Ию Стихийная: «Наш личный побег из Шоушенка»

Ию Стихийная, поэтесса и журналистка из Бердянска. Вместе с семьёй она уехала из оккупированного города, потому что не хотела, чтобы её дети «учились думать одно, а говорить другое». По пути им встречались российские блокпосты, на которых приходилось платить дань, алкоголь и сигареты, лишь бы проехать дальше.

О том, как изменился Бердянск в оккупации, о непростом пути в Грузию,  о взаимоотношениях с русским языком, о «невидимом огромном рюкзаке вины выжившего» Ию в новом выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Я хотела бы представиться как Ию Стихийная.

Я пишу стихи, собственно, как это очевидно следует из-за моего творческого псевдонима. Здесь в Грузии я уже больше трёх лет, мы приехали сюда из города Бердянска, который сейчас вот с 27 февраля двадцать второго года он оккупирован по нынешнее время. И мы приехали сюда из Бердянска: я, мои двое детей, собака и муж.

Когда для вас началась война России с Украиной?

— У меня такой промежуточный результат. Это и не 2014 год, и не двадцать второй, когда полномасштабно. Несмотря на всё, вот то, что война началась на самом-то деле в 2014, как-то пока не примеришь, наверное, не можешь это осознать. Я осознала, что война началась уже, где-то это 2017 год был.

Какое-то началось транспортное соединение, более-менее мирное, началось уже. Можно было ехать, ездить в Мариуполь. И мы поехали из Бердянска в Мариуполь. Это час езды на машине. Мы поехали, там супермаркеты были типа «Метро». Они такие мелкооптовые. Можно что-то дешевле купить, если какое-то достаточно большое количество покупаешь. И мы хотели там купить для наших семей, родителей, мужа моих и для нас всякие масла, крупы, вот это вот всё.

И мы тогда поехали на разведку и видим: вот стоят блокпосты, украинские военные на въезде в Мариуполь. И я тогда вот настолько, что, ну, это было просто уже настолько близко, что можно потрогать, да. Вот стоят военные с автоматами, проверяют документы у тех, кто хочет въехать в Мариуполь. И я тогда, ну да, у нас вообще-то война. И вот, наверное, с того времени осознание стало именно личным, осознание того, что война началась.

И с того времени у меня начались стихи на украинском языке. А до этого очень мало было каких-то стихов на украинском. Вообще Бердянск русскоязычный город, который освобождают. Ой, и я всё время писала на русском языке. А с вот этого момента прикосновения к войне уже личного, во-первых, пришло осознание того, что война вот здесь, она не где-то там, она вот ты живёшь в этом. И, конечно, именно тогда пошли стихи на украинском языке.

Где вы были на момент начала полномасштабного вторжения России в Украину?

— Когда началась война, мы были в Бердянске. Я помню, это было около 5:00 утра, мы услышали взрывы. У нас как раз мы снимали квартиру недалеко от одного из, как там у нас, то ли Нацгвардия, то ли что, ну, какая-то была такая военная штуковина, здание военное. Недалеко от того дома, где мы снимали квартиру, мы услышали, там был прилёт в порт, Бердянский морской порт. У нас город двухуровневый. Есть гора, вот Нагорная часть. В Нагорной части тоже там, где именно базировались военные части, туда был прилёт.

Дети так удивительно, я боялась, что дети испугаются. Дети даже не проснулись. Спасибо хорошему сну. Вот. А я, конечно, ну, мы услышали, с мужем проснулись и, ну, поняли, что это, конечно, поняли — это так, знаешь, звучит. На самом деле не поняли, просто такое, что, ну, это взрывы. Это получается, да, это мы, конечно, в шоке были ужасном.

Как ты там? Я дышу. Понемножку. Как взрывали, народ ещё спал.

Нужно было случиться бомбёжке, чтобы ты наконец написал.

Каким вы помните Бердянск до войны?

— Он куражит. Это город-курорт. Из этого очень много следует. Он очень праздничный, очень романтичный, очень такой вот фиерий, город фиерий каких-то ночных, город морских развлечений. И, ну, для меня, конечно, как я житель Бердянска, я любила его в межсезонье, когда он поспокойнее и роднее.

Я любила очень к морю приходить. Это вообще зависимость от водного пространства есть у всех, кто родился, вырос у моря. Это вот я точно могу сказать, потому что ты потом ищешь, где бы ты ни был, какой-то выход к морю, какую-то поездку, если на море. Вот и ты в этом ищешь. Это для тебя не пляжный отдых, это для тебя какой-то разговор с родным существом. По крайней мере, для меня.

Я очень любила к морю прийти, поговорить, пописать стихи. Конечно же, если я об этом тоже я писала. Ну это так, но моё извлечение может сдюжить лишь солёное морское кружево. Вот знаешь, по поводу того, что сейчас все мы по-разному лечимся от травм. И вот я, уже находясь здесь, в Грузии, приезжала, когда приезжала в Батуми, у меня была такая традиция, я сразу как раз там у порта останавливается конечная маршрутка, конечная маршрутки Кутаиси — Батуми. И я выходила, и первым делом я говорила: «Привет морю». Я говорила: «Передай привет моему Азовскому». Вот воды же там как-то коммуницируют течениями. Вот. И это была такая вот галочка. Всё, я поздоровалась с морышком, да, и пошла дальше уже свои дела делать.

А что вы видели в начале оккупации Бердянска?

— Буквально в этот же день. Огромные очереди в супермаркетах и пустые полки. Я уже не успела ни гречку, ничего. Ну то есть я была в пространстве, понимала, что нужно что-то, вот у тебя мозг перекраивается, ты думаешь: так, нужно что-то, что тебе надолго хватит, чтобы ты потом и что-то такое вот очень простое. То есть ты за какими-то не изысками, вот, да, идёшь, уже что-то просто. И этого не всего нет, потому что, ну, как-то, я не знаю, может быть, потому что у меня ребёнок один, второй, мне как-то это всё сложно было. Я не помню, муж, по-моему, поехал на работу, там всё как-то выяснять, что и как будет дальше по предприятию, как выходят, не выходят люди на работу, вот это всё. А я тогда по магазинам, у меня ребёнок младший, ему ещё, ну вот 2,2 ему, он только в слинге, мне его собрать, потом в супермаркете с этими авоськами. Вот я очень хорошо помню, как выбросили в супермаркете на полке такой дешёвый маргарин. И я радовалась, потому что масла вообще, то есть молочки никакой, ничего. Я этот дешёвый маргарин думаю: «Класс, у меня будет чем кашу заправить». Вот. И я тогда его, помню, купила.

А ещё запомнила, что было много очень дешёвого. Стал дешёвым алкоголь какой-то. Ну вот, потому что ничего уже другого люди всё раскупили, нет, а супермаркету как-то надо какую-то прибыль себе обеспечить. Они снижали цены на алкоголь. И я помню, так удивлялась: какие-то, знаешь, такие красивые бутылки квадратные, высокие, вот эти, которые ты никогда в жизни не покупаешь. Смотрел на них как экспонат в музее. Смотришь, о, а что такая дешёвая цена? А, ну понятно. Вот какая-то такая просто, ну, зарисовка.

Раскупили сразу, не было, абсолютно не стало подгузников, средств женской гигиены. Вот этого всего не было. Я была рада, когда мне удалось пачку урологических средств гигиены купить в аптеке. Она последняя была. Уже думала о том, чтобы у меня, поскольку маленький ребёнок, у меня было две такие: пелёнка-клеёнка. Она с одной стороны клеёнка, с другой пелёнкой. Я думала одну израсходовать на то, чтобы порезать её и внутри какие-то тряпочки, чтобы сделать себе такие многоразовые, извините, устройства. Я потому что вообще вот этого не было вообще.

Ну что ещё? Для того, чтобы не было какой-то информации, сразу глушили связь. А было несколько точек по городу, где можно было ещё поймать украинского вот «Киевстар», там украинский провайдер или «Vodafone», и мы вот в этих точках тусовались. Люди постоянно что-то мы искали, пытались поймать хоть какую-то вот новость.

И были сведения, что и с украинской стороны есть гуманитарная помощь, но её мы не увидели. Ну, очень не пропускали просто машины с гуманитаркой, насколько я как я это понимаю, потому что этого всего не было. А через какое-то время, ну, тоже была информация, что со стороны Крыма подъезжает тоже какая-то гуманитарная помощь. Но эту гуманитарную помощь я покупала втридорога, никто её не раздавал. Я покупала её на рынке. Вот тогда я, ну, я такая: «Фух, хотя бы у меня будут хотя бы подгузники для ребёнка».

Какие ещё моменты? Помню, постоянно люди в стрессе делятся по сторис, вот в Инстаграме делятся видео, по чатам был были стихийно создавались чаты, там, там Нагорная часть города или там взаимопомощи какой-то. И я вот помню вот эти видео, когда пошли именно танки на улицах города и военные, как кто-то снимал из окна и потом в чат выкладывал. Я это когда увидела — это вот, ну, это тоже как постепенное осознание. Вот взрывы ты услышал, ты понял, но не осознал до конца. Потом военные вот эти вот видео, как танки заходят в город, ты вот осознание всё по шажочку в тебе всё больше и больше. Всё разрастается и углубляется в тебе что-то.

Как какой-то ужас сразу было. Я не знаю, тоже так информация разносилась моментально. Какие-то заняли административно важные здания российские военные, которые зашли, Горисполком. Под горисполкомом очень долго приходили люди, пели украинские песни, протестующие, ну, правда долго, и с украинскими флагами шли прямо вот по проспекту, у нас Азовский проспект центральный, который идёт к морю. С флагом люди шли и с флагами стояли, пели украинские песни, под мэрией, скандировали: «Домой, давайте домой». При этом, ну, а там оцепление стояло, вот люди в балаклавах в военной форме.

Какое-то время просто стояли, а потом стали стрелять по ногам самым активным, вот кто с рупором говорил, и самым активным людям стреляли по ногам. И после этого сошло на нет движение вот, ну не то, что движение сопротивления, скажем так, оно ушло в подполье. Вот таких явных уже собраний стало всё меньше и меньше, они прекратились, потому что, ну, уже начались выстрелы. Вот. И люди, которые были самыми активными, начали пропадать, и появилось обозначение «на подвал». Это значит, что человека забрали российские военные, его допрашивают, и потом ещё появились сведения, что таких людей пытают электрическим током, ногти. Вот это, ну, если честно, я просто не могу об этом говорить. Это моя знакомая к ним попала, но она тогда удалила всех из друзей, чтобы не подставлять других людей, которые с ней в контакте.

Вот мужчин дольше держали. Это точно есть, знаю, три месяца был там человек и больше. Ну, люди обходили со временем эти центральные здания, вот которые заняли, обходили стороной, боясь. Там группировались военные, вот стояли возле зданий. И поэтому город, конечно, вымер абсолютно. Это, я не знаю, нам сравнивать, наверное, нельзя города, но вот я думаю, что Бердянск очень контрастно это показал, потому что это был город именно курортный и очень весёлый. Ночное движение оживлённое допоздна, ты идёшь, город маленький, сто тысяч населения где-то. Ты идёшь, со всеми здороваешься, там кофе, там ещё. Я как раз в центре работала до того, как вышла в декрет, в центральной части города. Ну и это очень радостный и такой полный жизни город был.

А потом, когда началась оккупация, вот люди, где если и были, то это были очереди в магазины. Я помню очередь на хлебокомбинате, даже не в магазине просто за хлебом, а именно на хлебокомбинат люди пришли, потому что там уже хлеба, ну, тоже нету. И вот это вот в руки не больше двух булок. И эта очередь стоит. И я вот с этой коляской тоже в очереди стою, потому что, ну, а как? Зато это был такой легальный повод, возможность легально пообщаться в плане, ну вот а что, а как вы, а что у вас, там, как родные, ну вот каких-то знакомых ты встречаешь в очереди. И тогда же началось какое-то сарафанное радио, а вот там вот картошку подвезли. Через какое-то время, когда первый шок прошёл, фермеры начали вот что-то там лук, картошку по чуть-чуть на рынок привозить. И вот а вот тут там вот то-то появилось. И ты, как это, за добычей каждый день куда-то выходишь, узнаёшь по всем чатикам, по вот этим каким-то знакомым, что где, и туда бежишь, пока не раскупили, добываешь еду.

Я дробный звон разбившихся окон без скотча, ведь дома бросали наспех. Я злая медь, родившаяся в распрях тех близких, кто теперь разъединён. Я женский крик из боли напрямик в высоты, где уже никто не тронет. Я в животе застрявшие патроны и врач, который к этому привык. Я детский гнев, который одолев психолог сам потом блюёт и плачет. Я волосам обещанный горячей с шампунем душ в сырой подвальной мгле. Я липкий страх капканом на зубах, когда в твой дом заходят с автоматом.

Я решето от пуль в полу дощатом, а после мёртвый запах в погребах. Я нутряной, вседневно скорбный вой в чужом краю по обжитому дому. Я счёт вдовий скукожи на сухому, сломавшийся на ся. Всех этих зол крупинчатый помол угрюм мим войной клеймённый голос стихом моим он харкает о злобесь метафорами нёба исколол с зимы соднит и жжётся как плеврит но от рубцов плотнее эпителий пускай лицо и крылья обгорели Я новый бронированный подвид.

Почему вы приняли решение уезжать?

— Нам было понятно, что мы не будем оставаться в Бердянске сразу, потому что я не хочу, чтобы мои дети росли вот в этой парадигме. У меня есть такие знакомые, которые остались. И есть очень много таких людей, которые не имеют возможности выехать, а есть те, которые остались, потому что им ок. Но для меня было сразу понятно, для нашей семьи было сразу понятно, что мы будем выезжать. Не было бы счастья да несчастье помогло. Было хорошо, что у моего мужа белый билет.

Уже какое-то время сколько-то людей поехали в сторону Крыма, выезжая транзитом дальше. И появилась информация, что вот если есть белый билет у мужчины, то это проще выехать, проще. Если нет, то сложнее или вообще не пропускают. Ну, в общем, мы тогда, получается, в оккупации пожили сколько? Это полтора месяца. Ну, вот с 27 февраля, когда зашли военные, и выехали мы 9 апреля.

Вот эти вот головы в плечи, люди боялись разговаривать друг с другом особо. Ну вот сначала, да, а так вот просто, да, не так, как ты идёшь по центру города, вот привет там, да, всё открыто, а просто идёшь, просто смотришь вниз, у меня есть цель, там мне надо картошки купить сегодня найти, да, всё. Я особо не смотрю даже по сторонам. Вот такое было состояние у людей.

Нам помогла знакомая, она предложила, чтобы мы выехали вместе её машиной. Я тогда принимала очень важное для себя решение: поехать попробовать на украинскую сторону, в сторону Запорожья прорваться или транзитом через Крым ехать дальше вот в Грузию. И мы думали дальше про Европу. И, ну, может быть, я трусиха, я не знаю, я побоялась рисковать детьми, потому что у нас своего транспорта на тот момент не было, и эвакуационные автобусы уже не выпускали.

То есть нужно было искать перевозчика и это частной машиной ехать. Очень много появилось фото и видеосвидетельств о том, что машины просто не доезжают до места назначения, изрешечённые пулями, просто взрывают и трассу, эту дорогу, и стреляют, и неважно, что там написано, наклеено на машине «дети» или там ещё что-то. Нет, это не имеет значения. Вот, кстати, увидели мы это ещё живя в Бердянске. Где-то, наверное, через месяц. Я я не могу сейчас, я не точно помню даты, но какое-то время спустя начало войны, к нам поехали мариупольцы, когда у них там тоже дороги пооткрывали. И к нам, я помню эту шеренгу из машин, вот, без стёкол, с дырками от пуль. На листиках написано «дети», облеплена вся машина этими листиками. Белые какие-то примотанные, вот просто неразорванные, к машинам примотанные, чтобы, ну, белый флаг изображая, символизируя.

Тогда в Бердянске были организованы в школах, в каком-то в центре детского юношеского творчества, штабы помощи мариупольцам. Мы со своим ребёнком отобрали игрушки. Я ему объяснила, говорю: «Вот детки, у них, наверное, игрушки точно не брали. Давай мы, если у тебя есть какие-то игрушки, которые ты хочешь отдать, ты ими уже не играешься. Давай мы их соберём и отнесём». И у нас тоже вот недалеко была школа в нашем микрорайоне. Мы туда отнесли пакет с игрушками, одежду я там что-то тоже пособирала.

Но об этом, конечно, очень сложно говорить, потому что, ну, конечно, для меня было понятно, что я в состоянии несвободы, сама не смогу жить, и я не хочу, чтобы мои дети учились думать одно, говорить другое. Я не хочу, чтобы они что-то говорили смело только при закрытых окнах и дверях, шёпотом на кухне. Поэтому мы однозначно было понятно, что мы будем выезжать.

Но потом вот я выбирала куда, как, и по украинским СМИ, видимо, не одна я задавалась этим вопросом. Тогда была, по-моему, Геращенко Оксана. Она кто-то вот из чиновников, которые были тогда спикерами с украинской стороны, и она говорила: «Выезжайте хотя бы, без разницы каким способом, выезжайте, чтобы вы там не оставались». К украинцам было обращение.

Мы тогда поняли, что, да, вот этот, знаешь, такая как для, наверное, для решимости последняя какая-то ложечка была, что всё, мы дождались. Должен был муж получить зарплату, мы дождались как бы денег этих. Я нашла эти 25 пюрешек, которые тоже вот в абсолютно не магазине детского питания, не супермаркете, в котором вот как хлеб и колбаса продаётся. В нём выложили, они выбросили, видимо, в загашниках что-то было, какие-то такие продукты. И я помню эти пюрешки, фруктовое пюре детское. А у меня ребёнок, мне с ним надо выезжать, чем-то кормить. Ему 2,2. Он твёрдую пищу ещё не особо ест. Только вот мы прикорм какие-то мы вводим, но он твёрдую пищу вот максимум банан. И я так: «Ага. Ура. пюрешки есть». Они, конечно, тоже были там вот, если до этого там 12 гривен одна такая упаковочка, то я покупала уже, по-моему, за 24, за 25, до тридцати доходила, но я понимала, что мне на цену сейчас точно смотреть не надо. Спасибо, что как раз вот тогда дали мужу деньги, и мы так у меня было, и я такая: «Всё, я это точно покупаю, потому что нам надо выезжать. Мне нужно, чтобы я была готова, чтобы моему ребёнку было, что есть в дороге, потому что это такое, это мне непонятно, что будет».

Знакомые подсказывали, что если выезжаете, нужно взять с собой сигареты и алкоголь. И вот это вот как дань на блокпостах. И если вот так вот вы выезжаете, то так лояльнее, так проще, так легче выехать. Это такое состояние. Я держалась только тем, что мне надо это перетерпеть, и дальше будет свобода. И что я вот это вот, что я не могу сказать всё, что я думаю этим людям об их вторжении в мою страну. А мне очень хочется сказать всё, что я думаю, но я не могу, потому что у нас в машине вот две женщины, трое детей, две собаки, один мужчина. Я я не могу. Я такая, я должна. Да, у нас всё хорошо, проверяйте. Да, у нас нет ничего запрещённого. Я должна какое-то такое вежливое лицо ещё делать.

В общем, блокпосты я не считала. Помню, что запомнилось, что у нас вот эта дань закончилась раньше, чем блокпосты. И последние были очень какие-то сложные. Запомнился блокпост уже на территории ДНР, как сейчас говорят, Донецкой области. Там мужчина, кроме того, что, ну, там мужа, понятно, раздевали на каждом блокпосту, смотрели, нет ли татуировок, которые бы там свидетельствовали о связях с какими-то военными украинскими. Ну, понятно, багажник, все вещи.

Вот на этом блокпосту ДНРовском, там была ситуация, мужчина вот этот военный, он говорит: «А нет лишней симки мамке позвонить?» А мы: «Ну нет». Ну правда нет. И вот тогда он спрашивает второй раз, уже заглядывая вот на полкорпуса, просовываясь в окно водительское открытое. «А если я хорошо попрошу?» Вот нагибается, получается, прямо в машину с автоматом. «А если я хорошо попрошу?» Вот это было, конечно, меня просто мне я вся похолодела. Девушка, которая с которой мы вместе выезжали, водитель, она говорит: «Ой, а вы знаете, у меня есть рабочая, она мне уже не нужна. Я вспомнила, у меня есть рабочая, я вам сейчас отдам». И она отдала эту сим-карту. И тогда нас пропустили.

Как вы пересекли границу на пропускном пункте на Чангаре?

— На самом пропускном пункте, вот когда мы приехали на Чонгар, там мы стояли, ну, очень долго, 12 часов мы ждали очередь просто, чтобы доехать до пропускного пункта конкретного уже, где проверяют документы. Была длинная очередь из машин. А потом, собственно, на пропускном пункте вот дождались мы 12 часов, мы где-то мы это ждали очередь, а потом случился неимоверный трэш.

А мы, как оказалось, взяли для старшего ребёнка не свидетельство о рождении, а цветную заламинированную копию этого свидетельства. Мы я вот помню это мне нам, у меня и у мужа загранпаспорта украинские, а у детей свидетельство о рождении. И вот мы просто в когда мы собирались из-за того, что мы сделали, знаешь, вот я так себя ругала за эту какую-то предусмотрительность в плане вот, чтобы не мялось основное свидетельство, да, вот это вот сделаем копию цветную, везде, где надо предъявлять, надо же там по каким-то инстанциям: там по врачам, садик, всё, все, ну, много где надо. И вот будем с этой копией. И вот эта какая-то предусмотрительность сыграла с нами злую шутку, потому что мы перепутали, когда собирали документы, свидетельство с этой копией.

А на пропускном пункте он говорит: «Так, а это же не оригинальный документ». Я говорю: «Ой, наверное, да, говорю, мы делали вот такую копию». Но по факту, говорит, получается, ваш ребёнок не имеет документов, значит, он беженец, он будет распределён, он будет направлен, вернее, в центр распределения беженцев, который находится в Джанкое. Ну я побелела, я говорю, я не поняла, в смысле. И вот, ну, как говорю, подождите, я там плакала про всё. И вот потом уже, вот спустя, мне мне я это считала как наслаждение моими вот этими эмоциями, моим ужасом, моей паникой. Потом уже он: «Ну, вы можете его сопровождать».

Вот нам сразу дали вот эти вот бумажки транзитом. «Вы можете пересечь, значит, территорию РФ транзитом», — там какая-то бумажка выдаётся, а говорит: «А вашему ребёнку мы такое не дадим». «Он будет направлен в центр распределения беженцев». «Ну, вы можете его сопровождать». Ура, спасибо. Это как раз ещё в 4:00, в 5:00 утра вот это всё происходило уже. А дорога, стресс. Я, ну, я, конечно, там наревелась, пыталась, спросила, можно ли нам вот с этим, это же копия, вы видите, оригинального документа, объясняла ситуацию. Нет.

И нам говорят: «Ну, у нас таких вот беженцев в этот центр отвозят автобус МЧС. Он будет в 5:00 вечера, а сейчас 5:00 утра». Я так порадовалась в очередной раз этим пюрешкам фруктовым. Вот. А никакой какой-то комнаты там не было для нас. Мы, по сути, были на улице вот с этими чемоданами.

Мужа моего забрали собеседовать, да, назовём это так, где-то 5 часов его не было, а забирали телефон, смотрели, и с ним, как он потом предположил, что это был тоже работник ФСБ. Мы тогда с этой девушкой, которая помогала нам выехать, разошлись, наши дороги, потому что она говорит: «Ну, ребят, я вижу, что вы дальше дольше всё это остаётесь, я уже поеду». И вот она со своим ребёнком поехала, а мы там ждали этот МЧСовский автобус, который раз в сутки в 5:00 вечера оттуда отходил.

Дождались, загрузились, нас привезли в этот центр. Школу-интернат не переоборудовали под такой центр. Нас как-то там зарегистрировали, спрашивали внутренний украинский паспорт. У нас он был, мы не признались, мы показывали загран, по которому вот мы прошли границу, потому что боялись, и обоснованно, что внутренние внутренние паспорта украинские забирали, вот выдавали какую-то бумажку. И вот с этой бумажкой в центр регистрировали.

Оттуда людей перераспределяли по городам. Им давали, наверное, бесплатные, я не знаю точно, билеты, но, наверное, бесплатные, раз беженцы, в поезда и, которые куда-то направлялись в российскую глубинку. Ну, вот я точно помню название направления, что было в город Пенза. Пенза, да, правильно, извините, я, наверное, где-то нечётко или неточно.

Ребёнок мой там спал на раскладушке в коридоре. Я вот помню вообще вот нам нам дали три раскладушки, но я с малышом на одной, старший ребёнок на другой, муж на третьей. Нам вот показали наши места. И мы тоже так вот какой-то приём пищи там привозили волонтёры. Кто-то обязательно должен остаться как-то. Боишься, боишься всего, документы, вещи. Кто-то остался, кто-то побежал за едой. Мне говорили, что там для детей маленьких, которые вот как мой младший ребёнок, готовили манную кашу, что-то типа того. Но я до неё никогда не добегала, потому что людей много.

Как потом выяснилось, вот мы вот вечером зарегистрировались, а на утро следующего дня было какое-то общее собрание. Значит, мужчина вышел, говорит: «Так, давайте уже определяемся. Однозначно надо уже, кто здесь давно, едем, садимся на поезд. Сегодня поезд, вот тогда я услышала это название Пенза, потому что так, значит, невозможно. Центр рассчитан на 400 человек, а здесь 650». Вот какая-то такая, запомнитесь мне такие цифры. И, ну, понятное дело, не добегала я до манной каши с таким перенаселением.

А всё это время, пока мы там находились, параллельно, мы искали возможность передать нам свидетельство о рождении вместо этой копии. И у нас получилось, а эту этот документ нам передали на границу. Для старшего ребёнка тоже сделали такую бумажку. И они с мужем вернулись в этот центр. Вот когда оформили вот эту вот бумагу, получили, что может и старший ребёнок тоже транзитом пересечь территорию РФ. Они вернулись в центр и давай, как же ж нам дальше отсюда выезжать? И нам такое, что типа: «А вы нет, вы остаётесь». Ну, как как кто-то там в администрации, там какие-то тётушки такого усреднённого вида. Тётя из инстанции, они, мне кажется, одинаковые где-то делают: «И нет, всё». И мы в таком шоке.

Я понимаю, что нет, конечно, мы не остаёмся, я этого всего не хочу. И а у нас уже есть документы, но они просто даже не вникают, что у вас уже есть документ, который позволяет куда-то дальше ехать. Не просто вот вы остаётесь. И, ну, наверное, это рассчитано на было такой ответ был рассчитан на людей, которые сдали свои внутренние паспорта, и они вот в безвыходной ситуации им просто они вот это единственный документ, какую-то бумажку, которую им дали, им некуда деваться. А я понимала: «Нет, хорошо, что теперь у нас эта бумага есть, что мы можем пересечь дальше поехать».

И мы искали по тоже по чатам, купили там сим симку, муж купил и искали какую-то волонтёрскую волонтёрские чаты, чтобы была информация про перевозчиков. Таким образом, муж нашёл перевозчика, и он просто подъехал. Это был такой побег из Шоушенка наш личный. А вот во время, когда как раз подвезли новых беженцев, этот около пяти-шести уже, да, там, учитывая дорогу, мы взяли свои чемоданчики и бегом-бегом к, ну, как бы к заднему входу. Вот не основные ворота там, кроме входа это ещё школа-интернат, там какая-то территория при этой школе, при здании. И вот основные ворота, туда зашли люди, мы как раз вышли, с ними смешались и обогнув здание в зад, через задний вход, через задние ворота, мы вышли. Там уже ждал нас это перевозчик. Мы такие: «Убежали мы из этого центра распределения беженцев».

Таким образом, сколько вы пробыли в распределительном центре?

— Сутки, получается. Сутки вот. Ну да. Нас привезли в 6:00 где-то вечера в Джанкой, в этот центр и уже на следующий вот этот как раз приплыв был новых, а мы убегали. То есть мы сутки там, да, но мне этого хватило, я не знаю, там сутки за год.

Что было после того, как вы сбежали из распределительного центра?

— С этим перевозчиком мы доехали, он нас довёз до Владикавказа, а дальше мы нашли человека уже грузина, который нас от Владикавказа до Тбилиси перевёз через границу, через Верхний Ларс.

Первая фраза мне так запомнилась. Грузинский пограничник на стороне Грузии. А вот он, ну, наверное, как-то так что-то на мне было написано, и он документы берёт, смотрит на меня, говорит: «Успокойтесь, вы уже в нормальной стране». Я вот это, знаешь, я запомнила эту фразу, сколько прошло, я прямо очень запомнила, что что можно выдохнуть, можно перестать бояться, перестать стрессовать. Тем более вот этот момент, что меня чуть не забрали моего ребёнка.

Вы с детства говорили на русском, с 28 лет пишете стихотворение тоже на русском. А с начала войны какие отношения у вас с русским языком?

— Это фиксация моего прошлого. Колыбельная, которую мне мама часто пела. «А что стоишь качаясь, тонкая рабина». А я вырастала, конечно, вот в на русском языке все в семье общались. Единственная бабушка в моменты экспрессии она переходила на украинский. А и сейчас вот инсайд, да? На минуточку. Моя бабушка из Макеевки, это Донецкая область, и я от неё живой украинский из детства помню. Вот она говорила там: «Да, ругательство, чтоб ты бы дождь намучив какое-то». Или если я что-то не хотела есть, она мне: «тобі все пундики подавай». Вот это слово пундики. А что это значит? Я даже не могу. Ну то есть названия такого блюда нет. Но я понимаю, что это что-то, наверное, из теста. Это фразеологизм, который говорит о том, что перебираешь ты харчами, дорогая, что привереда такая. И вот такой вот украинский вкраплениями был от бабушки.

Но при этом он изучался и в школе. На русском языке всё обучение было до какого-то момента. Потом украинский язык стал достаточно стало его много в моей жизни, потому что мама меня отдала в класс гуманитарный именно с углублённым изучением украинского языка. С восьмого класса я изучала украинский. Каждый день у нас было по два урока украинского языка и сколько-то раз в неделю украинской литературы. Я думаю, что это очень помогло мне дальше, потому что потом я поступила на филологический факультет Бердянского государственного педагогического университета. Потом он настолько разросся и масштабировался, что стал институтом филологии при педуниверситете.

Мне это очень помогло, когда произошёл вот этот вот личный контакт с войной. И вот после этого переходить на украинский язык мне, наверное, было гораздо легче, чем кому-то другому. Город Бердянск, русскоязычный город. И долгое время, даже после 2014 года, в семье мы говорили на русском. При всём понимании ситуации и однозначно проукраинской позиции говорили на русском, и это, ну, абсолютно нормальная практика была.

Конечно, после двадцать второго, после полномасштабного вторжения начала, я с детьми разговариваю на украинском. Папа с ними говорит на русском, но ему немножко сложнее. У него не было с восьмого класса углублённого изучения украинского языка, и потом института филологии. Потихонечку вот я сейчас вижу, у меня ребёнок младший смешивает в речи русские, украинские слова. Он может меня спросить: «Мама, а где мои речи?» Да, слово речи — вещи. Ну вот он строит предложение там почти полностью на русском, потом слово на украинском или наоборот. Вот он сейчас здесь в Тбилиси, ещё и в украинскоязычный садик пошёл. Я так рада была, что нашла такое для него обучение на украинском языке.

Старший на украинском мне отвечает спокойно. У него он в равной степени владеет и русским, и украинским языком, и свободно переходит. Вот я к нему обратилась на украинском, он мне на автомате на украинском. Я что-то где-то вот я на русский перешла, там что-то читала на русском какой-то статьёй, и я не перешла на украинский. У него что-то спрашиваю на русском, он мне на русском спокойно отвечает. То есть, а конкретно в нашей семье нет практики отмены русского языка, но при этом есть понимание важности украинского, возвращения украинскому языку вот того статуса, который вообще-то должен был бы уже присутствовать, потому что долгое время не было вот вот той значимости, которая должна, как мне кажется, у языка быть. Украинского языка этой значимости не было.

«ховаю біль, коли мені болить у відео з котами і рецепти і додаю в пиріг лимонну цедру анекдоти, додаю кровопролить в сторіз з друзів, там, де ми печуть, а я печу млинці з вишневим джемом. І ми спокійно тут живемо, та в горлі спазмом згущує лють. О, скаженій пес в мені гарчить, а я співаю колискову».
Благаю Бога без молитву слову. Хайтям там веселка снить. Оксиморон як баг в мені живе. Добробутла. М пожовкй су и нехай були б стражденними почур к шахетство довечему важен 

Выбор языка сейчас конкретно — это, конечно же, проявление именно позиции. Сейчас язык, на котором ты говоришь, это если мы говорим об украинском населении, то это проявление позиции. И именно война стала тем катализатором, который, да, война, в которой говорится о том, что притесняют русский язык, вот это вот всё, хотя этого вообще, ну, ни на минуточку я не видела ни в Бердянске, ни в Киеве, когда жила и работала там 4 года в медиа, я работала в, например, на украинском полностью украинское издание редакция освітніх видань.

Это редакция, которая делает вот эти метод литературу, выпускает периодическую для учителей: «все для вчителя», «початкова школа», вот эти журналы, которые на которые потом школы подписываются всем гуртом. Мы могли, я вычитывала, я работала корректором, вычитывала материала на украинском, и потом мы с девочкой Наташей, редактором, разговариваем об этих материалах на русском, их обсуждая. То есть абсолютно в спокойном было отношение к русскому языку в Киеве.

Тем абсурднее для меня, которая знает всю ложность этого довода, тем абсурднее этот довод звучит, что мы освобождаем от притеснения русскоязычное население Украины, да, вот с которым пришли освободители. Конечно, во всём этом сплошная ложь.

Но и вот, наверное, тут опять-таки не было бы счастья, да, несчастье помогло, благодаря вторжению в Украину, в украинском обществе виток возрождения украинской культуры, украинского языка, украинской культуры, украинской песенной культуры, в том числе сейчас очень много. И сейчас переживает подъём писательское дело. Ну, конечно же, это очень много военной литературы, гражданской лирики.

Если мы говорим о книгах, вы пишете стихотворение о войне. Что вам помогает не замолчать, когда боль становится слишком большой?

— Я молчала год, когда выехала. Я сразу писалась, а потом абсолютно нет. Вот казалось, что не нужно множить боль. Понятно, что и так плохо. Ещё, конечно, у меня был с собой этот невидимый, огромный рюкзак из вины выжившего, из вины того, кто выехал из Украины. И теперь вроде как спокойненько тот живёт, пока там люди под бомбами.

Хотя именно потом выход со своими стихами в пространство информационное, он мне помог. Я я, конечно, была и в терапии тоже, я работала с психологом. А но поняла такую вещь, когда я вот настолько в себе, в своей боли, это в том числе одной одной одна из сторон этой боли и такого скукоживания — это эгоцентризм. Я концентрируюсь на себе. Вот какой мне, ну, мне же не одной так плохо.

И когда я начала писать стихи и публиковать уже, ну вот более активно о том, как мне плохо, о том, как я это переживаю, о том, как я вот что я со своим родом, я стала получать огромный фидбэк от людей. А мне писали люди, что это вот это очень откликается. Я тогда поняла, что им важно знать, что их боль разделена. Им важно видеть, слышать, что об этом говорят, что публикуют. Даже если мы говорим о том, что я выехала и я делаю это здесь, им важно ощущение единения, как раз-таки.

И я хочу объединять вот своими стихами украинцев, которые выехали, с украинцами, которые остались там, с украинцами, которые остались в оккупации. «їй чорний біль, їй опік, спазм, гіркий роздвоєння стик, то данина про через екран обійми з тими, хто нині залишився в Україні, і кожен день витримує якби»

Почему Путин напал на Украину?

— Путин напал на Украину, потому что давно это задумал, потому что это один из шагов его какого-то громадного, безумного плана порабощения близлежащих стран. Все вот эти вот поводы — это только поводы поводу, ну, там защиты какого-то населения, то, что мы говорили, русскоязычного и так далее. Это просто причина, которая причиной на самом деле не является. Она удобная для того, чтобы её транслировать и для того, чтобы получать поддержку от каких-нибудь бабушек из глубинки.

Почему война не вызвала массовых протестов в России?

— Поскольку я какие-то, в том числе российские оппозиционные СМИ, отслеживаю контент, передачи «Дождя», «Гром», что ещё? Гордеева. Да, смотрю, я понимаю, наверное, в чём причина. Я думаю, что многими десятилетиями насаждалась в россиян и очень хорошо россиянами выучилась вот эта зависимость от власти и вот выученная покорность какая-то.

Потому что в этом большая разница между россиянами и украинцами. У нас даже есть такая поговорка, где два украинца, там три гетмана в том плане, что мы очень свободолюбивый народ, народ, который прямо требует демократии и справедливости быть услышанным. И вот это вот всё в россиянах, наверное, многими десятилетиями, если и было это качество, как вот в нации, то я думаю, что оно было планомерно, целенаправленно истребляемо вот этим строем авторитарным, диктатурным.

Вот поэтому лично у меня есть объяснение, почему россияне не вышли. Потому что нет даже такой привычки вот этого в характере, вот в нации, характере нации уже просто такое качество, если и есть, то оно сотоцто, да, его его очень мало. Ну и, наверное, ещё сказывается процентное соотношение против всего населения России. Вот если вот всё и вот думающее, вот мне кажется, это очень контрастные цифры. Вот всё, вот думающее.

И вот в этом плане, если говорить об Украине, ну, наверное, тут процент именно людей сознательных, следящих есть у нас, конечно, тоже такие, которые «Моя хата с краю, я ничего не знаю». Вот. Но, наверное, именно это процентное соотношение, оно другое, более выровненное, мне так кажется.

Война надолго?

— Это очень печальный вопрос. Мы, когда выехали, мы ещё полтора месяца оплачивали квартиру в Бердянске, да, и думали, что вот сейчас не может же быть такого. Сейчас будут мирные переговоры, они не могут не быть. Сейчас всё, все договорятся, всё там как-то разрулят, и мы вернёмся в наш Бердянск, в нашу квартиру, в которой я выбирала сама уже шторы. Хотя она съёмная, но мне вот важно гнездо, вот это всё. Тем более ребёнок второй маленький. Как-то вот это всё.

Конечно, мы думали, что война ненадолго вообще. Как это может быть в XXI веке? А теперь вот, да, спустя более трёх лет уже прошло, я у меня нет ответа на этот вопрос. Сейчас какие-то надежды, вот у меня когда началась риторика Трампа, какие-то надежды у меня появились. Вот. А потом каждый раз вот несколько волн этих обещаний туда-сюда. Это такие эмоциональные качели. Ни один бывший меня на таких не катал. Вот честное слово. Как Трамп со своими обещаниями то помочь и выделить, то не помочь, и он там идёт, пытается построить какие-то взаимоотношения на Аляске. Сейчас я уже не даю себе даже надеяться, потому что лучше так не не так больно, когда потом каждый раз ты нет, нет и нет.

И что можно сделать, чтобы остановить войну?

— Я не знаю, как остановить войну. Я знаю, что её можно пережить. Теперь я это уже знаю. Да, это что-то съедает внутри тебя. Это тебя меняет абсолютно. Ты становишься другим человеком, обрастаешь скилами, нужными для выживания в другой стране, для уменьшения мягкотелости. Вот, да, чтобы не было больно, надо немножко пожёстче становиться, бронирование как-то наращивать вот это вот всё в себе. Пережить её можно, остановить конкретно нам с вами, боюсь, нельзя.

Чего боитесь?

— Не увидится со своей бабушкой.

Она осталась в оккупации. Она у меня 90 года. У неё проблемы со здоровьем. Она не осилит дорогу. За ней ухаживает моя мама. И я очень хочу с ними ещё увидеться, с бабулечкой, чтобы она, ну, в общем, да, что даёт надежду: мои дети. И вот, в частности, младший сын, когда он говорит на украинском, у меня тогда появляется ощущение, что всё не зря, что будет это крепнуть в нём понимание того, что он принадлежит к народу, который отстаивает свою культуру, свою независимость, свои ценности немыслимой ценой уже вот почти 4 года будет.

И я это правда даёт надежду, когда ты видишь, что твои дети уже у них другое мышление, они растут свободными в мыслях, больше свободными, наверное, чем были мы, чем я.

Если говорить о творчестве, ещё даёт надежду, конечно, мне конкретно, а мне даёт надежда мои стихи, когда я читаю их и вижу, что здесь, вот в Грузии они абсолютно одинаково воспринимаются украинцами, белорусами, русскими. Даже если я читаю на украинском языке, понятно и трогает, и плачется всеми в равной степени. Я не говорю сейчас про дружбу народов, конечно же, нет. Нет, но это даёт какой-то отблеск надежды на то, что культ ненависти, который сейчас разросся благодаря этой войне, что он когда-то благодаря эмпатии, благодаря творчеству, проговариваемости вот этого этой боли, этот культ ненависти может быть разрушен.

«загиблим під час війни на території моєї країни зустрінь їх сам, будь ласка, добрим у заш і щобі загорни. А щоб забули болісність, весело дозволь. Нехай гогочуть іще, нехай малюють, хоч й не вміло. Щоби небесна площа головна, оранка відстиглого зерна, барвистим малюнкарством зарясніла. Пісочницю з батутом облаштуй. Апостолів для нагляду поклич. Вуст, щоб усмішки з облич. Хай досхочу малеча безшкетує. І навіть сум раптово домішковий, хай не збентежить птаство голосне. Передай і вічність не мине, як ми усі обіймемося знову».