Ирина Шулгестерова: «Как война убивает море»

Ирина Шулгестерова — бывший координатор центра спасения дельфинов в Сочи. До отъезда из России она занималась спасением и реабилитацией черноморских дельфинов, координировала работу горячей линии, выезжала на места выбросов погибших животных и участвовала в экологических исследованиях. 

Ирина объясняет, как работает незаконный отлов для дельфинариев, почему дельфины плохо переносят неволю и как война влияет на морские экосистемы. Также она говорит о состоянии окружающей среды в районе Сочи, о попытках экологических активистов влиять на решения властей, о своём отъезде из России и жизни в США.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Ирина. Мне 38 лет. По образованию я программист. Большую часть жизни работала аналитиком в IT. Родилась я в Новосибирске. Потом переехала в Москву. Из Москвы переехала в Сочи. Это было лучшим решением моей жизни. Я стала экологическим активистом и занималась этим вплотную до отъезда.

После переезда в Сочи, увидев, как красиво вокруг после Москвы, — природа, это всё, это было просто что-то невероятное. И, видя горы мусора, пазл сложился в моей голове, и понятно стало, что нужно что-то делать. И вот, наконец, есть какие-то варианты, потому что я нахожусь прямо в месте, где можно конкретно что-то предпринять: своими руками поднять мусор и всё такое.

Я волонтёрила в раздельном сборе. Изначально просто приходила туда, сдавала на переработку свои фракции, а затем открыли компанию по сбору средств на строительство научно-экологического центра по спасению и реабилитации дельфинов Чёрного моря. Я вступила в эту организацию.

Как полномасштабное вторжение России в Украину повлияло на вашу жизнь?

— Драматически, когда новость эта нас постигла всех. Я приземлилась в Новосибирске. Включаешь режим самолёта, убираешь и видишь: война началась. Ну ужас. Это было ужасно. У меня не было загранпаспорта. Это первое, о чём я подумала. Я публиковала, я раскладывала всякие бумажки с надписями. Невозможно было что-то не делать. И я там писала на стенах. Ну, это смешно сейчас кажется. Это какое-то рабское сознание или что?

В общем, было страшно. Мне писали гадости люди. Это неприемлемо для меня. Я не знала, как находиться с собой в ладах, как продолжать свою деятельность. До этого было сложно с людьми находить общий язык, находясь на разных уровнях познания этого мира, скажем так.

И, соответственно, когда люди не сращивают у себя в головах то, что происходящее вокруг напрямую связано с войной, то, что природа — первый и главный страдающий в этой войне, и то, что мне нельзя будет об этом говорить… Ну, мне нельзя было об этом говорить. И я не знала, как дальше жить, честно. Я перестала спать с тех пор и до тех пор, пока не уехала.

Чем занимался центр по спасению дельфинов в Сочи?

— Я координировала все направления работы. У нас их было несколько: научная деятельность, просветительская деятельность, работа горячей линии, спасение дельфинов на местах. Я ходила в школы, куда звали на экологические мероприятия, участвовали в фестивалях документального кино, рассказывали о том, почему дельфинам не место в дельфинариях и как их можно спасти.

Там у каждого дельфина свой уникальный плавник, как у человека отпечаток пальца. И вообще, каждый дельфин уникальный. У каждого свой узорчик, свой плавник, свой характер, своя личность. Это видно, даже просто выйдя в море и посмотрев с лодки на него. Горячая линия — это звонки от людей, которые находят погибших дельфинов или ещё живых. И дальше мы выезжаем на место.

Если это погибший дельфин, мы просто собираем информацию. Если тело свежее, я беру пробы. Пробы мы отправляли в разные лаборатории, в свои, чтобы вести исследование. До того как появился этот центр, никто особо на Черноморском побережье Краснодарского края этим не занимался.

Есть, не знаю, сейчас работают, наверное, они — биостанция в Крыму, они там держат в заперти дельфинов, исследуют якобы как-то их там, но я не очень люблю всех этих товарищей, которые занимаются исследованиями в заперти, потому что это совсем другой дельфин, это не то же самое, что на свободе. Другое здоровье, другие показатели все. То есть это бессмысленно.

Работа с населением: поступают звонки, мы собираем информацию, просим поделиться фотографиями, потому что порой это очень размытая информация, по которой ты даже не найдёшь. Если там реально есть дельфин, ты его просто не обнаружишь. В общем, нужно задавать вопросы, рассказывать, как поделиться геолокацией.

Вот это всё постоянно. Ещё было направление, что в сетях застревали дельфины, но это самая благодарная работа — просто выпустить из сетей дельфина. Они туда заходят покушать. Наверное, рыбы маловато. Вот в сетях и находится рыбка. Работа с погибшими… ну, это стало рутиной. Это ничего такого душещипательного.

А в двадцать втором году после начала полномасштабной войны у нас по всему побережью Чёрного моря, не только в России и в аннексированных её частях, была эпизоотия, и дельфины начали выбрасываться ещё живые. Дельфин до последнего держится, любой дельфин. Но иммунитет подводит — это всё антропогенное воздействие, эти все тяжёлые металлы, пластик, вот это всё, выхлопы.

Случилась эпидемия, у них заболевание некое вирусное, они выбрасывались, из последних сил уже не могли держаться на воде, их прибивало к берегу. И там их находили люди, звонили нам, мы выезжали, мы ездили по всем вообще городам, во все места.

И первый мой выезд был на въезде в Сочи — там выбросило дельфина, взрослого, здорового дельфина. Ну, здорового в смысле большого. И он девять дней держался. Это первый наш такой дельфин, на котором мы учились паллиативной и вообще лечебной помощи дельфинам. И всё это мы делали своими руками.

Я пыталась связываться с ветеринарной службой, просить о помощи, но никто… Это просто политика государства — изображать деятельность. У меня такое чёткое мнение, потому что когда нам нужна была помощь просто с анализами, не надо ничего, просто помогите доставить в ближайшую лабораторию. Но, понятно, лаборатории не оборудованы ничем, на дельфинах не калиброваны, но это всё отговорки. У дельфина такая же практически температура тела, как у человека.

В общем, я возила эти анализы сама до лаборатории, чтобы корректировать лечение. Но дельфин, к сожалению, умер. Это было очень тяжело. Мы не спали ночами, постоянно его поддерживали на воде, потому что нужна вода. Это должна быть чистая вода, открытое пространство, чтобы он видел море. Ходить с ним, плавать, если он в состоянии. Потому что когда дельфин лежит просто на берегу, ему плохо становится. Ты прямо видишь, как глаз потухает, а когда ходишь плавать с ним, ещё более-менее какая-то заинтересованность в жизни появляется.

Сколько дельфинов вам удалось спасти?

— Ну, там десяток. Мы придерживались такой логики: как только стабилизировали и видим, что динамика положительная, мы уже не удерживаем. И если он уходит, значит, ему надо. И, соответственно, провести курс антибиотиков. Благодаря первому дельфину мы скорректировали антибиотик, который ему не помогал. Он был слишком болен. У него были все лёгкие в язвах. Непонятно, как он вообще продержался столько времени.

Удалось организовать его вскрытие, опять же, своими силами. Это мне стоило очень много усилий. Удалось, в общем, — он погиб не зря. Я не могла этого допустить, чтобы просто впустую из него никакой пользы не извлекли. И, соответственно, потом был другой дельфин — Микки. Мы с ним, не помню сколько, пять дней, наверное, пробыли на жаре уже. Я схватила тепловой удар. Поэтому пропустила, когда ему стало лучше и он уплыл.

Мы с ним плавали, делали процедуры, заливку кормили со всякими поддерживающими штуками. Первое время он плохо плавал и просто ложился на дно. Мы прикалывались, что он материт нас. Но потом ему стало лучше, он был очень истощён. Но по анализам была хорошая положительная динамика. Мы там следили за кислородом в крови, у нас был специальный аппарат. В общем, ему стало лучше. И в какой-то момент прогулки он просто свалил от нас. Потом его видели люди. Надеюсь, с ним всё хорошо.

В каком состоянии сейчас находятся черноморские популяции дельфинов?

— Дельфины в Чёрном море — это вершина пищевой цепи. Соответственно, это яркий индикатор его состояния. Последний раз их учёт проводился при поддержке «Роснефти» и силами научно-исследовательского института. Был учёт на местах, на лодках, на яхте они ходили вдоль моря и считали, а потом по формуле просто экстраполировали на всё море. Там тысячи дельфинов числились.

Последний раз считали их после так называемой Великой Отечественной войны. Их считали таким образом, что просто убивали на муку, на жир. В пищу тоже использовали, когда голод был. В общем, и погибших считали. Это был последний точный учёт. Их потом запретили к отлову.

Три вида: черноморская морская свинья, или азовка. Самый маленький вид, метр в длину. Они очень скрытные и очень стрессонеустойчивые. Не поддаются неволе. Хотя советские бравые учёные умудрялись и их держать в неволе, и исследования проводить.

Белобочка (common dolphin). Их можно встретить у берегов, но вообще-то это офшорный дельфин. Он любит глубину. Они очень быстрые. Самые весёлые дельфины, прыгающие. В общем, они тоже не поддаются неволе, потому что их сложно поймать. Они живут, любят прыгать подальше от берегов, очень глубоко и очень быстро двигаться. С ними интереснее всего взаимодействовать в какой-то мере.

И третий дельфин, самый популярный — это дельфин-афалина, или бутылконосый дельфин. Они такие более округлые, более плавные, стрессоустойчивые, и, соответственно, поэтому их отлавливают для дельфинариев. Нет в дельфинариях России выведенных дельфинов. Там кто-то выживает в неволе, но они живут недолго. И, соответственно, невозможно поставить на поток производство дельфинов, чтобы потребности дельфинариев закрыть только внутренними размножающимися особями.

Афалина в Красной книге, но во всех дельфинариях российских — а в одном Сочи их, по-моему, четыре и пятый строят в Адлере — в данный момент содержатся именно черноморские афалины. «Москвариум» рассказывает, что у них там были отловленные в Тайдзи в Японии дельфины, но они давно все погибли, скорее всего. И они рассказывают, что у них атлантические. Атлантические дельфины больше.

Кто занимается незаконным отловом дельфинов в Чёрном море?

— Это делают аффилированные с государством частные компании. Чаще всего это владельцы дельфинариев. Вот когда была резонансная история с касатками и белухами, мы в этой истории принимали активное участие, адвокатировали за свободу. И сначала «Гринпис» пытался остановить отлов. На лагерь волонтёров напали там с ружьями, разорили их лагерь — тех, кто хотел наблюдать за отловом. Типа, если вы проводите отлов, положен общественный наблюдатель. В общем, им помешали.

Далее их отловили. Там было сто белух и двенадцать касаток. Это всё были дети. Эта история была ещё до ковида. И два года добивались, чтобы их выпустили. Погибло три белухи, одна касатка, пока они были на базе на этой передержке. Это был дальневосточный какой-то предприниматель, и новосибирский, и сочинский дельфинарий. Это три основных товарища были.

Сейчас эта база передержки — они назвали это реабилитацией — вроде бы закрыта. Ну, по крайней мере, новых таких масштабных отловов больше не было. Как-то поутихло. Хотя я думаю, что ловят, потому что дельфинарии строятся новые. В Абхазии очень легко отловить дельфина и посадить его в бассейн.

Почему дельфинам не место в дельфинарии?

— Для меня это высшее существо, идеальное. Просто самый идеал животного. Мы все животные, люди — самые вредные животные для окружающей среды. А дельфины — самые красивые, полезные. Они ничего вообще плохого никому не делают. Ну, кроме рыбы. Но рыбная популяция благодаря тому, что дельфины на них охотятся, становится сильнее и, соответственно, эволюционирует.

Дельфин просто идеальный, потому что он плавает, он спит, просто наслаждается жизнью, ни с кем не вступает в конфликты. То есть у него целое море или океан есть, ему незачем вступать в конфликты. Они просто уходят от столкновений. Соответственно, когда дельфина заключают в коробку бетонную, нет места, куда деться. Ты, получается, как бы в одной комнате размером с туалет сидишь с незнакомцами. Случаются конфликты, друг друга дельфины бьют, кусают.

Также тренеров и посетителей… просто об этом стараются не говорить, но есть такие случаи и есть даже публикации местные, когда детей кусают. То есть дельфин сходит с ума в неволе. Ему нужно проплывать в день сотни километров. У них крепкие связи, у них матриархат. С мамой дети постоянно на связи. Мама также год вынашивает этого малыша. Она ему транслирует своё имя, чтобы когда он вышел, он знал, на какой сигнал идти. Это свист-автограф называется. Малыш сам потом формирует своё новое имя.

Они живут семьёй всю жизнь. Это социальное, эмоциональное существо, которое ради того, чтобы получить деньги, люди отлавливают, ломают ему жизнь. Ловят малышей, потому что их легче транспортировать. И мамы стараются их защитить. Вся семья старается их защитить. Там, естественно, погибают. И потом как привыкают к неволе дельфины? Голодом. Кто-то отказывается до конца есть мёртвую рыбу, потому что это ненормально для дельфинов. Они за живой охотятся.

Дельфинарий — это стационар, где 24/7 за дельфином следят. Да, там рассказывают, что им хорошо, но по факту у них ежедневные процедуры: им заливают жидкость, потому что у них обезвоживание из-за неполноценной еды. Жидкость — это шланг в желудок вставляют и там регидрон заливают. Таблетки, антидепрессанты те же самые, потому что у них едет крыша. Они не могут общаться, они ведь общаются постоянно звуками, сигналами, песнями. Они сидят, и всё отражается от стен. И молча сидишь в одну точку смотришь в основном, либо плаваешь по кругу.

Почему дельфины должны обладать особым моральным статусом? Чем они принципиально отличаются от коров или других животных, которых люди едят и используют?

— Ничем, если так, то ничем. Я не ем коров, например. Дельфин не ест коров. О’кей. Если отбросить этическую сторону вопроса, есть просто физиология. Невозможно дельфину устроить удобоваримые условия, чтобы он прожил свою долгую жизнь. Дельфины могут жить 60 лет, например, на свободе, если его не поймали в сети, если не переехал катер и если он не наелся нефти. В дельфинариях несколько лет живут дельфины. Да, есть долгожители, но это исключение.

Как война влияет на экологию моря?

— Напрямую. Этот вопрос меня очень волнует. Ну, это очевидно же. Все эти бомбы, все эти разливы, все эти испытания военные, которые сейчас проводятся в том же Новороссийске, все эти нефтехранилища, которые взрываются, вся эта пыль. Война — это отходы, это шум, загрязнение шумом, тяжёлые металлы от взрывов.

Блин, ещё военные дельфины раньше были и сейчас вроде тоже есть. В общем, это непосредственное влияние. Просто оно не очевидное. Вот разбомбили Мариуполь, ничего не осталось — это видно. А море — оно как было, так и осталось. Но это влияние аккумулируется, и через какое-то время мы увидим опять всплеск смертности, выбросы дельфинов, которые опять подвергнутся какой-то инфекции, с которой не смогут справиться.

Вот эти все теневые флоты, нефтеперевозящие, мазутное загрязнение — дельфины плавают по всему морю, они не знают, что там разлив. У нас есть кадры дельфинов, загрязнённых в чёрной плёнке на лице, на дыхале, на плавничках. Всё, что касается поверхности, когда они выныривают — а им нужно дышать. И эти взрывы действуют на внутреннее ухо дельфинов. При таком шумовом воздействии они теряют ориентацию, могут просто перестать мочь держаться на воде.

Что не так с состоянием окружающей среды в районе Сочи?

— С состоянием окружающей среды везде всё плохо, а конкретно в Сочи — это куча мусора. Мусорную проблему никто не решил. Она усугубилась после Олимпиады. Весь мусор вывозили за пределы Сочи на свалку. Свалку у людей под носом сделали, люди протестовали, но свалка никуда не делась. Она уже давно исчерпала свои резервы, но продолжают.

Есть организация, которая своими силами действует и собирает на переработку. Но, к сожалению, переработка — это немножечко не выход. В Сочи перед тем, как провели Олимпиаду, пытались построить мусоросжигательный завод. Не знаю, деньги, может, украли, в общем, не сделали этого. Мы собирали подписи против, его так и не построили. Ну а сейчас, я думаю, на это просто не будет бюджета.

Очень хрупкая природа. Ты видишь всё это, идёшь в море, там мусор плавает после каждого шторма — горы мусора бытового и от рыболовства. Много незаконных сетей. Это коммерческая ловля. Я видела эти суда. Зимой они ходят вдоль берега. За ними ходят дельфины. Дельфины заходят в эти сети, когда их опускают, — там же рыба. И кто-то не успевает выйти. Но никто за этим не наблюдает. Тебя никогда не пустят на это рыболовное судно. Должен быть журнал, где учёт ведётся, сколько приловов было.

В Сочи, в Чёрном море рыбы очень немного. Есть хамса, которую ловят на пищевую промышленность. Это всё истощает. Нас приглашали на заседание по рыболовству. Там делают доклад, что рыбы больше не становится. Но нормы по вылову тоже не уменьшаются. Логично, что если ты не уменьшаешь вылов, а рыбы больше не становится, то в какой-то момент ловить уже будет нечего.

По вашему опыту, как на уровне власти решаются экологические проблемы в России?

— Изначально, когда я начала всей этой темой заниматься, мы собирали подписи на РОИ, делали какие-то предложения для Государственной думы. Мы собирали подписи против отлова, против мусоросжигания, за переработку. Надо было собрать 100 тысяч подписей. Мы собрали, компанию целую запустили. И что? И ничего. Резолюция была такая, что результата никакого нет.

Закон принят не был. Спустя пару лет с отловом мы продвигали одну формулировку закона, запрещающую отлов. Они там убрали «в культурно-просветительских целях», но оставили «в научных целях». А научными целями может быть что угодно. То есть это пыль в глаза людям, пыль в глаза активистам.

Я писала в полицию, я обращалась в прокуратуру, чтобы они занялись своей прямой деятельностью. Находятся, например, в дельфинарии дельфины, судя по всему, незаконно. Вижу, сливают отходы жизнедеятельности — пожалуйста, сделайте что-нибудь. Но в ответ в основном приходили отписки. Все эти протесты, они, к сожалению, закончились посадками, и ничего не поменялось.

Казалось, честно, казалось, что можно что-то сделать, что нужно играть по правилам системы — найти какого-то депутата. Сейчас очень обидно осознавать, насколько это было просто наивно.

Как вы думаете, можно ли сейчас в России что-то реально делать для защиты природы?

— Это моя боль. Мне было тяжело уезжать. Я считаю, да, это был малодушный поступок. Если уж топить, то топить до конца, как Навальный. Но есть некая разумная часть в моей голове. Это бессмысленно, это понятно. Потому что людей сажают просто за лайки.

Было сложно бросать всё, что мы делали. Но я в то же время понимаю, что будущего у этого нет. То, что мы сейчас там делаем, — это как наводить порядок, когда у тебя горит хата.

Что для вас означает патриотизм?

— Я люблю место, где я жила. Страна тут, наверное, даже ни при чём. Она делает только хуже для этого места. Патриотизм — само по себе слово не такое уж и плохое, но оно, конечно, запятналось новейшей историей. А что для меня патриотизм? В общем, это делать всё, что ты можешь, для улучшения мира вокруг тебя.

У меня была большая цель — запретить дельфинарии в России. О’кей. С чего мы начнём? Начнём с того, что ты можешь сделать сейчас. Сходить в детский садик и рассказать, почему дельфинарии плохие. Вот это был мой патриотизм и моя любовь к месту, к родине, но не к этой родине дурацкой, а просто к месту, где мне посчастливилось родиться.

Ответственность каждого человека — делать мир лучше. Это стопудово. И это и есть патриотизм. Но так не работает: «я патриот, я буду собирать мусор, а война — это как-нибудь само». Хочется донести до людей, что это всё взаимосвязано и что когда бомбят какой-то город, как будто бы в далёкой стране, они бомбят и твою природу, твой дом. И там животные умирают.

В Одессе люди ездят на фронт, кормят бездомных собак, пытаются что-то сделать. Также есть в Сочи люди, которые кормят животных, пытаются стерилизовать, но при этом они поддерживают войну. Хочется, чтобы замкнулась эта цепь и чтобы люди поняли: нельзя жить в своём пузыре зоозащитников и думать, что мир станет лучше, потому что становится только хуже.

Как вы решились на отъезд?

— У меня есть брат, он уехал первым. Я поняла, что не могу оставаться. Заказала паспорт, закрыла все дела. У меня была пара котов, которых нужно было пристроить. Я просто собрала вещи и уехала с чемоданом. Понимала, что это в один конец. Мы с мужем прибыли в Мексику, и через некоторое время нас пригласили в Штаты.

Чем зарабатываете сейчас на жизнь в Штатах?

— Перед тем как ехать сюда, не было никаких планов. Мой муж пошёл на трак. Я около года в депрессии провела. Было тяжело свыкнуться с этой новой реальностью. Дальше я начала психотерапию и поиски работы. Работала на Survival Job: сдавала в аренду гидроциклы, работала официантом, делала фотографии.

Потом решила, что готова искать работу по специальности. Сейчас я работаю IT-аналитиком в большом банке. Это просто чудо чудесное. Я год искала работу. Рынок вакансий здесь сложный, очень высокая конкуренция. И язык — я учу английский с детского садика, но звучу далеко не как native speaker. Но, как оказалось, это не самое главное. Главное — уверенность в себе и настойчивость.

Вы уехали из путинской России, и сейчас нередко говорят, что трамповские Штаты начинают её напоминать. Согласны?

— Да, это так. Была бы я умнее, возможно, я бы выбрала другую страну. Сейчас идеальная страна — это, наверное, Новая Зеландия, подальше от всего. Потому что политика усугубилась. Можно было вздохнуть, а теперь я больше надежд на свой пропуск на работу вкладываю, чем на свои документы.

Быть иммигрантом — это очень полезный опыт. Убивает вообще всю имперскость в себе. Я не знаю, чем это всё кончится, дадут ли мне здесь остаться. Главное, что здесь можно выступать против. Я вижу эти протесты. Здесь диктатору противостоит судебная система.

С тех пор как объявили о бомбардировке Ирана, меня снова сковала челюсть. Я начала принимать антидепрессанты впервые в жизни. Я всю жизнь не хотела, у меня плохой опыт с врачами, но сейчас я молюсь на эти таблетки.

Что бы вы посоветовали тем, кто сейчас думает уехать из России?

— Только не в США. В США пока не надо. Уезжать из России — это очень сложно морально, не говоря уже о финансах. Но если в дверь уже стучится кто-то, если страницу атакуют боты, я бы не стала игнорировать. Я бы уехала хотя бы в ближайшие страны.

Нужно хорошо подумать и подготовиться. Иметь хотя бы три варианта развития событий. В ближайшее время маловероятно, что что-то улучшится. Если вам тяжело находиться в этом зазеркалье, я бы сохранила кукуху и уехала. И пусть я буду официантом.

Вернётесь в Россию, если ситуация там изменится к лучшему?

— Ну, лет в 70, может быть. Здесь у людей жизнь, рутина, документы. Но они продолжают ходить на наши митинги. Я вот ходила недавно к нашему конгрессмену как голос России. Я чувствую себя морально обязанной. Это ответственность. Мы те люди, которые это допустили. Нельзя, чтобы это повторилось. Нужно раздробить эту задачу, сделать какие-то федеративные Соединённые Штаты России, маленькие государства, в которых можно навести порядок.

Чего вы боитесь?

— Не боятся ничего дураки да покойники. Может быть, я дурак. Ну, я боюсь властей. Я до сих пор боюсь людей в форме, несправедливости. Когда конкретный человек вершит твою судьбу — это страшно.

О чём мечтаете?

— Мечтаю, чтобы война в Украине закончилась. Я помню моменты, когда была счастлива. Хочу, чтобы их было больше. Самый топ — это когда я капитанила на лодке и знакомила людей с дельфинами. Когда человек впервые видит дельфина в море — это квинтэссенция счастья.

И то, что ты можешь на это повлиять, поделиться этой радостью — это прекрасно. Человек после такого, скорее всего, больше не пойдёт в дельфинарий. Нужно делиться. От того, что ты поделился этой радостью, тебе самому становится ещё радостнее.