История Игоря и Ольги: Отношения на расстоянии 3000 км или как сохранить семью во время войны

Игорь был кадастровым инженером в подмосковном городе Сергиев Посад. Ольга, жена Игоря, была инженером в области электроэнергетики. Война разделила их семью пополам. 1400 дней (они всей семьёй считали дни) Игорь, уехавший по туристической визе, жил в Израиле с младшим сыном Родионом, а Ольга с Егором, старшим, оставались в России.

Ольга почти ни с кем не общалась, потому что вокруг все поддерживали войну, созванивалась с мужем и Родионом и каждую ночь боялась, что за ней или Егором придут. Боролась за то, чтобы её сына не забрали в армию. Игорь, пошёл в Израиле работать на стройку, пытался устроить жизнь своего младшего сына.

«Мы всегда были все вместе», — рассказывает Ольга. Семья, которая почти никогда не расставалась, оказалась разделена годами войны. В Израиле по юридическим причинам у них воссоединиться не получилось – годы спустя они встретились в Армении, где и начинают вместе свою новую жизнь.

О своей гражданской позиции и о том, как сохранить семью на расстоянии, уберечь сына от армии и не потерять надежду на встречу рассказывают Ольга и Игорь в новом выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Галяев Игорь Владимирович. Мне 49 лет. До двадцать второго года я жил в городе Сергиев Посад, Подмосковье. После начала полномасштабного вторжения России в Украину в двадцать втором году я был вынужден уехать из страны вследствие опасений уголовного преследования по политическим мотивам. Я уехал и проживаю сейчас в государстве Израиль.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Война разорвала нашу семью на две части. Хорошо, что равные. Я уехал в Израиль с младшим сыном, супруга осталась со старшим в России. Несмотря на разрыв, конечно, э-э большой плюс, что с каждым из нас есть ребёнок, но конечно, всё равно тяжело жить почти 4 года в разлуке. Аудио и видеосвязь, конечно, не спасает.

Вы не думали расставаться с женой и старшим сыном надолго. Почему вы не воссоединились раньше?

— Мы с младшим сыном уже были в Израиле. Сюда прилетели супруга и старший б- сын. Мы с младшим приехали их встречать. На Google картах мы друг друга, все члены нашей семьи видят, и мы видели, что они находятся в 300 м от нас уже. Но их задержали на границе и после допроса отправили обратно на следующий день.

Уехали, так никого и не встретив. Это, конечно, было тяжело мне самому, супруге тоже тяжело было, но я больше всего беспокоился за младшего сынишку, конечно, это был шок. Приехал маму встречать. Букетик ей накануне нарвал. Тут с туруч собираем цветочки для мамы. Тут с туруч. [фыркает] [смех] Это не моё. Ага.

Как получилось, что война разделила вашу семью на две части?

— Осенью двадцать второго года, когда мои взгляды уже вышли за пределы каких-то дружеских обсуждений и даже вышли за пределы соцсетей, скриншоты моей соцсети Facebook стали публиковаться в публичном пространстве, мне стала поступать информация, что на меня уже поступают доносы в полицию, причём в тот период люди уже не стеснялись признаваться, что они пишут доносы. В тот период это было проявлением некого такого Z-патриотизма. Люди даже гордились этими низкими поступками.

Ну а для меня это стало сигналом, что я нахожусь в зоне риска и мне пора бы выйти из-под юрисдикции Российской Федерации и желательно со всеми членами семьи. В тот момент я выехал только вот с младшим сыном. Мы довольно короткие сроки планировали объединиться всей семьёй, но воссоединение не произошло до сих пор. Прошло почти 4 года. Завтра будет 1400-й день, у нас юбилей. Война нашу семью разлучила. Даже сейчас бегут мурашки, несмотря на то, что мы уже встретились. Это прекрасно, но эти годы были, конечно, ужасны. А, извините.

Мы со старшим сыном оставались в России и, ну, пытались, делали несколько попыток воссоединиться. А, к сожалению, две попытки не увенчались успехом. Вот на третью, к счастью, мы встретились. Это ж, а, огромная боль остаться без части семьи. Я даже не говорю о бытовых проблемах, потому что я всё-таки привыкла жить с мужем. [музыка] [музыка]

Какое отношение к войне у ваших родителей и у вашей сестры?

— Это же, ну, обычные вещи, когда часть, а, дело, к мать просто хотела нам счастья всем, то есть, даже не дело не в политике. Она как-то, ну, не касалась этих тем, скорее, то есть, она просто хотела нам, ну, чтобы мы воссоединились, чтобы поскорее всё закончилось, чтобы мы не страдали, вот. И она по-прежнему поддерживает, она очень рада, что мы встретились. Уехали мы из России в сентябре, не так давно. Сюда прилетели 15 сентября, а, в Армению. Вот. И с тех пор здесь, пока здесь находимся, пока здесь будем.

С моими родителями, ну, как бы, немного сложнее получилось. Они, скажем так, и из того же, из той же категории людей, которые очень переживали за жителей Донбасса и продолжают, в общем-то, в это верить. Все мои попытки как-то переубедить их там, а, сказать, что всё, ну, иначе, не увенчались успехом, так сказать. Ну, конечно, они по-прежнему тоже хотят нам счастья, то есть, это разные вещи. Они, я не могу сказать тоже, что они поддерживают войну и в убийство, да, они вот из той категории, что как же там люди страдают, мы должны им помогать, то есть, мы должны спасти жителей Донбасса. И это вот у всех, это, кстати, большинство людей думают именно так, вот с кем мне пришлось общаться, сотрудники на работе, какие-то друзья, подруги, ну, с кем, конечно, уже сейчас прервана вся связь, вообще основная масса людей, я бы, наверное, сказала, больше 90% людей думают вот именно так, что все, ну, что мы спасаем там Донбасс, людей Донбасса.

Они единственные, кому я сказала, что мы уезжаем, это вот были родители, они, конечно, ну, расстроились с одной стороны, что э-э, жили вот так с дочерью 43 года, у них была дочь, а теперь всё, мы уезжаем. И тоже, конечно, э-э, есть же всегда вероятность, что мы больше не увидимся. И это самое главное, в общем-то, в отношениях с родителями, да, что всё-таки именно наши, как бы, отношения мать-дочь, отец-дочь, они, ну, тоже как бы разрушились теперь. И это, к сожалению, одна из огромных проблем вообще этой войны, что вот так вот разруш- разрушаются семьи.

К примеру, с сестрой, с которой, ну, это любимая сестра, мы очень много времени проводили вместе, общались, мы, ну, практически на 100% прервали общение после начала войны. Так получилось. То есть осталось буквально привет-привет, с днём рождения. Ну, как-то так.

Ещё был вот один момент, когда только мои уехали, я шла, ну, вот проводила их электричку, долго рыдала. Ну, естественно, поняла, что домой-то надо идти, пошла домой, и мне позвонила сестра как раз. Она говорит: «Ну, зачем же они уехали? Ну, всё же нормально, можно же как-то подстроиться, приноровиться, ну, зачем такие сразу кардинальные меры, что вот они взяли и уехали? Как же вот вы будете?» Я говорю: «Ну, то есть ты предлагаешь мне сделать вид, что всё хорошо и просто смотреть Ералаш?» Она говорит: «Да, просто смотреть Ералаш». Я говорю: «Знаешь, я так не могу». Я поняла, что вот, ну, действительно, эти люди, ну, как бы, из другого мира, из другого теста. Либо мы из другого мира, из другого теста и просто не подходим под ту жизнь. [музыка] [музыка]

Как вам удавалось поддерживать связь на расстоянии?

— Я не привыкла жить без детей. Мы даже к бабушке с дедушкой их не отправляли, в основном, ну, никогда, только по каким-то крайним, э, крайней нужде мы отправляли их там с ночёвкой к бабушке с дедушкой, а так мы постоянно всегда были все вместе. И тут меня лишают вот этого моего маленького сына.

Ну, это вообще у меня потребность, в принципе, э, ухаживать за моими детьми. Я люблю это делать, я обожаю им готовить, я обожаю там, э, что-то им стирать, покупать новые вещи там, вкусняшки покупать. Я обожаю это делать, ну, то есть, я вот такая мать, да? Кто-то скажет, что это баловство там, ну, избалованные дети и так далее. Да нет, это не так вообще абсолютно. Просто проявление любви.

Я решила, что сыну младшему я же по-прежнему нужна, это же никак не, не прекращает мою материнскую деятельность. Я по-прежнему должна его лечить, учить, любить, э, я не знаю, там, от всего, как бы, выслушивать все его негативные какие-то моменты в жизни, ссоры с друзьями там и так далее, какие-то просто сложности в жизни.

Э, ну, конечно, много общались постоянно, э, в том числе, да, учёба вот была, когда он пошёл в школу, мы учились онлайн, когда его там, ну, в Израиле приняли в школу. Делали уроки по скриншотам. Я переводила с иврита, обратно ему там переводила, помогала. Ну, в общем, да, это было так, э, ну, довольно интересно, определённый опыт такой.

Как на начало войны отреагировали ваши родственники?

— Ух, с началом полномасштабного вторжения мои родственники разделились. Э, родственники, проживающие или ранее проживающие в Украине, отреагировали так, как и должны были отреагировать на военную агрессию одного государства, ну, на своё государство. А родственники, находящиеся, ну, проживающие в России, они отреагировали так, как им рассказал телевизор. Они рас, а и пытались это транслировать родственникам из Украины. Мол, подождите, мы вас освободим, всё будет хорошо. Снова заживём дружно.

Они действительно, наверное, не верили, что летят ракеты, бомбятся жилые города. Вот сейчас уже по прошествии почти пяти лет, они могут спокойно зайти на Google карты и посмотреть на города со свежими съёмками спутниками, которые та же Попасная, тот же Бахмут, их просто нету. Ну, я просто сейчас понимаешь, кроме того, что она изранена взрывами, разрывами, сколько там ещё заминированных мест. Это вот сложно представить, сколько людей получат ещё травмы, а может быть и погибнут, наткнувшись на такие места. [музыка] [музыка]

Как складывалась ваша жизнь после отъезда мужа и младшего сына?

— Они улетели 4 декабря 2022 года. Вот, я ещё работала, то есть ну вот как я работала, собственно, поэтому и не получилось полететь сразу нам всем вместе, потому что у меня ещё была работа, старший сын учился, и мы решили, что я закончу свою вот эту как бы трудовую деятельность, потому что это к тому шло. Вот всё уже вот накопленное вместе шло к тому, что я уволюсь. И просто я говорю, я мы прилетим чуть позже, закончим вопрос с ребёнком, со школой, чтобы ну нормально забрать документы, всё как положено, личное дело, ну не просто так вот резко бросить всё и убежать. Вот, и мы решили, что мы просто прилетим чуть позже, поэтому получилось, что муж с младшим сыном улетели, мы остались, и я вот продолжала свою ещё трудовую деятельность.

Э, там да, уже всё копилось, ну во-первых, вот эта вся обстановка, э, всё равно ты понимаешь, что ты же проводишь огромное количество времени на работе, среди этих людей, и ты не можешь не разговаривать, сидеть весь день молчать, ну это просто нереально. Разговаривать на на отвлечённые темы, но все же понимают, это ж вот как бы самое такое начало войны, все же, ну, у всех же это вот, ну, как оскомина на зубах, да? Да и не можешь говорить о чём-то другом, всех волнует это. Но всех волнует по-разному. И когда начинаешь говорить о о том, что волнует меня, я начинала, да, говорить о том, что волнует меня, на меня смотрели, ну, с как бы с диким непониманием, о чём это я вообще говорю. И я поняла, что мы из разного лагеря, что они меня не поймут, а я их не пойму.

Э, становилось труднее, конечно, выходить на работу каждый день. Ну, я не говорю уже других как-то там аспектах, что мне надоела дорога туда, которая просто нереально было преодолевать каждое утро, э, неходящие автобусы, задержки автобусов, то есть вот этот э, общественный транспорт. Если пешком, то это грязь, лужи, просто не невероятно. Не убранный какой-то кусок земли, это ужас. И вот это вот э, всё копилось.

Плюс ещё там случился момент, один из сотрудников, он сказал, что он пойдёт на на СВО добровольцем. И тогда, э, а даже нет, до этого ещё был момент, э, начали в школах вводить обязательный гимн. Э, дети по утрам исполняли гимн. Приходят в школу, под поднятие флага, исполнение гимна. И я как-то так в шутку, немножко с арк с сарказмом одного из сотрудников спросила, говорю: «Ну, что, твои дети выучили гимн?» И он так прям: «Да, говорит, вообще каждый вечер заставляю их от слова до слова повторять, они мне там этот гимн тарабанят каждый день, я им сказал строго». Я так посмотрела на него, думаю: «Господи, что с тобой?» И мне так как-то стало даже не по себе, я думаю, что нас ждёт вообще? Вот чуть дальше, что нас ждёт? Кем вырастут все эти дети зомбированные какие-то?

Да я не против гимна, да, но просто это в таком вот ключе, как как какое-то, я не знаю. Ну, это неприятно, в общем, было. Это не патриотизм, то есть я вот как-то поняла, что патриотизм это другое, это вот не вот это тарабанить гимн каждое утро, да, или каждый вечер. И вот э, чуть позже выяснилось, что он собирается пойти на СВО добровольцем. И он ушёл. Я не знаю до сих пор, что с ним, то есть это вот был двадцать второй год, он ушёл. Ну, самое вот это мобилизация, да? Не знаю, даже даже не представляю. Да и знать не хочу, на самом деле.

И я поняла, что вот вот это такие люди, как он, как те, которые просто спасают Донбасс, и у них священная война, и все эти люди меня окружают, и мне становится всё сложнее, сложнее, сложнее. Я просто не хочу больше там находиться. Ну, просто поедет крыша. Я ж, ну, реально, не знаю. Поеду кукухой, да, как сейчас говорят.

В какой момент вы поняли, что надо уезжать из России? До войны думали, что страна становится чужой?

— Решение уезжать было принято спонтанно. У меня, разумеется, на протяжении уже долгих лет было ощущение, что Россия идёт не в том направлении. Не то что ощущение, я это видел. А вот именно решение уезжать у меня не было. И оно не просто возникло.

Скажем так, мои ангелы-хранители мне сказали, что надо уезжать. Сам я в настолько подавленном состоянии в двадцать втором году пребывал в связи с событиями в Украине и в связи с тем, как мои соотечественники, окружающие меня люди, на это реагируют, как будто ничего не происходит. И мне ещё дополнительно было просто ужасно представлять, что у меня дети растут в вот в вот в этой среде.

Вы собирались уехать вслед за мужем и младшим сыном. Почему не получилось?

— Оно не увенчалось успехом, нас депортировали. В тот момент у меня вторично всё опало, так сказать. Я поняла, что вот теперь я точно сына увижу не скоро, потому что въезд к ним запрещён как минимум на 5 лет будет после депортации. Это запрет минимум на 5 лет, а то и 10. Никто конкретных сроков не называл. Я ездила даже в консульство узнавать, ну, какие мои перспективы, так сказать. Они сказали, мы им ничего не можем сказать, в общем. Минимум 5 лет.

Ну, даже 5 лет это ужасные сроки разлуки с ребёнком одиннадцатилетним. Это было что-то с чем-то. Я думала, правда, я просто попаду в больницу [смех] с каким-нибудь нервным срывом. Ну, я, конечно, поняла, что на работу я точно не вернусь, хотя, ну, была возможность вернуться туда, вот, ну, обратно на эту работу. Я сказала: «Нет, точно, я больше не хочу видеть всех этих людей. Я не хочу ничего обсуждать и все вот эти свою личную жизнь, так сказать, я тоже обсуждать не хочу».

В тот момент вообще я просто прекратила со всеми общение, с кем какое-то ещё сохранялось общение минимальное, я просто его прекратила. Я поняла, что я, ну, у всех, знаете, как такой праздный интерес, да? «А что там у вас происходит?» Как сериал смотрят на нашу семью: «Что там у вас происходит? А вот сегодня что у вас происходит? А вот завтра что у вас будет? А какие у вас планы? А вот это что?» Я поняла, что всем просто интересно вот на таком уровне. Я решила, что не хочу больше ни с кем общаться вообще ни на эту тему, ни на другие. И на очень долгое время, да, я прекратила вообще всяческое общение. [музыка] [музыка]

Как вам даётся эмиграция? Что самое трудное?

— Ну, это вообще трудно. Я не могу сформулировать, ну, кроме расставания с семьёй, что-то самое трудное, потому что ощущение, что ты оказался на свободе, оно, видимо, как-то это даёт такой приток энергии, какой-то смысл придаёт, что ли, жизни. Я не могу назвать каких-то трудностей.

Каково было оставаться в России всё это время?

— Постоянно ждала стука в дверь. Э-э, что если не придут, допустим, за моим сыном девятнадцатилетним, да, восемнадцати-девятнадцатилетним, забрать его в армию, могут прийти по вопросам мужа и найдут что-то у меня, меня посадят и сына, соответственно, тоже заберут э-э в армию, потом и на войну прямым путём. Потому что такая семья, как бы, началось бы это всё раскручиваться, наверняка они бы захотели отомстить и просто прямиком отправили бы его воевать. Ну, естественно, быстро убили.

Ну, вот эти все годы это проходило именно вот в таком страхе, я бы даже сказала, в ужасе, когда каждый вечер я проверяла дверь, закрывала на ключ, [фыркает] ну, на замок, чтобы просто так ко мне никто не мог войти, хотя бы со стуком, хотя бы это пусть будет взлом, там ещё что-то, я не знаю, с полицией, росгвардией, хотя бы так, но не сразу я бы открыла им дверь и впустила их к себе. Примерно так проходили эти 4 года.

У нас есть местный блогер, он ну, ведёт такую активную деятельность, публикует новости, там вообще всё проис- ходящее в нашем городском округе, вплоть до того, там у кого отопление отключили, у кого там свет на улице, там уличное освещение не горит, и всё вот это вот ему пишут, и в том числе вот он начал публиковать некрологи, так называемые, э-э, когда кто-то кого-то убивали на войне из местных жителей, он публиковал, что прощание произойдёт такого-то числа в таком-то храме, похороны будут там на таком-то кладбище.

Вот, и естественно, комментарии под этими публикациями были открыты, и первое время, вот когда только начи- начали появляться вот эти первые двухсотые, было очень много комментариев, э-э, за тысячи, там за 2.000 бывало, ну, с вот этой вечной там, э-э, какие-то ма- молитвы, э-э, быть воином, жить вечно, ну, то есть вот такие вот люди очень много, значит, поддерживали это всё дело. А и а я вот сейчас уже вот буквально перед отъездом, наверное, даже, может быть, за несколько дней до отъезда, вот последнюю публикацию такого плана э-э, я открыла, и там был только один вот такой вот, значит, смайлик.

Ну, то есть люди уже и от этого всего откровенно устали, им даже не хочется уже ставить вот такие смайлики под некрологами. А некрологи такие довольно частые, то есть раз в неделю, раз в две недели. Иногда бывало, допустим, в неделю два некролога, ну, когда-то там 3 недели нет никого, то есть как-то вот так, и на протяжении всей войны.

Э-э, страшно представить, что на кладбище. С одной девушкой хоронили нашего одноклассника, к сожалению, несвоевременно скончался. И она сказала, что она была на местном кладбище, и она была просто в ужасе от количества могил с флагами. Что-то ещё скажешь? Такие путинские достижения двадцать шестого года. [музыка]

А заметно ли отразилась война на бытовой жизни?

— По квитанциям очень хорошо заметно. Очень-очень хорошо заметно стало за эти четыре года большой рост. Ну, конечно же, в магазинах что стало очень дорого. Ну, просто Ну, по себе знаю, да, если раньше мы могли себе позволить какие-то там продукты хотя бы среднего какого-то порядка, то последнее время исключительно категория, ну, скидки, вот, ну, то, что идёт по скидкам. И уже не Ну, такого не самого лучшего качества.

Да и качество, на самом деле, тоже Вот, понимаешь, даже вот сюда, приехав в Армению, мы покупаем в магазине какую-то колбасу там, не самую дорогую, да, там, такую самую обычную, какую бы я купила в России. Я понимаю, что она вкусная. Ну, то есть, просто элементарно вкусные продукты. А то, что я покупала дома, да, это съедобно, ну, наверное, задорого можно было купить вкусные продукты. Но задорого уже мало кто может себе позволить. Причём даже люди, которые имеют неплохую зарплату.

То есть, ну, вот и на последнем месте работы работы я работала в Москве, у меня была неплохая зарплата, я считаю, ну, неплохая. Не хорошая, но и неплохая. И то, то есть, я опять же вот так ценовая категория это вот самый низкий самый низкий порог. Это вот была моя ценовая категория в магазинах уже. Экономия, ну, вплоть до того, такси, элементарно, когда ещё муж с сыном был в России, мы до дачи могли доехать на такси там за 150 руб., допустим. Спустя буквально пару лет 500 руб. стало такси. Просто дорога до дачи. Я стала ходить пешком, да. Нашла свой в этом. Мне понравилось, да, стала ходить пешком.

Как восприняли отъезд ваши сыновья?

— Сынишки, ну, младшему сложно. Старшему мы всё объяснили с супругой, а младшему, чтобы он не волновался, мы сказали, что на пару недель просто уезжаем. Кстати, он мне тут на днях, узнав, что мы скоро всё-таки отсюда уедем из Израиля, сказал: «Наконец-то 2 недели заканчиваются». Я сначала не понял, а он мне такой: «А помните, помнишь, что мне сказали, когда мы уезжали? На пару недель, говоришь».

Как переживали разлуку вы с Ольгой, ваши дети? Как это повлияло на ваши взаимоотношения?

— Разрыв, конечно, повлиял на семью, ну, как повлиял? Это, так скажем, не разрыв, а отдаление произошло, да? Мы так называем, ну, потому что 2.500 км — это действительно далеко. Но семья не разорвалась. Подтянулась чуть-чуть, не разорвалась. Мы постоянно поддерживали связь, причём перек- перекрёстную, так скажем. Я и с супругой, и с сыном общался, соответственно, супруга также. То есть, мы все между собой, сынишки тоже между собой общались.

Я очень рад, что наконец они встретятся. Я очень переживал, когда вот у нас не было определённости, до того момента, когда мы встретимся, я очень переживал, что они вырастут, пропустят взросление совместное именно. Может быть, даже глупости какие-то там посовершать надо. Ну, в общем, чуть-чуть ещё зацепим, а потом мы никогда не прекращали принимать участие.

Да, например, ни разу за всё моё здесь пребывание не было случая, чтобы я не оплатил услуги ЖКХ за квартиру. А я вам даже больше скажу, управляющая компания в этом году пода- подала в суд, точнее, в прошлом году, и у нас состоялся суд с управляющей компании. Супруга ходила в суд, записывала аудио судебного заседания, э-э знакомилась с материалами делами, всё фотографировала, присылала этот материал мне, я готовил нашу позицию, отправлял через Газправосудие в суд, э-э супруга вновь приходила на заседание, вновь записывала аудио, фотографировала. И всё, и управляющей компании пришлось отказаться от своих исковых требований. [музыка] [музыка]

Вы говорили, что приходилось лечить сына онлайн вместе с вашей женой. Расскажите, как это было. Как это жить в стране без определённого статуса?

— [фыркает] Практически никакого. Это как жить под санкциями. Тебе нельзя работать, тебе нельзя иметь медстраховку, тебе нельзя Проще сказать, что тебе можно. Просто находиться в стране. В этой ситуации, ну, конечно, очень было болезненно переживать случаи, когда, например, сынишка ощущал недомогание.

Я Я папа, я не мама. Я могу запаниковать, если ребёнок заболел, а вот вылечить это сложнее. Хорошо, что есть мама, хотя бы онлайн, поэтому всегда лечением ребёнка мы занимались онлайн. Мама нас консультировала, мама с отслеживала состояние ребёнка. Папа только мог сфотографировать какое-то больное место.

У нас здесь, например, был случай, когда полезли коренные зубы, а молочные ещё не выпали. И я этого не заметил. Это заметила мама. И когда я пришёл в очередной раз с работы, попросила меня сфотографировать челюсть у ребёнка. Я сфотографировал, [фыркает] ну, и на фотографиях, да, я уже видел Так, какие-то белые точки. Она говорит: «Это лезут коренные зубы. Надо э, удалять». В этот момент мы как раз хорошо ремонтировали виллу, отделывали стоматологу, хорошему человеку. Я к нему обратился, и он удалил девять молочных зубов. Девять молочных зубов. Не за один раз, но девять. Это какой-то кошмар был. С тех пор каждые полгода к тому же стоматологу мальчик стал ходить на проверки, как здесь ходят израильские дети.

Передавала им лекарства, которыми они привыкли, к которым они привыкли, которые я точно знаю, что там ребёнку моему помогут. Я, ну, с разными людьми, кто-то туда-сюда летает, передавала эту аптечку. И в случае чего, я точно знала, когда что ему дать.

Вы с женой были активистами в своём городе. Вас волновали разные сферы жизни. Выходили на митинги и акции вместе с детьми, участвовали [музыка] в муниципальных выборах. Как вы переживаете этот опыт? Вы чувствуете, что мы все проиграли в этой борьбе?

— Мы с супругой, не знаю, можно назвать это активистами, активизмом, но точно можно сказать, неравнодушные граждане. То есть те граждане, которые, м, интересуются разными вопросами, в том числе, э, вопросами происходящими вокруг нас. М, мы никогда не проходили мимо проблемы. Практически во всех публичных акциях на муниципальном уровне принимали участие, принимали участие в акциях Фонда борьбы с коррупцией Алексея Навального, как в Сергиевом Посаде, так в том числе и в Москве.

Мы даже когда ездили на отдых, на море, умудрялись участвовать в акциях там. Например, э, если я не ошибаюсь, восемнадцатый год, пенсионная реформа, когда была, там акции проходили прямо на протяжении нескольких месяцев. И в какой-то момент тоже, м, была заявлена акция. Мы были в городе Ейск, пошли, распечатали себе принты на футболках, э, знаки ограничения скорости 60 и 55, и пошли к Пенсионному фонду вместе с детьми. Ну да. И это было символично, когда на мужчине знак ограничения 60, когда на женщине знак ограничения 55, тут всё возле Пенсионного фонда, здесь как бы всё понятно становится.

Ну, в семнадцатом году на отдыхе у меня была футболочка с уточкой, знак вопроса и восклицательный знак, тоже не надо спрашивать, к чему это относится. Когда мы уехали с сыном, активную такую деятельность пришлось оставить в прошлом, вопрос о том, жалею ли я, чувствую ли я какое-то поражение, нет. На тот момент по-другому поступать мы не могли, поступали как должны были. Что из этого вышло? Мы граждане. Но бороться в одиночку с такой системой, конечно, невозможно.

Вы выходили на антивоенные митинги?

— В феврале двадцать второго года, где-то в начале, я не знаю, что на меня нашло, я был в какой-то эмоциональной яме, в какой-то момент мы решили развеяться, я сказал супруге: «Давай возьмём детей, просто куда-нибудь поедем. Поедем куда-нибудь в Нижний Новгород, поостанавливаемся в городах по пути, развеемся. Вот хочется просто развеяться». Было какое-то гнетущее вот, ну, ощущение.

Мы выехали, проехали Переславль-Залесский, то есть Гусь-Хрустальный, Кольчугино, доехали до вечера до Суздаля. Чтобы вы понимали, мы приехали в город, у которого освещён только центр. Суздаль, исторический город. Ну, все Ну, все о нём знают, Золотое кольцо России. Мы вот зашли в KFC, перекусили, [откашливается] а потом я огляделся и говорю: «Поехали обратно. Я уже напутешествовался». При этом я говорю: «Обратно по тому же маршруту мы не поедем, вот где-то там окраинам, потому что там такие места, что я не знаю, а как оттуда оттуда люди, которые там проживали, вообще могут выехать. Там такие заброшенные места. Это всё вот за пре- Вот чуть-чуть за пределами Московской области.

Обратный путь я решил, лучше я сделаю крюк, почти до Владимира доехали и по Горьковскому шоссе по освещённому вернулись домой, приехали в Сергиев Посад освещённый. [откашливается] С удовольствием вышел на балкон. У нас высокий балкон и хороший вид. И да, тогда выдохнул. Уже напутешествовался. Один день потребовался, чтоб напутешествоваться.

В тот период, в феврале, это путешествие произошло в первую где-то неделю, но я хочу сказать, что как раз в тот момент, вот вы задавали вопрос о том, разочаровался ли я будучи здесь, в том активизме. Вот я тогда разочаровался. Тогда мне показалось, что всё, люди вообще ничего не понимают. И я поставил на удаление на удаление свою страницу в Фейсбуке.

И тут начался началась война. Я с ходил, разговаривал с людьми где-то с неделю, а потом такой думаю, восстановлю-ка я свою страницу для истории. Потому что когда будут всех под одну гребёнку вот так вот грести, я не хочу ничего общего с этими людьми иметь. Я хочу оставить цифровой след, что у меня было другое мнение. [музыка] [музыка] [музыка]

Ваш старший сын оставался в России. В ноябре ему исполнится 20 лет. Как вам удалось спасти его от службы?

— В первые, когда нам только из школы прислали, ну как прислали, передали бумаги через ребёнка о том, что нужно вставать в первый вы на воинский учёт. Это была анкета, в которой содержалась э, информация, ну, практически личного характера. Это Ему было 16 лет, э, десятый класс, получается, начало десятого класса. Ну, собственно, двадцать второй год, двадцать второй год. По достижении 16 лет нужно будет встать на воинский учёт впервые, то есть получить приписное удостоверение в военкомате.

И в связи с этим нам необходимо пройти врачей, нам дали стопку, бу, э, этих направлений на анализы и дали анкеты, э, которые должны заполнить родители. Там была подноготная вплоть до, по-моему, прабабушек и прадедушек, э, полностью, кто где работает, э, есть ли родственники за границей, какие связи за границей имеете, к у кого какой доход в семье и так далее и тому подобное. То есть очень подробная была анкета в листах на четырёх-пяти, мне кажется, то есть прямо такая стопочка бумаг. Когда мы всё это перечитали, ну, естественно, всё полетело в ведро быстро. Ничего мы не стали передавать, э, какие анализы сдавать, ничего такого, то есть ну, и сын не хотел в этом участвовать, э, и мы, естественно, его поддержали, то есть когда мы всё это прочитали, поняли вообще, к чему всё идёт.

Мы, в принципе, не поддерживаем войну и сын не поддерживает это всё, и он не хочет служить в армии, в такой армии конкретно, да, которая ведёт такую войну захватническую. Это просто преступление. Мы, ну, обоюдно, в общем, мы решили, что мы будем армии избегать всяческими путями. Э, со школой началось некоторое давление на нас, что, э, вот вы, значит, э, нарушаете по, порядок, который они не привыкли, мы должны там поступать, как они нам сказали, что это, значит, прислали из военкомата, э, что будут у нас проблемы, э, что если мы э, не будем как бы идти вместе с ними со школой этим путём, да, то нам придётся самим ходить в военкомат, добиваться каких-то там своих бумаг и так далее, делать самостоятельно приписное. Вот, мы сказали: «Да, да, хорошо, мы будем всё это делать сами». Они пытались сделать какие-то попытки, назначали даты явки туда в военкомат, э, чтобы сын пришёл там, ну, в общем, вставать на учёт. Мы всё это игнорировали, говорили, что он проспал, что он там опоздал и так далее и тому подобное. То есть мы не ходили туда.

После этого, тоже получается, мы забрали его из школы. Мы уехали, вот, была вот эта попытка выезда к мужу с сыном. И мы забрали документы из школы, то есть мы ушли просто из школы. Поэтому, в общем-то, всё это как бы прекратилось в отношении нас. И опять же, когда мы вернулись, когда нас депортировали, мы не смогли попасть, мы приняли решение, что мы не будем возвращаться в школу, что мы будем всячески избегать этого.

И мы специально максимально долго не не поступали больше, ну, вот, ни в какое учебное заведение. Ну, то есть это тоже как бы приняли обоюдное такое решение, что будем тянуть время, потому что не было вообще никакой вероятности, что война закончится быстро. И мы хотели, что как оттянуть момент поступления в какое-то учебное заведение, чтобы там была максимально долгая отсрочка. То есть вот максимально долго, чтобы он не был связан с войной вообще никак, чтобы ну было хоть хоть какое-то маленькое законное основание избегать войны. Ну, собственно, таким образом мы поступили.

Мы вернулись, он никуда не поступил, год он, ну, просто как бы вот был дома. И потом он поступил в колледж. То есть мы максимально, когда ему испол- исполнилось, в тот год, когда ему исполнялось 18 лет, уже нельзя было больше как бы оттягивать, мы его, ну, он поступил в колледж. Всё это было обговорено, да, то есть мы прямо всё это просчитали. Вот. Поступил. И там тоже начались подобного рода как бы взаимодействие с военкоматом.

Но так как у нас уже должно было быть приписное удостоверение, с нас постоянно спрашивали его. То есть когда у них подступал какой-то момент отчётности в военкомат, они вот вели такое, то есть военкомат делал им запрос в колледж о списках студентов, об их возрастах, кто такие, что такое. И я так понимаю, они вот кто достиг возраста 16 лет на момент поступления, у них должно быть приписное, и они просили с этих студентов фотографии приписных. Вот, либо приносить прям живьём, либо хотя бы фотографию, чтобы колледж мог отчитаться в военкомат.

Всё это, конечно, вообще абсолютно незаконно, что школу привлекать к учётной вот этой деятельности военной, что колледж не имеют они права учебные заведения как бы э-э в это всё ну привлекать. Это исключительно военнообязанного, так сказать, да, деятельность и военкомата. Колледж, учёба, учебные заведения вообще тут не имеют никакого никакой связи. То есть это всё незаконные действия, они просто упрощают себе жизнь военкомат. Пытаются просто списки сразу собрать, им очень удобно, когда колледж им просто всё там скинул, очень удобно. Всех пересчитали и вот таким образом они тоже по- постоянно пытались нас вот это приписное получить. Ну, мы каждый раз говорили, где-то потеряли там, где-то что-то. Ну, и так, в общем-то, пыталась, так сказать, отмазаться, ну, помог- ну, получалось. Какой-то вот период.

Не возникло ли проблем при пересечении границы?

— Я очень боялась, что нас раскроют, что нас прямо там развернут. То есть это был такой один из серьёзных страхов пересечения российской границы, потому что я как-то понимала, что у меня один шанс вывести ребёнка, девятнадцатилетнего, вот, что, ну, это прям грозит серьёзными последствиями.

Вот этот сотрудник пограничной службы, она прям спросила: «Ваш сын стоит на учёте в военкомате?» Я сказала: «Да». [смех] То есть я, ну, просто напрямую набрала сотруднику пограничного контроля. Спасло то, что сын был уже на третьем курсе. Я сразу же сказала, что сын учится на третьем курсе, и она поняла, что невозможно быть на третьем курсе и не стоять на учёте. Ну, просто невозможно в России избегать учёта вот этого военного. До третьего курса колледжа, да? До третьего курса колледжа, да, невозможно. Ну, оказывается, возможно. И просто я, видимо, настолько в этом была сама как бы уверена, что я говорю: «Да, что он стоит на учёте» и сказала, что на третьем курсе, она в это поверила и, общем-то, вот пропустила, слава богу, нас в Армению.

Как может быть, чтобы люди, годами вкладывавшие в детей свои силы, потом спокойно отправляли их в армию или прямиком на войну.

— У нас вот с мужем, да, две семьи, с которыми мы как раз вот перед началом войны очень плотно общались. И после начала войны мы поняли, что их позиция противоположна нашей, мы прекратили это общение. И они, что одна семья отправили своего сына спокойно в армию, что другая семья, вот прямо сейчас у них сын в армии, и они очень спокойно к этому относятся.

У них весёлые аватарки, когда они провожают ребёнка вот перед этим автобусом, да, в который загружаются этих там. Они абсолютно радостные. То есть, я не знаю, что в головах у тех у этих людей. Ну, я могу только единственное предположить, что недостаток информации. Мы просто смотрим другую информацию, видим другую информацию, поглощаем другие новости, как бы, да, разные абсолютно независимые источники. А у них, видимо, один источник, и который им говорит, что так надо правильно поступать. И они так и поступают. Потому что у них нет альтернативной информации, что ли? Я не знаю, как иначе можно это понять.

Как может мать добровольно отдать сына на войну? Я не могу этого понять. Я вот не отдала, мы мы вот не отдали. Я избегала армии, я все эти годы боялась стуков в дверь от военкома, да, что моего сына вычислят и за ним придут. И что мне придётся, я не знаю, что делать с этим военкомом. Меня точно посадили бы, потому что я бы добровольно не отдала.

Есть какие-то места в Сергиевом Посаде, по которым скучаете?

— Самое такое моё [смех] моё родное и больное это дача, моя любимая, конечно. Там ещё недалеко озеро, на которое тоже мы без конца ходили купаться. Оно очень близко, дети по три, по четыре раза на дню ездили на велосипеде просто купаться. Это было очень здорово. Я готовила обед, они приезжали на велосипеде, я их кормила супчиком. Ну, в общем, да, классно.

К сожалению, пришлось лишиться такого замечательного места. Ну, в общем-то, все эти четыре года она меня и спасала, пока не было мужа и сына, я увлеклась дачей. Всё там делала. Тоже, конечно, очень сложно одной ухаживать за хозяйством таким большим, да, там чего стоит один покос без мужа, это всё очень тяжело. Ну, она спасала. Я очень люблю этим заниматься. Я уезжала туда и проводила там очень долго, ну, много времени. И тогда, вот, и при- удавалось немножко отвлечься даже вот этого, от пребывания в квартире, да, которая, опять же, повторюсь, э, стуки в дверь, э, что-то такое. Я очень боялась этих стуков в дверь, что это произойдёт рано или поздно, в 5-6 утра ко мне кто-то придёт.

На даче этого не было, то есть, это вот было то место, в котором меня немножко отпускало. Немножко, потому что там свои нюансы были на даче тоже, ну, в отношении мужа было много агрессии в связи с позицией, опять же, антивоенной, да, ну, вообще, антирежимной, вот такой. Угрозы поступали, то есть, всё всяко такое, вплоть до того, что, э, ему угрожали даже сжечь наш дом. И тоже был свой момент оставаться там ночевать, когда боялась, что мне просто прилетит что-то в окно. Ну, страшно было, что я не успею вытащить кота. Вот, что просто, как бы, дом, ладно, но я думала, как бы мне схватить кота, чтобы убежать из дома, пока он горит. Э, это, да, всё на протяжении всего этого, всего этого времени такие мысли.

Нет. Стараюсь после отъезда, после выезда, э, к материальным вещам стараюсь не испытывать никакой ностальгии, скуки, тоски. М, не вижу в этом смысла никакого. Э, дом там, где твоя семья. Кстати, да, у нас был с супругой такой интересный опыт. Мы часто, независимо, где оказывались, дома ли, либо где-то в поездке, в гостях, но если это вечер, если ты находишься в светлом помещении, в хорошей компании, тебе уже становится неважно, что там в темноте за окном. Поэтому, [смех] если наша семья будет находиться в комнате, освещённой, с тёплой, а уже будет неважно, что будет за окном.

В Израиле вы работали на стройке с украинцами. Как они относились к к что вы из России?

— Здесь на работе, а-а, со мной или я с ними, мы работали вместе. Здесь не было старших братьев, здесь даже начальник у нас прекрасный друг, который когда вот мне понравилось, он украинец, с Западной Украины. Когда мы первый раз с ним встретились, и я не помню, что-то надо было сделать, помочь, он не сказал «Сделай это». Он сказал Он спросил «Хочешь сделать это?» Это было настолько необычно.

Ну, работаем мы вместе с белорусами, с грузинами, с украинцами, даже арабчик был у нас, Мустафа, и болгарин. Отношение независимо от национальности у всех ко всем одинаковое. Все братья. Мне это очень нравится. Прощался с ребятами, не смог заехать, прощался по громкой чуть слезу не пустил.

Как вам с российской идентичностью за границей?

— После приезда в Израиль было очень сложно признаваться не то что признаваться, я просто боялся вопроса «Откуда ты?». Было очень стыдно за действия Российской Федерации. Это продолжалось где-то, наверное, полгода. Но потом я заметил, что ребята в том числе, ну, в первую очередь, конечно, с Украины, обращали внимание. У меня здесь очень много друзей из Украины остаётся. Я заметил, что им совершенно не важно, откуда я. Они просто смотрят на человека, на его отношение к происходящим событиям и правильно делают выводы.

У меня был случай мы прямо сидели вместе с компанией, и мой друг постоянно выходил, по телефону разговаривал. Я его спросил, что случилось. Он гово- Он сам из Днепра. У него там родственники. И в этот момент э-э бомбили Днепр. И просто это было вот э-э визуально, ну, визуально они видели, где взрывы родственники его с балкона. Я его спросил: «С твоими всё нормально?» Ну, и попытался как-то объяснить, что мне неудобно, э, за вот эти происходящие события. Он меня прямо так одёрнул: «Да ты-то здесь причём?»

Просто, ну, совершенно, мне кажется, даже лучше, чем, как сказать, мне кажется, даже лучше, чем можно было бы ожидать, люди на это реагируют. Вот в чём дело. Потому что можно ожидать, что у человека будет какая-то всё-равно обида, ну, эмоции будут играть, и он будет на тебя смотреть под грузом этих эмоций, и, скажем так, чуть-чуть неадекватно оценит. Но они и эти эмоции отбрасывают. Я просто поражён.

Как вы думаете, смогут ли украинцы когда-нибудь простить россиян?

— Эта агрессия была везде. Эта агрессия была и в Грузии, это и в Молдове, это вот Украина, угрозы всем вокруг. Вообще, пока этот режим не прекратится, он будет представлять не только внутри страны, но и всем окружающим угрозу будет представлять.

И я И я хочу сказать, что вот таким поведением, ну, мало того, что какое-то экономическое, бытовое будущее воруется у наших детей, но воруется в том числе будущее общение с нашими соседями, с жителями других стран. Потому что через поколение приедут в Украину люди, которые здесь, ну, в России не принимали участия в войне, ихние дети. А там их встретят дети, у которых, допустим, родителей нет уже, убили этих. Как они их встретят?

Ольга, вы наконец-то уехали из России, бросили там дачу и привычную жизнь. Сколько лет ваша семья была разделена, и вот вы вместе. Что вы чувствуете сейчас?

— Во-первых, конечно, я перестала испытывать страх. Это очень большое было влияние на мою жизнь, на моральную. Сейчас этого страха нету, и можно наконец как-то, я не знаю, расправить крылья, начать строить планы, просто строить планы, потому что раньше этого не было, мы не могли предположить, что будет завтра, что будет даже через час. Иногда ты сидишь и ты понимаешь, что ты даже не знаешь, что будет через час. Вот сейчас э-э возможно, уже как-то именно совместно всей семьёй строить планы.

Сейчас у меня появился второй сын обратно, да. Я сейчас наслаждаюсь моментом, мы проводим много времени. Оно как-то само собой получилось, что мы стали много общаться, да, вот с младшим сыном сейчас именно. Воссоединились. Вот, у нас есть э-э своя там фишечка, мы шопимся. Вот. Так что, да, проводим много времени.

Ну, просто всё классно. Я могу заниматься обычной жизнью, я быть могу быть матерью, женой. Ну, да, опять же, возвращаясь, построить какие-то дальнейшие планы.

Как вас встретила Армения?

— Ой, это чудесная страна. Я влюбилась сразу, моментально. Ещё в аэропорту. Как минимум, за то, что они просто сказали: «Добро пожаловать». И всё. [смех] Вот. В отличие от Израиля, который сказал: «Вы депортированы». И всё. Вот.

Не, это правда, это очень классная страна. Э-э люди шикарные. Э-э я вообще забыла, что люди такими бывают, настолько открытыми, настолько добродушными, настолько желающими всегда и во всём тебе помогать, даже если ты этого не просишь. Э-э на самом деле, ты можешь просто сидеть на лавочке, что-то делать, а к тебе могут подойти и спросить: «А вам не нужна помощь? Ну, вдруг что-то там». Э-э Они все прекрасно говорят по-русски. Это очень классно, потому что, ну, конечно, всегда языковой барьер имеет своё как бы такое влияние, да, что усложняет жизнь эмигранта. В данном случае очень всё классно.

Еда, опять же, возвращусь, очень вкусная еда. Даже самая обычная еда. Я не привыкла, что она такая вкусная. Ну, я не знаю. Берёшь обычную колбасу, а она какая-то другая. Ну, может, потому что, в принципе, просто счастье обрелось. В России, наверное, просто воспринималось всё как-то иначе, в каком-то чёрном свете уже было последнее вот время. Страна чудесная, я рекомендую всем приехать обязательно. И очень и очень всё просто и душевно.

Э-э первое, я говорю, что бросается в э-э вот, ну, не в глаза, да, в данном случае. Это люди, которые просто разговаривают, общаются, ходят, играют в нарды на улице. А люди просто живут. Я давно не видела такого в России. Там все какие-то загруженные. Вот я говорю, возвращаясь к тому, что мне кажется, даже за этим ком всё это давно не нравится. Все загруженные. Я уже молчу про тех, кто против войны, им приходится скрываться. Это вообще ужасно. Ну даже те, кто не может не скрываться и гордиться всем происходящим, даже они ходят вот э-э в каких-то своих колпаках. Абсолютно всем не нравится. Все э-э с какими-то грустными лицами.

Нет, здесь совсем всё по-другому. Такое ощущение, что здесь просто все счастливы. Даже когда мы, кстати, обратили внимание, все как-то э-э внегласно, да, обратили внимание на то, что даже люди, которые находятся в данный момент на работе, ну, образно, э-э девушка за кассой, да, даже она чувствует себя абсолютно спокойно. Не то что у нас какие-то все напряжённые, что-то там считают, э-э пытаются как-то э-э агрессировать иногда. Здесь вообще, она просто как будто, ну, на какое-то время вот ни в парке, ни где-то на улице на лавочке с подругами, а просто зашла на работу поработать ненадолго. Ну и сейчас там через 5-10 минут уйдёт. Она в абсолютно прекрасном состоянии. По ней видно, что она, ну, вот расслаблена, да. Человек на работе чувствует себя хорошо. Это удивительно. Мне кажется, у нас у кого ни спроси, все почему-то недовольны своими работами.

Чего вы боитесь?

— Для меня очень сложный, потому что для меня самый большой был страх, мысль о том, что, как в песне порнофильма, больше не встретимся или изменимся по отдельности. Этот страх прошёл. После этого страха я мне сейчас сложно придумать. Я сейчас э-э понимаете, когда люди находятся в каком-то состоянии упадка, может быть, они что-то боятся. Я сейчас на подъёме, сейчас ничего не страшно.

О чём мечтаете?

— Мы мечтаем сами жить, но наше поколение скорее всего будет неким фундаментом, а вот чтоб дети жили в нормальном правовом государстве, в нормальных условиях. В нормальных отношениях со своими соседями. В общем, в тех условиях, которых в России нет, к сожалению, сейчас и пока что не предвидится.

Мы мечтаем, чтобы дети были счастливы. Всё же ради них, собственно. Мы то уж ладно. Вот, хотелось бы, чтобы они нашли вот такое своё любимое место, где они будут счастливы, свободны, в первую очередь, конечно, свободны и начали какую-то свою жизнь отдельную от нас. А так, не знаю, самые обычные планы. Просто крыша над головой, любимое место, где будешь жить с семьёй, наслаждаться жизнью, жить, работать, гулять. Желательно, чтобы были горы. [смех]

Какие у вас планы на воссоединение семьи?

— Планы у нас, конечно, есть, но, извините, счастье любит тишину, пока как бы не скажем. Но я хочу сказать, что вот, ну, на мой взгляд, может быть, Ольга по-другому это сформулирует, на мой взгляд, 4 года разлуки не привели к разрыву этой семьи. Это, по моему мнению, говорит о сильной связи, несмотря на то, что мы были обычной семьёй со своими ссорами, конфликтами, разногласиями. Но это, наверное, больше связано с тем, что мы оба эмоциональные люди, поэтому нам и интересно друг с другом. [смех]

Вот, больше мы не будем так расставаться надолго. Вот это я точно могу сказать, это точно. Это уже Это давно уже в планах.