Дмитрий Маркевич: «Наш папа — вор? Поэтому мы не можем вернуться?»

Дмитрий Маркевич — муниципальный депутат из Питера. Прожил в этом городе 20 лет, учился на историка, работал учителем, а потом открыл вместе с женой небольшой семейный бизнес — два хостела в центре города. О том, когда и зачем пошел в политику, и почему с началом войны решил, что оставаться в России не сможет, а также о том — каким будет будущее страны, в которую хочет вернуться, Дмитрий Маркевич говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Я Дима Маркевич. Я приехал сюда вместе со своей семьёй из Петербурга. 20 лет своей жизни я жил в Петербурге. Много чем занимался. Я учился на историка, работал учителем. А, но последние 7 лет до отъезда из России я вместе с женой делал небольшой бизнес. У нас было два хостела в центре Петербурга. Мы их сами основали, построили, а создали там практически всё своими руками и успешно занимались этим бизнесом с 2016 года. В общем, наша жизнь крутилась вокруг э бизнеса и нашей семьи. У нас две прекрасные дочки.

Я всегда интересовался политикой. Я помню первый свой митинг, он был, кстати, в Москве, а не в Петербурге. Это была стратегия 31. Помню замечательно, как стоял в сцепке с нацболами, защищал Людмилу Алексееву от Амона. Да, было. Есть, что вспомнить, что называется. Потом много раз участвовал и в митингах, и в наблюдении, э, и волонтёрил на нескольких компаниях. Даже успел поволонтёрить на московской компании Навального в тринадцатом году.

А потом уже приехал окончательно в Петербург. много наблюдал практически, наверное, на всех федеральных выборах. И в девятнадцатом году решился стать сам муниципальным депутатом. У нас очень противоречивый опыт депутатства, могу сказать, несмотря на то, что наша команда в целом победила и у нас было большинство в муниципальном совете, но из-за определённых юридических уловок предыдущей администрации нам так и не удалось установить контроль над муниципалитетом.

Но тем не менее, когда началась война, мы даже собрались, помню, в во дворике перед самим муниципальным советом, потому что сам муниципальный совет мы не могли проникнуть, а приняли заявление против войны вот всем муниципальным советам. Когда началась война, э мы не сразу уехали, у нас был бизнес, обязательства, работники, дети в садиках.

И в тот момент внезапно появился человек, который захотел выкупить наш бизнес. Это было через неделю после начала войны. Мы сказали: «Ребята, вы вулрены, вы понимаете, что вообще происходит, что всё как-то куда-то не туда катятся». Но люди были абсолютно уверены. Мы подумали, что это наш счастливый шанс. Мы всё продали, через месяц мы уехали. Мы улетели в Турцию, в Анталию, если быть точным, в начале апреля двадцать второго года. [музыка]

А как вы оказались в Питере, где прожили большую часть жизни?

— Я вообще родился в Твери, но у меня родители геологи, и вырос я в Хабаровске. Закончил школу в Хабаровске и после школы уехал в Питер учиться. Отчился год в инженерном институте. Мне там не очень понравилось. Я там больше играл в КВН, нежели чем-то занимался. И в итоге я загремел в армию. Я послужил немножко в армии по срочку, потом заключил контракт и ещё 3 года служил по контракту в армии.

Но ничего особенного про свою службу в армии не могу сказать. Это была скорее служба писарем в штабе. То я как человек, который умел печатать на клавиатуре, очень ценился в в армии в начале нулевых годов. И я заключил контракт, чтобы иметь возможность учиться на заочке. Я поступил тогда у на заочное отделение Санкт-Петербургского университета на Истфаг. 3 года прошёл в Москве, потом ещё немножко попутешествовал годик. После этого уже в двенадцатом году вернулся окончательно в Питер.

Что из себя представляла российская армия в нулевых годах?

— Это очень бедная организация, в которой срочники нужны были в основном для того, чтобы обеспечивать существование этой самой организации. То есть она сама по себе была недофинансирована, неполноценна. Там ничего не происходило. Можно было воровать то, что плохо приколочено, чем очень многие занимались в ней. Но в большинстве частей уже к нулевым не осталось ничего не приколоченного.

Туда шли люди скорее от безысходности. Основной офицерский корпус к тому времени представлял собой выходцев из -э удалённых регионов, довольно бедных, для которых военное училище было единственным шансом вырваться из провинциальной рутины. Призывники срочники тоже в основном были из каких-то далёких регионов, потому что понятное дело, что мальчики из хороших семей из Москвы, из Петербурга тем или иным способом избегали службы в армии.

Дедовщины было много. Мне сложно судить, насколько та дедовщина, с которой я столкнулся, была ужасная или не ужасная. Но мне она не понравилась, скажу скажу так. Я даже не знаю. Очень жалкое зрелище представляла собой армия.

При этом, когда я уходил в последний год моей службы, пришёл Сердюков на пост министра обороны и начал довольно активно её реформировать. А я помню, насколько офицерство, особенно среднее офицерство, майоры, подполковники, они очень, те люди, по крайней мере, с которыми я имел удовольствие общаться, они очень в штыки воспринимали любые изменения, несмотря на то, что Сердюков принёс очень много денег в армию, то есть пошло очень большое финансирование туда. Они прямо начали поднимать зарплаты офицерам чуть ли не в два, в три, в четыре раза. Довольствие прямо резко росло. Главная цель заключения контракта была в том, что я спустя полгода могу уже параллельно со службой по контракту в армии учиться на эстфаке. То есть в этом была моя цель. Итого в сумме я прослужил 3 с по года.

Почему вы выбрали именно исторический факультет?

— Я всю свою жизнь был очень увлечён точными дисциплинами, математикой, физикой. Я закончил математический лицей в городе Хабаровске с довольно хорошими оценками. Участвовал в математических олимпиадах, и мне всё время было интересно вот что-то такое вот из точных наук.

Но при этом я всегда с увлечением читал э всё, что связано с историей. И когда я поучился годик на инженерном в инженерном институте, мне что-то прямо совсем не понравилось, это вся точная точная наука, мне хотелось получить высшее образование. Я подумал: «А вот куда вот пойти туда, чтобы мне было просто интересно учиться, чтобы меня дравило?» Я выбрал факт.

Помогло ли академическое образование в понимании тех исторических процессов, которые вам выпало наблюдать самому?

— Скорее, да. М, наверное, это ещё связано с моим профилем, потому что я учился на кафедре новейшей истории России в целом довольно глубокая понимание того, что происходило в России в в XX веке, то есть, собственно, что предшествовало нашему сегодняшнему дню.

А, плюс разный взгляд разных преподавателей ТФАКа на те или иные события, потому что у нас там были довольно просоветские преподаватели, которые там чуть ли не апологетикой советского строя занимались, люди, которые не разуверились в марксизме были, но были и вполне себе люди либеральных взглядов, которые очень критически относились к советскому строю.

При этом, по крайней мере, на тот момент, когда я там учился, я ни про одного преподавателя не могу сказать, что они потеряли связь с реальностью и, скажем так, подстраивали науку под свою точку зрения. То есть у них хватало ума и профессионализма подходить критически к самым мрачным э страницам а-а истории Советского Союза. Мне кажется, да, это было очень важное важное наукопонимание, что было вчера. Оно иногда позволяет понять, почему сегодня так, а не иначе.

Почему сегодня так? Была ли возможность пойти по-другому пути?

— Ой, это прямо такой вопрос очень очень сложный, да. Насколько в истории много случайностей? Насколько в истории много предначертанного? Мы можем постфактум объяснить многое прошедшими событиями, но мы не можем предвидеть те или иные триггеры, которые происходят.

Условно говоря, то, что Путин вбил себе в голову идея о каком-то восстановлении Советского Союза, именно такой человек стал авторитарным правителем в России. А мне кажется, это случайность. То, что Россия стала авторитарной страной, может быть, это не случайность. Может быть, это вполне закономерный новый виток развития.

И со всей постсоветской травмой сложно было представить, что будет быстро построена эффективная демократия. Можно представить, опять же, нельзя этого исключать. Я не говорю, что так только так могло было могло случиться, но предпосылок к тому, что случилось много, но что именно человек с такими безумными идеями станет во главе страны, мне кажется, во многом случайности. мог быть человек с другими безумными идеями, может быть ещё и хуже, но это абсолютно спекуляция.

Но в девяностые мы могли свернуть авторитарной колеи.

— Ну я вот, ээ, к предопределённости всегда плохо отношусь. Мне кажется, что это абсолютно фальшивый нарратив, нет никакой предопределённости. Всё можно поменять, да? И а то, что Россия стала, не знаю, коммунистической державой в начале XX века, тоже сложно было прогнозировать даже за 5 лет до большевистского переворота. Мне кажется, что история о том, что после такого длинного периода диспатии, монархии, а потом диктатуры советской и разложения этого режима, сложно было представить, что общество внезапно построит достаточное количество институтов, которые смогут подпитывать демократические тенденции.

Учитывая, что, как мы сейчас знаем, у общества было 9 лет на это, сложно представить, что это произошло бы вот вот так по щелчку пальцев. Если мы посмотрим на то, что происходило в Восточной Европе в межвоенный период, практически все страны скатились в авторитаризм, получивший свободу от Австро-Венгерской империи, от Российской империи, от Германской империи. Они вот почти все, кроме, наверное, Чехословакии, да, они скатились в авторитаризм. Ну вот что мы мы сейчас будем говорить, что эти народы склонны к автократии, потому что вот они пришли к автократии. Сложно сказать.

Многие страны современные Восточной Европы тоже скатились в авторитаризм. О’кей, у них есть намного более сильное сопротивление сейчас. И слава богу, они не до конца скатились в авторитаризме. Но авторитарные тенденции есть много, где Да, и в Германии есть авторитарные тенденции, и в Штатах есть авторитарные тенденции, они есть везде, но где-то гражданское общество, институты гражданские способны этому сопротивляться, а где-то нет. России не получилось. Мы пытались, у нас не получилось.

И при этом я не думаю, что в России невозможно построить демократическое государство. Я считаю, что России можно и нужно построить демократическое государство на следующем витке, потому что, ну, понятное дело, что ничего не вечно. И нынешний авторитаризм, он не вечен, он развалится так или иначе. Но если это произойдёт сегодня, в 2026 году, институты гражданского общества в России сильнее, чем в девяносто первом году. И у России будет больше шансов на следующем витке построить устойчивую демократию.

Но ведь практически все гражданские институты Путин разрушил.

— Разрушено было много, это правда, особенно тех организаций, которые были публично известные, которые занимались чувствительными для нынешнего режима темами. Мемориал, аа, последние свободные средства массовой информации. Э, но чатик в Ватсаппе домовой, в котором вы договариваетесь о том, в какой цвет покрасить стены, это тоже институт гражданского общества. Книжный магазин в Петербурге, в котором э до сих пор заворачивают в газеты книжки иноагентов. Это тоже институт гражданского общества. И он есть, он существует. И такого много.

Люди до сих пор объединяются, чтобы делать хорошо своему городу. Особенно, естественно, мне знаком Петербург. Я понимаю, что там происходит, как люди объединяются, чтобы защитить на улице Маяковского граффити, посвящённое Хармсу. Не получилось защитить граффити, но были петиции, были встречи, э была попытка добиться от властей какого-то решения и так далее. И мы понимаем, что эти механизмы, они эта мышца, э, она всё равно натренирована. Даже даже сейчас натренируется.

Мы я знаю людей, которые помогали беженцам из захваченных регионов Украины. И люди добровольно, самостоятельно объединялись, помогали этим людям. Люди помогали украинцам через территорию России добраться до Европы. И этого было много. Этого до сих пор много. эти институты гражданского общества существуют. Это не пройдёт даром. И когда люди получат возможность заниматься политической активностью, они с удовольствием ею займутся.

Как в вашей жизни появился активизм? Что вас заставило в 2008 году прийти на свой первый митинг в Москве?

— На первый митинг меня заставило пойти скорее любопытство. Я всегда интересовался политикой. Мне это очень было интересно. В детстве, я помню, сидел, смотрел по телевизору выборы девяносто шестого года, девяносто девятого года, все эти политические баталии. Потом я читал какие-то общественно-политические издания.

Даже в армию я помню выписывал себе журнал Коммерсант власть. Очень нравился тогда в нулевые. Это был один из флагманов политической журналистики. Мой командир очень сильно удивлялся, [смех] почему солдаты выписывает. Коммерсант власть. И когда я, наконец, выйдя уже из армии, когда я попал в Москву, в самый центр политической жизни, которая на самом деле тогда была, ну, довольно маргинальным занятием, 2008 год, самые крупные митинги в Москве собирали пару тысяч человек.

Но мне было это интересно. Мне были, там были люди близких мне взглядов. Я Стратегия 31, она имела довольно, я бы сказал, чётко сформулированную мысль, понятный месседж. И на самом деле тогда привлекало довольно много людей. Мне было интересно увидеть, как это происходит, что это. Когда я рассказывал своим друзьям о том, что туда я пошёл, вместо того, чтобы покрутить пальцем у виска, большинство говорило: «О, круто, ничего себе, интересно, расскажи, а как это? А можно с тобой в следующий раз?» И так далее. То есть, ну, что-то зрело. Уже тогда в восьмом году что-то зрело.

Но ведь это были сытые годы, тот самый договор с обществом. Мы даём вам деньги, а вы не лезете в политику.

— Да. Да. Ну так и выходило мало людей. Большинство людей занималось своим личным успехом. И можно понять, наконец-то сытые годы. Никогда такого не было. Люди наконец-то получили возможность жить свою лучшую жизнь. Можно было приехать в Москву, другой крупный город, и за несколько месяцев найти работу, которую ты будешь получать в разы больше, чем в провинции. Можно купить машину свою машину. Это же чудо. Можно купить одежду иностранных марок. Я помню весь энтузиазм, который был. Да, Россия открывала для всего. Приходили мировые бренды в Россию, не только в Москву или в Питер, но и в и в провинцию тоже приходили.

Люди богатели, всё цвело и пахло, но при этом появление у людей банальной насыщенности, да, то есть вот мы накормили себя, накормили детей, мы наконец-то оделись нормально. О’кей, а что дальше? А что мы ещё хотим? А может быть, мы кому-то помочь хотим бездомным людям? Да, тот же питерская ночлежка. Мы хотим помогать бездомным людям. Мы видим, проблема, она существует, государство ей не занимается, мы хотим ей заниматься. А государство не сильно помогает, например, иногда вставляет палки в колёса.

Может быть, нужно какое-то политическое действие, чтобы добиться своих целей. А вот мы не хотим, чтобы сносили вот этот вот этот прекрасный образец модернизма постройки начала XX века в Петербурге. А почему его сносят? Почему здесь хотят что-то построить, а не отремонтировать вот это прекрасное здание? Мне кажется, вот это насыщение, оно тоже дало определённые политические импульсы. Успех, экономический успех нулевых годов. Я бы не противопоставлял его возникшим интересам к политике.

Но выходило мало людей. Это правда. До одиннадцатого года. Тут в сентябре произошла рокировочка. В сентябре одиннадцатого года Медведев вышел, сказал, что Путин идёт обратно. И с сентября по ноябрь было жуткое уныние у всех. Всё плохо, ничего не получится, опять этот возвращается. Что-то как-то всё не очень.

Я подумал: «Ну и поеду, попутешествую». Всё равно [фыркает] ничего не будет интересного. И уехал в Южную Америку на 10 месяцев. Я улетел в конце ноября, а в декабре прошли выборы в Госдуму, и начались все события. И всё это я наблюдал издалека из Южной Америки, судорожно читая Twitter, ЖЖ и прочие ресурсы. Очень жалел, что я улетел.

В девятнадцатом году вы сами решили пойти в политику. Почему

— на момент девятнадцатого года у нас был уже сложившийся бизнес, который приносил деньги, которые позволяли, ну, жить, и появилось немножко свободного времени, которое которое хотелось куда-то потратить. Почему бы не политика, решил я. И после выборов в Москве в восемнадцатом году, когда много мундепов там прошло, э, на выборах, это казалось довольно интересным проектом. Попробовать чем-то заняться на уровне своего района, где я живу. У меня появилась тогда уже первая э первый ребёнок, и я подумал, что я хочу, чтобы вот детская площадка вот там вот за углом, она выглядела, ну, чуть поинтереснее, чем она выглядит сейчас.

Я понимал, что муниципальный депутат, особенно в больших городах, это, ну, довольно незначительная позиция. Очень мало денег на муниципальном уровне, очень малая зона ответственности, соответственно. Но детскую площадку за углом можно было улучшить.

Что вам дал опыт муниципального депутатства?

— Муниципальное депутатство мне дало опыт взаимодействия с абсолютно разными людьми, начиная от процедуры избрания, когда, ну, я физически ходил от двери к двери, разговаривал с людьми, рассказывал про себя, а этот бесценный опыт взаимодействия с избирателями, с людьми, которые жили в районе. выслушивание, что что они хотят, что они ждут, что они вообще знают про муниципальную власть, знают ли они что-нибудь про неё. Опыт взаимодействия внутри команды. Я шёл в команде вместе с ребятами из Яблока, то есть у нас была яблочная команда и, соответственно, в общение с партийцами, с Я никогда не был членом партии Яблоко, но это был интересный опыт.

Э-э, в дальнейшем мы делали вместе с Ладкой и с коллегами по муниципальному совету фестиваль местный, э, литейного округа, литейный localлфест. 3 года подряд мы его делали, аэ, собственно, пока война не началась. Это был тоже бесценный опыт организации подобных мероприятий на абсолютно волонтёрских началах с привлечением, э, ну, волонтёрские начало для нас и наших помощников. Мы привлекали средства фандрайзингом. Даже у нас на последней был спонсор, а опыт политической борьбы, да, взаимодействие с конкурентами из других политических движений, из каких-то общественных организаций, опыт взаимодействия с властями Петербурга, который был, скажем так, ну, не очень хороший, но при этом и этого взаимодействия было не очень много в судах взаимодействия различные общественные инициативы, как добиться маленького улучшения города, какие И усилия к этому нужно применить.

Вот один из наших фестивалей был посвящён набережной Невы. На набережной не было ничего, то есть это был просто асфальт и немножко газона. Мы пытались добиться того, что там поставили скамейки. Ну мы собирали подписи, отправляли обращения, снимали ролики, вот фестивали организовали. Нам, естественно, прислали кучу отписок, что это никогда невозможно. А через год губернаторским выборам сделали то, что мы хотели.

И такие какие-то микропобеды, они кажутся сейчас довольно, может быть, незначительными в масштабах того, что происходит и то, что мы уехали и так далее. Всё равно это так или иначе опыт гражданского взаимодействия, умение чего-то делать, добиваться. Моё мундебство, я бы так сказал, учитывая, что нам не удалось реально что-то сделать в самом муниципалитете, оно превратилось в более активистскую деятельность.

24 февраля двадцать второго года вы встретили в должности муниципального депутата. Как вы отреагировали на начало полномасштабного вторжения?

— Я был один из тех многих людей, которые не верили, что этого может случиться. Примерно подобная же ситуация складывалась уже за год до этого. То есть тоже была концентрация сил, какие-то учения на границе, а заявление президентов других стран о том, что это недопустимо. И в итоге рассосалось, ничего не случилось. Казалось, что в двадцать втором году произойдёт ровно то же самое.

Понятно было, что всё меняется. Особенно спустя неделю было понятно, что всё меняется, когда стало ясно, что это не быстрая победоносная война, и начали закручивать гайки в внутри России, начали начали давить на СМИ, на тех, кто рассказывал о том, что происходит. На самом деле было понятно, что что всё меняется. А мы советом тот же день собрались и приняли заявление от муниципального совета литейного округа о том, что это недопустимо, что это необходимо остановить.

Потом случилось дело Гориного, когда буквально он сказал то же самое, что мы говорили на своём заседании, абсолютно то же самое, но его арестовали вот до сих пор он сидит 7 лет, на сколько, 8 лет, много лет. Это было шоком. Было шоком начавшаяся пропаганда в детских садах. У нас ещё две девочки, они ходят в детские сады. И мы читаем новости о том, что детей обвязывают георгиевскими ленточками, выстраивают в форме букв. Естественно, нас это очень сильно напугало. Ну и да, мы решили, что надо, надо, надо уезжать, прежде всего из-за девочек. Я думаю, что если бы не девочки, мы бы не уехали.

Как ваши дети восприняли имграцию?

— Они были маленькие, скорее как приключения. Мы постарались делать для них это весёлым путешествие. Мы поехали из холодного апрельского ветренного Петербурга в тёплую Анталию, моря. Понятное дело, они видели, что мы волнуемся, переживаем. Мы не скрывали от них, почему мы уезжаем. Вот, да, Россия воюет, мы не хотим здесь жить, здесь опасно, нам надо уезжать. В целом мы с ними стараемся проговаривать всё, что происходит максимально честно. Но опять же возраст 3-5 лет для них это было приключение. Дети были каким-то таким островком стабильности, который и нам позволял не раскисать, потому что у нас вот было о ком заботиться.

Был был этот случай, когда мама подру Ниной подружки спросила у Лады: «А правда, что папа у вас вор и и поэтому не может вернуться в Россию». Вот это было забавно. Ну, опять же, дети иногда воспринимают что-то сложно, да. Им говорит, что папа не может вернуться в Россию, потому что его могут посадить в тюрьму. Ребёнок из этого делает вывод, что, ну, наверное, папа плохой человек, преступник, раз его хотят посадить в тюрьму.

Сама концепция, что ты в одной стране уголовников, в другой стране нет. Сложно предпри плюс дети, они не пугаются полиции, понимаете? Когда мы идём по улице и видим немецких немецкую полицию, понимая, что это немецкая полиция и в целом мы можем не ожидать от них подвоха, всё равно что-то где-то вот под ложечкой вспоминается. Встреча с Амоном, отделы полиции, недопуск адвокатов. И вот вот эта вся история, она всплывает где-то в подкорке. И, наверное, она никогда не уйдёт от нас, и мы всегда будем немножко с подозрением к любой полиции относиться. А у детей уже этого нет. Для них типа, ну, если человек человека могут посадить в тюрьму, наверное, он преступник, наверное, он вор, что-то в этом росси.

Почему многие в России поддержали войну?

— Я не соглашусь с тем тезисом, что россияне поддерживают войну. Россияне боятся власти, россияне боятся выступать. Ну вот смотрите, вы говорите, допустим, Z на театрах и дети в форме той же Z. Кто это организовал? Это же чиновники сделали. Это не гражданский порыв людей, которые, да, вот я поддерживаю это. Были люди, которые свои машины личные обклеивали. Действительно, были такие люди. [тяжело вздыхает] Но опять же это не было каким-то массовым явлением.

Чиновники, да, по разнарядке вот им спустили, надо сделать то, надо сделать всё, они наклеили куда надо. Безусловно, вертикаль власти такое есть. Также, собственно, и вот близкая мне тема. Выборы фальсифицируются. все эти прекрасные учителя, которых мы так любим, и наша наша прекрасная школа, потом далеко не все, но среди них находятся всегда желающие, которые идут и вкидывают бюллетени. Можно сказать, что все граждане России поддерживают вбросы на выборах. Сомнительно, с моей было мало э митингов, но они были. Что с ними случилось? И довольно жестоко разгоняли.

Общество находится под давлением. В общем, боится. Протест одиночек сразу же наказуем, мгновенно наказуем. Я не считаю, что россияне массово поддержали войну. Естественно, в России были люди, которые её поддержали. Точно так же, как были люди, которые поддержали и в четырнадцатом году действия на Донбассе. Есть люди, которые инстинктивно поддерживают любую власть просто потому, что она власть. Это, ну, нормально.

В Германии таких людей много. И это можно сказать, что это плохо, а можно сказать, что люди, у людей правовое мышление, они поддерживают законы, которые существуют. Да, вот есть закон об иноагентах, например, но это же закон. Почему бы нам его не поддержать? Если бы это было законы, изданный в демократической стране при помощи демократических инструментов, наверное, у нас было бы меньше вопросов к этому поведению.

россияне скорее массово попытались от неё уйти. Так или иначе, та же мобилизация, ну, многие от неё сбежали, многие не только за пределы страны, но и внутри страны так или иначе попытались её избежать. Мы видели всё-таки какие-то выступления людей, которые в том числе и противились ей сейчас, когда происходит тихая мобилизация в той же Пензенской области, что летом происходило, ну, тоже видели эти кадры, когда люди, ну, не то чтобы поддерживают то, что мужчин хватает на улицах и увозят.

Что заставляет россиян добровольно идти на войну?

— Нищета. Отступим на шаг. А как туда люди попадают? как их вербуют на войну. Количество людей, которые пошли туда по призыву: «Давайте защитим нашу Россиюшку, на неё напала проклятая НАТО. Нам нужна твоя помощь». Такие люди были наверняка, но они довольно быстро закончились. А потом, испугавшись того, к чему привела мобилизация, начали просто покупать людей деньгами.

все вот эти безумные выплаты, которые сулят контрактникам, ну если люди так воодушевлены и хотят погибнуть за родину, зачем им платить миллионы денег каждом, потом похоронные платить? Я думаю, что это просто нищета. Люди, которые готовы поставить на кон, по сути, это азартная игра во многом, поставить на кон свою жизнь за вот эти выплаты. Откуда все вот эти законы о списании долгов для, а, контрактников? Это, мне кажется, очень многое говорит о контингенте, который который набирается.

Возможно, это просто люди, которые не могут найти себя в этом мире, которые не знают, ээ, чем заниматься. Может быть, им даже не столько деньги эти нужны, но найти себя, понять, кто они вообще такие, для чего они прожили свои 50 лет. То есть государство вместо того, чтобы как-то попытаться их интегрировать в общество, оно их убивает за нашилоги.

Что ждёт Россию?

— Россия переживёт это. Эта война закончится. В России так или иначе произойдёт какая-то смена власти. Кто бы не пришёл после Путина, он закончит эту войну. Россия будет ещё многие-многие десятилетия расхлёбывать её последствия. В России гигантский демографический кризис. Россия вымирает. Эта война дала существенные усилие, которые ускорит это вымирание.

России будет сложно установить устойчивый демократический институты. Я верю, что она справится, но будет сложно. Будет много потрясений, будет много сентимента, будут ветеранские организации, а которые будут защищать, э, права ветеранов. Будут люди, которые с пеный у рта будут доказывать, что это была неизбежная война, которая нужна была России. будут политические партии, которые будут отстаивать такую позицию.

С этими людьми нам нужно будет жить в одной стране. Я очень надеюсь вернуться. Нам нужно жить в одной стране, ходить с ними по одним улицам. Будет много людей с посттравматическим синдромом, в лечение которых нужно будет вложить очень много сил и средств. Россию ждёт очень сложное время.

И сейчас нынешняя Россия живёт в долг. Она занимает у будущих поколений не только деньги, но и жизни, но и будущее. Сейчас каждая ракета, выпущенная по Киеву, она убивает людей не только в Украине, но она и лишает будущего людей в России. Каждая ракета — это не построенная школа или больница или не долеченный ребёнок.

[музыка]

Что даёт вам надежду?

— Есть, наверное, семья, что они будут жить лучше, чем я. Они будут жить в более безопасном мире, и у них будет больше возможностей, чем у меня.

Чего вы боитесь?

— Что эта война будет долго длиться. Вот этого я боюсь. Просто чем дальше она длится, тем хуже для будущего России.

вернётесь в Россию.

— Я очень хочу вернуться в Россию. Я не знаю, вернусь ли я, но я хочу. Сейчас. Сегодня это невозможно. Я надеюсь, что завтра, когда появится возможность, я смогу это сделать.

Могут ли уехавшие сделать что-то, чтобы война скорее закончилась?

— Я боюсь, что сделать что-то, чтобы война быстрее закончилась, невозможно. Это, к сожалению, не зависит от нас, тех, кто за границей. Но вот сделать так, чтобы жизнь потом нормализовалась как можно быстрее, мне кажется, в наших силах.

Прежде всего это сохранять те связи, которые есть с теми, кто остались, сохранять те институции, которые уехали или даже не уехали, но с которыми можно сотрудничать. Опять же, под институции я имею в виду не только какие-то организации, но банально домовой чатик в Ватсаппе. Его тоже можно сохранить и можно продолжать общаться с людьми, не ругаться с ними в бдрыск и не разрывать связи. продолжать общаться, даже если люди придерживаются каких-то позиций, которые нам не близки, даже если люди слушают, верят до сих пор телевизору, но они тоже наши люди. Тоже есть причины, почему они продолжают верить телевизору.

И почему же люди продолжают верить телевизору?

— Потому что это самое удобное и безопасное, что можно сейчас представить в России. Потому что проще верить телевизору, чем с ним спорить. Потому что спор с телевизором чреват репрессия, пенальное самосохранение и выживание.

О чём вы мечтаете?

— По Питеру погулять, может быть, вернуться домой, посмотреть на то, как люди живут, зайти в любимые заведения. Часть из них закрылась, к сожалению, уже. [тяжело вздыхает]

Но тем не менее ощутить снова свои десятые, когда я жил в Питере, делал бизнес. был полон мечт о будущем, о том, как всё можно организовать. Пошёл муниципальные депутаты, тоже мечтал о многом. Да, вернуться в прошлое. Странная мечта, конечно.