. Ну, я так понимаю, про извинения речь идёт про какие-то на камеру и так далее.
Им удалось связаться с «ОВД-Инфо». «ОВД-Инфо» им сказали, что им срочно надо бежать, и они смогли через, с помогаторами ночью уехать через Беларусь. Сейчас они в безопасном месте. И вот на счетах сейчас у ребят вдруг каким-то вот образом оказалось там минус 30 миллионов.
Как неудачная попытка получить убежище в США повлияла на ваше представление о справедливости в демократических странах?
— Честно, после этого опыта я чувствую себя очень небезопасно, очень незащищённо, потому что мне казалось, что там я смогу выдохнуть, что страна, в которой я могу говорить свободно, быть собой. А столкнулась я совершенно с другим. И я на данный момент я очень сильно потеряна, потому что для меня очень важно. Я поняла, что для меня очень важно найти свой дом, где я буду чувствовать себя нужной, и я буду чувствовать себя безопасно, я буду чувствовать себя свободно. И я не знаю, где этот дом, но мне его очень хочется обрести.
Я понимаю, что люди, которые там живут сейчас обычными жизнями, которые бежали там, не знаю, спасали своих детей, чтобы дети не ходили в школы, там, не знаю, в России при нынешнем режиме, при нынешнем образовании, работают, дети получают хорошее образование, и вот они живут какие-то свои тихие семейные жизни. И я смотрю на это и понимаю, что, ну, конечно, это то, зачем, наверное, я ехала. У них получается жить эту жизнь.
Но тут другая сторона того, что увидела я, находясь в тюрьме. Я увидела большой бизнес. Тюрьмы — это коммерческие организации, и им выгодно очень держать людей там. Одно из таких показательных мучений для людей, на чём зарабатывали деньги, это постоянный перевоз людей из одной тюрьмы в другую. Вот с трафик перевести туда, вернуть обратно, потом увести ещё куда-то, вернуть обратно и так далее. Там в тюрьме нам сами охранники, вот эти вот офицеры, говорили, что это вам ещё не Америка. Вот так они нам говорили.
Чем вы сейчас занимаетесь в Грузии?
— Отхожу от всего этого очень травмирующего опыта, и это очень сильно тяжело. Я вот даже, знаете, очень странно, настолько у меня все воспоминания заблокированы. Я вот вам сейчас рассказываю что-то, но я понимаю, насколько это на поверхности. На самом деле мне очень часто что-то задают какой-то вопрос, а я понимаю, что я даже не помню.
И вот я сейчас занимаюсь своим ментальным здоровьем, прихожу вообще в себя и пытаюсь заменить слайды той жизни, которые раньше у меня были, на новые слайды. Как-то всё переформулировать и придумать новый план. Пока занимаюсь восстановлением ресурса.
Как вы думаете, что произошло с российским обществом за эти годы?
— Я вообще с огромным количеством людей перестала общаться. Те, с кеми я общаюсь до сих пор, я вижу, что люди приспосабливаются и приспособились, учатся вообще ничего не замечать, как будто бы. И меня это так трогает. Я не понимаю, как это можно. Это настолько вот не моя история, что я на это, ну, на это смотрю, и я не понимаю, как это вообще возможно.
Такая разобщённость среди людей. И такой раскол. И этот раскол он какой-то такой многогранный. То есть нельзя поделить, не знаю, на тех, кто за или против. Среди, кто против войны, столько ещё подгрупп людей, которые хотели бы что-то сказать, но не могут это сделать, и у них, например, нет возможности уехать. Есть люди, которые против войны, но почему-то войну называют до сих пор СВО. А есть люди, которые вообще пытаются ничего не замечать и не участвовать ни в чём, не замечать в том, что идёт война до сих пор и люди умирают, люди погибают, люди убивают. Не замечать то, что происходит в России, что огромное количество людей сидят в тюрьмах. Я тоже не понимаю, как это можно не замечать и не обращать на это внимание. Я каждый раз, когда захожу на сайт «Мемориал», я плачу.
Что можно сделать, чтобы привнести хоть какой-то конструктивный вклад в происходящее с Россией и миром?
— Сохранять человечность, сохранять критическое мышление, помогать нуждающимся, говорить о своём мнении, говорить о важных вещах. Это важно для людей, это важно для сплочения. Мне всегда это очень сильно помогает, когда люди не боятся, когда люди говорят, я смотрю и чувствую, что я такая не одна, что это нужно продолжать делать. Меня такие люди всегда очень сильно вдохновляют и показывают пример для меня.
У вас биполярное расстройство. Какие ограничения этот диагноз накладывает на ваши возможности в иммиграции?
— Я вообще никогда не могла представить, что я смогу самостоятельно вот так передвигаться, как я передвигалась свои последние два года жизни. Мне всегда казалось, что самостоятельно я никогда в жизни не смогу этого делать. Мне всегда казалось, что рядом нужен человек, опора, поддержка. Но я не могу сказать, что это было очень легко. Это было очень тяжело.
Больше всего я боюсь депрессивных эпизодов своих. Приехав в новую страну, мне нужно найти подходящего психиатра, который согласится мне выписывать точно такие же медикаменты, какие я принимала раньше. А всё это время, например, у меня сохраняется один и тот же психиатр. Уже пять лет этот врач находится в России, и мы с ним вот всегда на связи. Меня это очень сильно поддерживает.
Ограничений в этом плане очень много. Это правда. Я не знаю, как бы я всё это время справлялась, вот я уже не один раз сказала, без людей, которых я встречаю в своей миграции, потому что я никогда не знаю, как я буду чувствовать себя завтра.
Меня двигает жажда жизни. Я видела, как на моих глазах болела мама. Она очень быстро угасала, и у меня с детства появился большой страх потери времени. И вот я всю жизнь пытаюсь не поддаться этому страху, хотя он иногда, хотя он у меня очень сильно двигает, и больше что-то увидеть, больше где-то побывать, больше что-то испытать.
Знаю, что такое депрессия. Я знаю, что такое быть мёртвым просто изнутри и не иметь желания вообще ничего и жить 24 на 7 в суицидальных мыслях. Но как только, как только у меня появляются силы и желания, это меня мотивирует сделать очень много.
Вернётесь в Россию, если ситуация там изменится?
— Не вернусь. Во-первых, мне некуда туда возвращаться. У меня нету дома. И давно у меня это. То есть какого-то вот этого вот родительского домашнего очага у меня нету. Ностальгии у меня какой-либо ноль. Вообще по родным местам каким-то и так далее. У меня единственное, почему я безумно скучаю — это по своей семье, по братьям, по сестре, по всем своим племянникам. Мне бы хотелось, чтобы в моей жизни как можно было больше возможностей с ними видеться. Нет, меня там вообще ничего не держит. Я хочу, я мечтаю о том, чтобы найти себе свой дом, где я буду чувствовать себя безопасно, свободно, уютно, создать свою семью.
