Ирина Якобсон: «Мои свидания начинались с вопроса о Путине»

Ирина Якобсон — фотограф, предприниматель и «человек брутальной честности» из Торонто. Родом из Красноярска, с детства сталкивалась с бытовым антисемитизмом. Жила в Израиле и Москве, восемь лет назад вышла замуж и переехала в Канаду. Полномасштабное вторжение России в Украину стало для неё личной проверкой на безразличие: весной 2022 года она поехала в Будапешт встречать украинских беженцев от имени еврейской благотворительной организации. Сегодня Ирина ведёт книжный клуб, выступает за права женщин и открыто осуждает войну и режим Путина.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Ира Якобсон. Родом я из Красноярска. Уже восемь лет живу в пригороде Торонто, в городочке Вон. Я фотограф, сторителлер. Ещё у меня небольшая компания, которая занимается садоводством. Короче, мастер на все руки. Моя, наверное, самая главная страсть — это чтение и качественное общение с людьми. То есть я интроверт, и я люблю общаться с людьми глубоко, но редко. Я не живу в России уже с лишним лет, поэтому с особым удовольствием нарушаю российские законы и никогда не перестану осуждать эту войну. И мне всё равно, что в России за это меня там посадят на тысячу лет или я не знаю на сколько.

Как полномасштабное вторжение России в Украину повлияло на вашу жизнь?

— На моей жизни, на самом деле, это отразилось очень жёстко, потому что я очень глубоко к сердцу приняла полномасштабное вторжение. Я перестала нормально спать, есть. С момента, как началось полномасштабное вторжение, волонтёрила онлайн, искала, как людям куда-то сбежать от обстрелов, перебежать, искала врачей, лекарства.

Потом я даже ездила от израильской организации в Будапешт. Там я волонтёрила. Плюс там выяснилось, что очень нужны деньги. На самом деле выяснилось это с помощью моей подруги — она мне дала в дорогу там триста канадских долларов, сказала: «Потратишь на нужды тех, кому надо». Я их потратила в первый же день. И оказалось, что деньги всё время были нужны, потому что многие люди бежали просто в том, что на них было надето. У них не было, ну, элементарных вещей: нормальной пары обуви, нижнего белья. И вот на это я собирала с помощью онлайн-коммьюнити, моего сообщества я собирала деньги, и сразу же покупали там всё необходимое.

Причём, вот мне это важно сказать. Тогда очень много спекуляций ходило на тему того, что украинские люди там собирают эти пожертвования, что-то лишнее там просят. У меня ни разу никто ничего лишнего не попросил. Люди просили только самые какие-то необходимые вещи.

На момент начала войны вы уже довольно долго жили в эмиграции. Почему вы так близко к сердцу восприняли российскую агрессию в Украине?

— До начала полномасштабного вторжения я лелеяла ещё хрупкую надежду, что когда-нибудь мне удастся убедить мужа переехать в Москву. И у меня постоянно была вот эта разорванность с тем, чтобы полностью принять то, что я живу здесь. Но, конечно, полномасштабное вторжение перечеркнуло любые надежды на возвращение в Москву, в Россию.

Во-первых, я очень эмпатичный человек, к сожалению. Во-вторых, ну, из-за того, что я в Сибири росла и жила до двадцати четырёх лет, я не очень близко знала украинцев, украинскую культуру. Но в Израиле у меня появились первые друзья, знакомые, очень классные люди. Не было как бы деления. Я не замечала, по крайней мере, на тот момент, деление на то, откуда человек приехал. Я работала в такой компании, где люди были со всего бывшего Советского Союза, и все очень тепло общались между собой.

У меня и здесь появилось много друзей-украинцев, и было очень больно видеть то, что происходило с их родственниками или городами, откуда они сюда приехали. Да. И да, я думаю, что даже если бы у меня не было друзей, сама идея о том, чтобы просто напасть на соседнюю страну, потому что тебе так захотелось, она мне глубоко противна.

Как гражданка России я, получается, тоже пособник Путина частично. Так я, по крайней мере, так я ощущала в тот момент, что я такая вот Ира Якобсон не остановила Путина. И очень мне было сложно с этой мыслью. И ещё, ну, это одно на другое накладывается. Так как мой папа еврей, ну, я выросла со знаниями о холокосте, я всегда думала, каким немцем я бы была: немцем, который помогал убивать евреев, или немцем, который бы их спасал? У меня ответа на самом деле нет. Не то, чтобы я была уверена в том, что я бы как-то поступила. И вот когда, получается, жизнь подкинула такую проверку, мне перед самой собой было интересно, смогу ли я потом спокойно жить, если я не попытаюсь помочь хотя бы как-то, хотя бы чуть-чуть. На самом деле я не считаю, что у меня какой-то там супер огромный вклад был, а тем более это ещё еврейская организация очень сильно помогла и люди в Будапеште, которые, ну, на месте помогали. Ну, для меня было важно сделать хоть что-то.

Что сейчас вспоминается о вашей поездке в Будапешт в начале войны?

— Меня познакомили там с женщиной, которая сама вывезла своих трёх детей через Карпаты под какими-то там ужасными обстрелами. Приехала в Будапешт. Её тоже Ирина зовут, она моя тёзка. Ира, если ты когда-то это будешь смотреть, тебе привет. Она привезла детей в Будапешт, и она сказала себе: «Я даю себе сутки прийти в себя». Человек под обстрелом вёз детей в машине. Ещё там из-за того, что это было весной, это гололёд, как бы скользко, страшно. Я не знаю, как она это сделала. Через сутки в Будапеште она решила, что она сделает школу для детей-беженцев. Потому что, когда люди приезжали в Будапешт, да, надо какие-то документы собирать, не все же оставались в Венгрии, им надо куда-то дальше ехать.

Она нашла спонсоров, и они оплатили ей эту квартиру, такую довольно большую, где она сделала такую как перевалочную школу, организовала. И женщина очень хрупкая, очень маленькая, очень красивая. И вот она меня поразила тоже именно тем, что она не впала в какое-то состояние жертвенности, а начала активно сама помогать своему народу. Тут же на месте так получилось, что вот часть как раз денег, которые люди жертвовали мне, мы купили там какие-то вещи в школу, ну, то же самое необходимое: бумагу, какие-то там игрушки им для физкультуры. И вот когда дети подходили меня обнимать, это было, конечно, очень — ну, сердце разрывалось.

Как проходили ваше детство и юность в Красноярске?

— К сожалению или к счастью, мои родители меня испортили за границей. С момента, как мне исполнилось двенадцать лет, я стала ездить за границу. И когда я первый раз побывала в Италии в четырнадцать лет, я, честно говоря, вообще, ну, не понимала, зачем мне оставаться в Красноярске жить. Это полностью вообще порушило — вот все поездки в Европу, они полностью порушили моё представление о родном городе. Он мне стал казаться очень маленьким, и как бы мне стало не хватать кучу вещей. Я очень хотела оттуда уехать. И никогда, ну, вот с момента, как я была подростком, я не мыслила себя человеком, который хочет там остаться жить навсегда.

На меня очень повлияли несколько моих учителей литературы, которых я очень люблю до сих пор. Одна в школе, другая в университете. Я не хочу их имена сейчас озвучивать, потому что я знаю, что у них другая политическая позиция. Я просто людей не хочу подставлять. Но действительно они на меня очень повлияли. Но Красноярск, я знаю, что Красноярск — город-миллионник, но мной он ощущался как маленький город.

Когда у вас впервые появилось ощущение, что с российской политикой что-то не так?

— Мне кажется, что у любого думающего человека ситуация, что в России с политикой что-то не так, она уже перманентная. Я на самом деле, вот если даже немножко историю знать и чуть-чуть обратно даже посмотреть, период, когда в России с политикой было всё так, вспомнить, наверное, невозможно.

У меня опьянение было в девяностых, когда открыли границы, когда мой папа стал зарабатывать какие-то первые нормальные деньги. И вот мы стали в Европу ездить, то есть я знаю, что для многих россиян девяностые годы — это было очень тяжёлое время, очень голодное время, но для моей семьи это было классное время. Мне как раз тогда было ощущение, как будто вот мы были так все в камере какой-то, а тут открылось — все клетки, короче, клетки, да. Открылись двери клетки, и можно увидеть мир какой-то окружающий. Не обязательно из России прямо эмигрировать, но можно было увидеть то, что происходит вокруг. И это было классно.

«Крым наш» я никогда не поддержала, не поддерживала. И никакой гордости за страну мне это не прибавило. Скорее, наоборот, тогда вот появилось ощущение стыда. А потому что эта концепция — прийти вот так отжать какую-то часть земли, она моему пониманию недоступна.

В моей семье всегда обсуждали политику, и её всегда обсуждали в негативном ключе. Вообще, ну, именно политику государства нашего. Папа у меня был лётчиком в моём детстве, и мы не жили шикарно. Мы жили вчетвером в однокомнатной квартире. А потом, когда ему не платили, когда союз развалился, папа начал там какие-то первые бизнесы организовывать. Предприниматель, да. У мамы был потом магазин одежды свой.

В России не разделяют правительство от страны. То есть для них критика, например, правительства — это всё равно, что критика страны. Если ты обижаешь Путина, то ты обижаешь Россию. Но я разделяю эти два понятия. Не только для России, для любого государства. Можно быть недовольным правительством, осуждать его действия, но любить, например, своих друзей, которые там живут в России, или любить берёзки там какие-нибудь русские.

Как вы принимали решение уехать из России?

— Во-первых, я развелась с моим первым мужем. Во-вторых, Красноярск — по онкологии, я не знаю, сейчас какое место занимает, но, по-моему, тогда он занимал третье место по онкологии в России, Красноярский алюминиевый завод. И там постоянно очень жуткий воздух. Когда ты рожаешь ребёнка, твоё восприятие будущего, которого ты хочешь для себя, для ребёнка, оно сразу, ну, лично у меня очень быстро поменялось. Я не хотела, чтобы [мой сын] рос в такой экологии.

Я сталкивалась с антисемитизмом много, и мне казалось, что вот в Израиле, по крайней мере, я буду среди своих, и никто не будет меня никак обзывать никакими именами. Когда ты ребёнок, а я была единственным еврейским ребёнком в классе причём. Тут тоже такая часть. В России я еврейка, в Израиле я русская, потому что мама у меня русская, а папа еврей. Но в России в такие тонкости никто не вникает.

Фамилия у меня Якобсон. Это моя девичья фамилия. И, ну, я её никогда не меняла. И она отличается от обычной русской какой-то фамилии. Но на самом деле никто меня не преследовал, пока папа зарабатывать не начал. Как только как бы деньги стали видны визуально, ну, там одежда какая-то более красивая у меня была и всякое такое, дети быстро мне рассказали, что я жидовка. Ну, одноклассники мои. И, конечно, всегда велись разговоры среди еврейской родни об антисемитизме, о том, как надо было, например, там в мединститут сколько раз поступать, потому что по национальности люди не могли туда попасть и так далее. У меня просто бабушка с дедушкой врачи.

Это мерзко. Это всегда присутствует везде. Наверное, тех, кого это не касается, кто не имеет никакой еврейской крови, наверное, им эта тема скучна. Хорошо, хорошо, что им это скучно, но там, не знаю, я наблюдала такое: тебя останавливает, например, гаишник, смотрит в паспорт. «О, ты еврей, тогда тебе еврейский штраф». И это вот идёт — эта мерзость на всех уровнях. Это ужасно. Ну, как всегда, безграмотность.

Плюс это, кстати, не только в России. Я сейчас эту тенденцию наблюдаю, к сожалению, и в демократических обществах. Главная задача государства современного, ну, то, что я вижу для себя, — это воспитать удобных граждан. Что такое удобный гражданин? Это гражданин, который минимально образован, который не способен к какой-то там рефлексии или вот не способен к принятию каких-то иных людей. Потому что на самом деле управлять с ненавистью намного легче, когда нету в человеке принятия, ну, к тому, какие разные люди бывают. Это же просто так легко этим управлять.

И в России ничего не делается для того, чтобы люди стали лучше друг к другу относиться и к каким-то людям, которые от них отличаются там разрезом глаз или цветом кожи. Для этого должна какая-то работа проводиться на государственном, законодательном уровне. Как всегда, всё решается сверху, но сверху-то делать никто не будет, и это никому не надо.

На самом деле в Израиле я русская, потому что мама русская. Как бы на самом деле можно пройти гиюр — это когда ты там учишь Тору, начинаешь соблюдать и стать евреем. Проблема в том, что мне очень тяжело с любыми правилами. Я для себя знала, что для галочки я это делать не хочу, проходить гиюр, а соблюдать я не буду. Притом, что я очень люблю Израиль, очень обожаю, но и там я не смогла себя ощутить полностью как принятой.

Почему вы решили профессионально заняться фотографией?

— Это уже случилось, когда я переехала в Израиль. Я почему-то решила, я была очень наивная. Я решила, что если я стану фотографом, то я смогу проводить больше времени с моим сыном. На самом деле оказалось, что когда ты работаешь на себя, ты просто всё время работаешь. По крайней мере, это то, что у меня получалось. Сын все годы своего детства помнит, как я засыпала на компьютере. Просыпалась где-то там рядом с ним, потому что надо же не только фотографировать, надо обрабатывать, надо съёмки клиентам отправлять.

Но я всегда тянулась к творчеству, и фотография стала таким прекрасным способом что-то создавать и одновременно с этим зарабатывать. Я больше всего люблю фотографировать людей до сих пор и всегда любила. А всё остальное мне нравится чуть меньше. А вот раскрыть человека во время съёмки так, чтобы ещё потом человек увидел себя на фотографиях с какой-то неожиданной стороны или красивее, чем о себе думал, это круто. Ну, мне ещё просто нравится очень процесс, когда человек стесняется, зажимается, а ты его во время съёмки как цветочек раскрываешь.

Я не сразу же стала фотографом, когда я переехала. А когда я туда переехала, вообще первая работа, которую я делала, — это я убирала квартиры и дома, потому что, во-первых, я ещё приехала в начале без документов, у меня там процесс, ну, не такой уж долгий, полгода, мы получали документы там по разным причинам. Обычно люди нормальные приезжают, уже в аэропорту получают там документы. И я ходила в Ульпан — это такая школа, где люди учат иврит, взрослые. И после Ульпана мне надо было ещё как-то зарабатывать.

Хотя в Израиле, опять же, такая уникальная страна, там когда получаешь гражданство, ты первые полгода получаешь корзину абсорбции. То есть государство тебе какую-то даёт финансовую помощь. Почти нигде такого нет, чтобы ты получил, я больше, на самом деле, не знаю стран, чтобы ты получил где-то гражданство и тебе именно деньги на счёт клали там и помогали. В Израиле это есть.

То есть мой день был такой. Я отводила сына в садик, учила иврит, потом шла, ехала, убирала там чью-то квартиру или дом, потом забирала его из садика, там ужинали, я делала домашку и вот так день сурка. Но я в какой-то момент, я горжусь собой. Я хорошо убирала. На иврите уборка называется «никайон». У меня были наглые цены, и мой друг меня даже называл «королева никаона». Ну, типа королева уборки.

Но потом, ну, я много попробовала работ, прежде чем я фотографом стала. Израиль вообще, особенно раньше, был такой страной, где люди попадали на неожиданные какие-то профессиональные занятия. Ну, то есть пробовали много разных вещей. Вот. И и когда я была фотографом, мне быстро стало понятно, когда я в Москву начала ездить на съёмки, что в Москве я могу намного больше зарабатывать, чем в Израиле. Поэтому мы переехали в результате.

Как вы оказались в Канаде?

— На самом деле я обожаю Москву, и я как-то не планировала оказаться в Канаде, но я познакомилась с моим мужем в Фейсбуке, и он меня пригласил в гости познакомиться. И всё, мы познакомились. Как-то я ему понравилась, он мне тоже. И, короче, закрутилось всё очень быстро. Через два месяца мы уже поженились и всё. И мы с сыном переехали сюда.

«А что здесь написано?»

«И откуда это?» Из «Песни песней». «О песне песней о чём?» «О любви». «Это же про нас». «Точно про нас».

Так как я женщина с бурной личной биографией, к моменту, когда я встретила своего мужа, я уже определилась с какими-то критериями. И я хотела, чтобы человек был русскоговорящий, но еврей. Вот для меня это было очень важно, чтобы у нас были одинаковые ценности.

Плюс это, ну, это смешно, конечно, вспоминать, но когда я в Москве ходила на свидание, вот до того, как я его встретила, я всегда у мужчин спрашивала: «Твоё отношение к Путину?» Вот у меня это было как вот фактор, возможно ли между нами что-то или нет. Это у меня вот реально пунктик был. Если человеку нравилась политика, которую Путин делал, я понимала, что, ну, мы не сойдёмся. И вот я Игоря, когда спросила, он там начал очень его ругать, и мне сразу стало приятно.

Короче, Игорь он родом из Риги, но он — была такая программа на алия для супер-способных еврейских детей. И вот он был первым наолешником и в шестнадцать лет попал в Израиль. Восемнадцать лет там прожил, служил там в армии, потом переехал сюда со своей второй женой в Канаду.

Дело в том, что до Игоря у меня был партнёр, у которого не было детей, и мы никогда в каких-то вопросах воспитания детей до конца друг друга не могли понять. Ну, воспитание моего сына. У меня было такое ощущение, я могу быть не права, что он не может меня до конца понять, потому что у него своих биологических детей нет. И когда я решила, что я всё-таки когда-нибудь хочу снова замуж выйти, я очень хотела, чтобы у человека были дети.

С нами живут дети Игоря от второго брака и мой сын, то есть трое детей. И на английском это называется blended family, типа как смешанная семья. Когда мы собрались жениться, мне подружки очень спрашивали: «А как вы всё это будете делать?» А, ну там, дети из разных браков, что это вообще? А я говорила, а всё хорошо будет там нормально. Но, конечно, всё не было хорошо, когда мы поженились. И динамика семьи очень изменилась. А правила какие-то, которые я привезла, были новые для детей, дети друг для друга. Всем надо было притираться, привыкать. Наверное, полтора-два года заняло.

Но тут ещё важно решить на берегу со своим партнёром, что вы вообще хотите. А мы всегда хотели поддерживать друг друга в решениях, которые мы принимаем, в плане воспитания детей. И цель видеть, и цель была такая, чтобы дети стали как команда, мы семья. И для меня, конечно, большое счастье сейчас наблюдать общение детей между собой и то, что они реально все сплотились и друг за друга горой. Но это работа, это не было за один день построено.

В своих соцсетях вы открыто высказываетесь против войны и путинского режима. Зачем вам это?

— Мне, на самом деле, было бы сложно быть самой собой, если бы я промолчала. Я не знаю, как я бы в зеркало себе смотрела, на себя смотрела. Снова тут важная оговорка, когда люди внутри России и их могут за это посадить в тюрьму, это что-то другое. Мне всё-таки опасность никакая не угрожает, я надеюсь. Ну, я не настолько важная шишка там какая-то знаменитость, чтобы со мной что-то делать. Я знаю, что для других. Во-первых, это даёт понять украинцам, что есть люди, которым не безразлично то, что с ними происходит, и, может быть, каким-то россиянам, как голос их мыслей.

Как антивоенная позиция отразилась на ваших отношениях с близкими?

— К счастью, с моих близких я и до войны не общалась, потому что они [не разделяют моих взглядов]. Ну, я как бы я давно уже избегаю какого-то общения, которое меня будет очень сильно огорчать или расстраивать. И, соответственно, это ещё до полномасштабного вторжения было очевидно. Наша разница в каких-то взглядах и открытием не стала. Но, конечно, когда я увидела со стороны некоторых подруг полное безразличие к происходящему, просто стопроцентное отсутствие эмпатии, сопереживания, я не смогла продолжать общаться с этими людьми.

Как обстоят дела с ксенофобией и расизмом в Канаде?

— В этом вопросе я здесь нашла дом, потому что Канада — это страна-мечта, и здесь очень сильно стараются привить людям вот это отсутствие расизма. Я расизм я здесь замечаю, к сожалению, только в бывших гражданах Советского Союза. Вот среди, ну, которые сюда приехали уже взрослыми людьми. У них это, конечно, бывает, что присутствует, но наши дети, вот они реально общаются с людьми любого толка, любых сексуальных каких-то предпочтений. И для них главное, как человек себя ведёт вообще его человеческие качества, а не цвет кожи или разрез глаз.

В Торонто вы участвуете в мероприятиях, связанных с защитой прав женщин. Почему вас трогает эта тема?

— Ну, я женщина с очень сильным характером, который на протяжении жизни моей люди часто пытались подавлять, пригасить, заставить меня стать более женственной. И, кстати, мой муж принимает то, что я сильный духом человек. Я человек довольно брутальной честности. И мне очень часто говорили, что мне там надо закрыть рот, что с таким характером женщина никогда не выйдет замуж. А всё время вот эти вот там страшилки какие-то там были. Ну, что я слишком сильная, что мужчины любят слабых.

Но я не считаю, что женщины хуже мужчин только потому, что у нас другие гениталии, что мы глупее, чем мужчины. Вообще я на самом деле я у меня перекос в другую сторону. Я считаю, что женщины умнее. Я считаю, что от женщин было бы больше толку, если бы мы были лучше представлены в правительстве разных стран. Потому что я не говорю, конечно, что все женщины такие, но в большинстве стран, где женщины у власти, там позитивные социальные изменения происходят.

А в стране люди видят проблему, это значит, что можно её начать решать. Пока проблема не обсуждается и она где-то под ковром, на самом деле люди не могут сформулировать проблему и не могут сформулировать, как её решать, понимаешь? А плюс мне вообще нравится обсуждать проблемы общества. Мне это удовольствие доставляет, потому что нету вот этого слепого патриотизма. Вот мы только хвалим и вот всё. Это вот единственная правильная. Но ведь так прогресс не может двигаться. Он как раз может двигаться за счёт того, что, о’кей, достоинства можно тоже какие-то похвалить, но, выявляя недостатки, это же способствует росту страны.

Вот этот person event, который ты видела, на котором я была, это вообще праздник того, как женщина перестала быть придатком мужчины и получила законодательно статус человека, что она тоже женщина, тоже человек. И это случилось, по-моему, в 1929 году, то есть сравнительно недавно.

Там проводили на этом событии, на этом вечере голосования такие интерактивные, прямо в моменте можно было голосовать. Притесняли ли тебя когда-либо по гендерному признаку на работе? Отличается ли твоя зарплата на той же должности, например, с теми же обязанностями от зарплат мужчин? И проценты были очень высокие женщин, которые проголосовали, что до сих пор есть этот ГЭП. Ну, на самом деле, это легко проверить там в интернете статистические данные, да, за то же самое мужчины получают больше.

Организовали книжный клуб в Торонто. Как вы к этому пришли и какие книги совместно читаете?

— Я долго искала способ здесь найти друзей каких-то, и я тяжело схожусь с людьми. И мне показалось, что книги — это такая хорошая точка входа, потому что это всё равно определённый критерий отбора такой. Не все же читают. А я замечала по себе, что обычно с людьми, которые не читают книги, мне тяжело общаться. И я тогда просто в одном из сообществ написала объявление.

И реально ко мне пришли женщины, полные незнакомки, к нам домой, потому что встречи у нас дома происходят. Женщины разных возрастов. У нас в клубе есть только один мужчина, мой муж. Больше к нам из мужчин никто не захотел присоединиться.

Но в общем книги читаем разные. Я ощутила, что мой мозг уже так кипит за время всех последних событий, что лично я хочу отдохнуть, когда я читаю. Я всегда всем советую эту книгу. Она не всем нравится, но я очень люблю, и она переведена на русский язык. У меня есть любимый израильский писатель, его зовут Ишколь Нево. И книжка называется «На русском языке её перевели как симметрия желаний». Там ясна его тоже политическая позиция, но она не только о ней, она о дружбе, о любви, о любви к стране, несмотря на какие-то её недостатки. Это книга, к которой я регулярно возвращаюсь уже много лет.

А у меня в клубе, мы сейчас читали в прошлом месяце Джейн Остин на английском языке «Pride and Prejudice», «Гордость и предубеждения». Кстати, к вопросу феминизма. Там же вот как раз в книге передаётся [наследство] только через наследников мужского пола. И по сути, если там женщины, эти сёстры Беннет, не выйдут замуж хоть как-то, там уже не до хорошего, то они на улице окажутся. Этот родственник, который у них там, он не обязан их содержать. Вот почему феминизм важен, чтобы мы не были вещами.

Женщины, с которыми я в клубе, они были просто возмущены вот этой вот ситуацией, что ты ничего не решаешь. И твой единственный шанс — это вот выйти замуж просто потому, что ты женщиной родилась. Ну а в следующем месяце мы будем обсуждать «Манюню» Наринэ Абгарян. Просто потому что я выбрала эту книгу, потому что ноябрь очень грустный месяц в Канаде, такой тёмный, и хотелось чего-то светлого, весёлого.

Россия, Израиль, Канада. Как эти страны отпечатались на вашей идентичности? Кем вы себя сами считаете?

— Женщина-феминистка, частично еврейка, частично русская, канадский паспорт вот недавно получила. Смесь борщ. Ну, короче, как, ну, не знаю, салат оливье. Просто человек, в котором есть разные какие-то составляющие.

Я не считаю это утратой идентичности. Наоборот, из того, что я вижу из той маленькой частью друзей, с которой я общаюсь из России, мне кажется, что, ну, то есть я могу сравнить общение с людьми, которые почти не путешествовали, не видели мир, и с людьми, которые пожили в разных областях, которые больше, может, иностранных языков знают. С каждым новым иностранным языком или с каждой новой страной, где ты живёшь, тебе как будто всё новые вселенные открываются и новые представления о мире, которых, может быть, не было бы, если бы, ну, точнее точно их не было бы, если бы я всю жизнь прожила в Красноярске.

Особенно, ну вот я правда, я там читаю на английском или читаю на французском. Это же совершенно другие какие-то способы описывать мир, выражать себя. Это расширяет твоё сознание. Думаю, что идентичность — это сильно узкое понятие, наверное, как-то. Плюс это стремление лейбл какой-то, знаешь, ярлык прицепить. Это тоже, мне кажется, не от… Зачем? Зачем оно? Зачем обязательно вот узко как-то человека вот засунуть его в какой-то? Я всегда старалась быть шире, вылезти из коробки, а не залезть в неё.

Вернётесь ли в Россию, если ситуация там изменится к лучшему?

— Ну, во-первых, мы должны навсегда попрощаться с Владимиром Путиным. Я [рада] от этой мысли, я так обрадовалась, у меня сразу настроение поднялось. Во-вторых, все эти уродливые законы, которые приняты были за после за время его правления, блин, меня так это бесит, я прямо не могу. Все законы, даже мы ещё мы не обсудили это с тобой, но вот законы о домашнем насилии, это что, нормально, если человек свою жену в фарш превращает, а ему за это штраф пять тысяч рублей. То есть насилие по отношению к женщине разрешено на законодательном уровне. Женщина — вещь. Это, блин, не неандертальский период какой-то.

А, короче, вот если все вот эти дебильные законы, которые Путин принял, исчезнут, и я увижу, что российское общество стремится к каким-то общечеловеческим для меня ценностям, и мой муж милосердно согласится туда переехать, тогда может быть, потому что без моей семьи я, конечно, никуда не двинусь.

Чего вы боитесь?

— Ну, вообще мой самый большой страх — это физическая боль. Я, к сожалению, очень плохо переношу любую физическую боль. И вот, наверное, умереть в мучениях. Вот, наверное, такой мой страх.

О чём мечтаете?

— Мечтаю разбогатеть, путешествовать по миру, увидеть ещё больше стран, снимать всякие красивые фотографии людей, каких-то мест, которые я посещу, научиться плавать профессионально. Я сейчас мне муж ыподсказал, я думала, я плаваю по-собачьи, а я плаваю, оказывается, как лягушка. То есть я вот так руками делаю. Это, кажется, лягушка. Вот я хочу научиться вот эти все классные штуки делать, как профессиональные спортсмены. Да, пожить в Париже годик я бы не отказалась.