Борис Романов: О практиках ГУЛАГа в российской тюрьме и утрате близкого человека в эмиграции

Борис Романов — учитель истории и гражданский активист из Санкт-Петербурга. Весной 2022 года он публично назвал войну против Украины фашизмом, был задержан по статье о «фейках» и провёл два месяца в СИЗО. После изменения меры пресечения ему удалось покинуть Россию: сначала уехать в Кыргызстан, а затем получить гуманитарную визу в Германию. В эмиграции Борис пережил тяжёлую утрату — смерть жены, страдавшей психическим заболеванием, и остался один с маленькой дочерью. Сегодня он преподаёт немецкий язык, историю и политику в берлинской гимназии и проходит программу переквалификации для учителей. В интервью — о «гулаговских практиках» в российских тюрьмах, о жизни после утраты и о том, чем отличается преподавание политики в Германии от уроков обществознания в России.

Расскажите о себе.

Меня зовут Борис Романов. Я родился в Санкт-Петербурге в 1985 году. Жил сначала на Васильевском острове, потом переехал в Выборгский район, заканчивал РГПУ имени Герцена, факультет иностранных языков. Там я изучал немецкую филологию. Но по специальности я работать не стал. У меня специальность лингвист-переводчик. Поехал в Германию на волонтёрский год. Жил в Германии год. И потом, когда вернулся, решил, что я хочу развиваться в гражданском образовании. И потом я работал в «Немецко-русском обмене» в Петербурге.

Впоследствии, также когда невозможно стало работать в общественной организации в связи с иностранными агентами и так далее, я перешёл работать в школу как педагог-организатор, а в последний год уже работал как учитель, но в частной школе, потому что из государственной школы мне пришлось уволиться. Также я занимался, конечно, общественной деятельностью в России. Был гражданским активистом, участвовал тоже как кандидат в выборах различного уровня, на муниципальном, на региональном уровне. Сейчас я живу в Берлине, в Германии.

Что привело вас в экологическое и градозащитное движение Санкт-Петербурга?

— Вообще моя политическая вовлечённость началась ещё с конца девяностых, когда я смотрел программу с Киселёвым на НТВ, следил за разными общественными дискуссиями. Ну, то есть в конце девяностых был более такой уже тоже сознательный возраст, школьный, но всё равно я как бы пытался понять, что происходит дальше. Вот после того, как я выпустился, я решил, что я буду поддерживать демократическое движение. Тогда, в 2003 году, как раз демократические партии не прошли в парламент. И был такой призыв от демократов: «Участвуйте в демократическом движении, нам нужны молодые люди». И тогда я вступил в партию «Союз правых сил». На тот момент там состояли такие личности, как Борис Немцов, Ирина Хакамада.

Я разделял их идеи, мне хотелось их поддержать, но, к сожалению, партия СПС тогда уже умирала, но я нашёл себя в какой-то активности в молодёжной структуре. Тогда много было тоже разговоров об объединении демократов. Была такая структура, как молодёжная организация «Оборона», которая объединяла разные молодёжные движения. И я там участвовал в Петербурге. К муниципальной повестке я пришёл довольно поздно, на мой взгляд, где-то в 2017 году, когда я увидел, что демократические силы, партии, активисты победили в Москве на муниципальных выборах, да и в Петербурге, мне захотелось также принимать в этом участие в муниципальном движении. Начал интересоваться больше этой тематикой.

Это прежде всего сохранение парков, их уничтожают, создают на их месте новые жилищные комплексы, просто вырубают под парковки и так далее. Это жильё, комфортное жильё, которое должно строиться. И также то жильё, которое уже есть, но оно обветшало, но его нельзя просто сносить и на его месте ставить там муравейники, допустим, как это сделано на Парнасе, в Девяткино. Та пятиэтажная архитектура, ну, по крайней мере, в Выборгском районе и во многих других районах города, на мой взгляд, должна сохраняться.

Кстати, пример Германии. Они тоже столкнулись с этой проблемой в девяностые годы, когда тут происходила трансформация после ГДР, и они не уничтожали эти пятиэтажки, они их очень бережно видоизменяли. То есть это не просто евроремонт в квартире, да? А это глобальный ремонт дома, улучшение коммуникаций в доме и так далее, но не снос его. И это очень важно, потому что сейчас уже принята программа так называемая КРТ (комплексного развития территорий), когда предлагается просто уничтожать эти дома, людей выселять непонятно куда, ну, понятно, в общем, куда-то на границу города. Как это, в принципе, происходило в Москве. И, кстати, это же движение очень повлияло и на поддержку муниципальных активистов, которые просто на этой волне тоже пришли как раз к власти и их поддержали.

Ну и, наверное, третий момент, который меня тоже очень интересовал — это сохранение архитектуры в городе, сохранение старых зданий, преобразование их в какие-то досуговые центры. Это очень важно, а не просто, чтобы их опять же перекупал бизнес какой-то крупный, просто сносил и ставил на их месте очередные какие-нибудь апарт-отели или те же самые многоэтажки.

Весной двадцать второго года вы пришли в муниципальный совет и на камеру назвали вторжение в Украину фашизмом. Что двигало вами в тот момент?

— Я думаю, что на меня очень сильно повлияли кадры, видеокадры из Бучи. Появились массово эти кадры тел на дорогах. Была информация о том, что это сделали российские войска. Там было массовое насилие против мирных граждан. И на меня это очень сильно повлияло. То есть, с одной стороны, просто там что-то, возможно, бомбят какие-то военные объекты, с другой стороны, ты видишь конкретные кадры насилия, которое совершает армия государства, которому ты, в принципе, принадлежишь. Вот это на меня сильно повлияло. Конечно, о насилии российской армии я, в принципе, писал и говорил и выступал против войны в Украине, начиная с 2014 года. То есть в этом плане для меня февраль двадцать второго года не был вот таким вот подразделом. То есть я уже был на самом деле в оппозиции к этой войне.

В муниципальный совет я приходил, можно сказать, как на работу. То есть для меня это была, можно сказать, обычная практика. Я говорил об этом, что главная наша цель вообще участия в том, чтобы открывать муниципалитет, да, показывать депутатов, что там происходит. Поэтому на каждое заседание, про которое я узнавал, я приходил на заседание совета, ставил камеру и показывал, что говорят депутаты. Задавал им вопросы публично, да, пытался получить от них какую-то реакцию, чтобы они выходили на диалог.

Я хотел понять позицию по поводу развития войны в Украине. То есть я сказал непосредственно, что вот фашистская армия проиграла. Сейчас вот будет скоро мир. Они написали на меня донос на мои слова, то есть их действия говорят сами за себя. Но в том видео, которое было размещено, они непосредственно, конечно, вошли со мной в такую дискуссию, спор, посчитали, там выступали члены «Единой России». Виктор Панов, это главный врач поликлиники взрослой в нашем округе, выступал там Владимир Ерешкин. Тоже, кстати, медицинский работник из МЧС. У нас там много медицинских работников сидит в муниципалитете. И ну они критиковали: «Что ты, Борис, говоришь? Наша армия самая лучшая. Мы всё делаем правильно».

Как проходило ваше задержание?

— Ну, для меня это было неожиданностью. Вот что было неожиданностью, это, конечно, задержание моё. Можно сказать, шок, шоковое такое состояние небольшое было. Рано утром я собирался на дачу, вломились в дверь, жена открыла. Сначала зашли люди с автоматами в масках. После того, как они меня спросили: «Ты буянить не будешь?» Я говорю: «Нет, я не буду буянить». Они ушли и остались вот только, видимо, эшники и следователь. Следователь Голубь, я помню её, вот, у неё была такая звучная фамилия, и пара людей из Центра по борьбе с экстремизмом.

Типа проводили обыск, смотрели книги, даже изъяли несколько книг. Я помню, изъяли у меня журнал «Антифашистский мотив», допустим, да, изъяли у меня книгу Генриха Манна «Подданный». Вот что интересно. Интересно исторически, потому что Генрих Манн тоже боролся против фашистов. И его книги тоже жгли нацисты в тридцатые годы.

Ну, всё это время, слава богу, я находился с адвокатом, то есть оперативно там мама вызвонила, нашла адвоката. Потому что без адвоката было бы, наверное, совсем тяжко. Ну, то есть я сидел в наручниках, но я понимал, что они далеко не смогут зайти, хотя это тоже было довольно тяжко. Ну, то есть целый день сидеть в наручниках, пока они проводили обыск.

2 месяца вас продержали в заключении. Что больше всего потрясло вас за это время?

— Самый, конечно, такой травматичный опыт — это был в Горелово. Там я сидел якобы на карантине. Вот тогда ещё были коронавирусные типа ограничения. И вот на 2 недели меня отправили сначала в Горелово. Там это барак на 100 человек. Один душ, соответственно, только с холодной водой. Это тоже место для мытья посуды, тоже место, как курилка. Ну, то есть представляете, какая там очередь стояла, ну, практически каждую минуту. То есть, чтобы просто сходить в туалет, тебе нужно там 15 минут было стоять. Плюс там была иерархия.

Были так называемые активисты, то есть те люди, которые сотрудничали с тюремной администрацией. И они называли себя тоже интересно — «Кремль». И они типа пытались воспитывать, воспитывать меня. Сначала, когда ты входишь в барак, тебя спрашивают, какая у тебя статья. И по этой статье они уже, ну, то есть нужно было сказать, за что ты сидишь. Они, например, не выпускали меня гулять. То есть в то время, когда один час люди выходили из барака и гуляли, я с другими людьми мыл этот барак. Ну, то есть я был в постоянной вот такой команде уборщиков.

Гулаговские практики до сих пор сохраняются в российской тюремной системе. Частично сохраняются. Я говорю частично, потому что потом меня перевели в Колпино, и там была совершенно другая ситуация. То есть там не было уже иерархии. Там я жил в камере на четырёх человек. Потом вообще в двухместной камере жил. Ну, то есть там совершенно была другая ситуация. Но в каких-то местах вот эти гулаговские методы, они сохраняются.

И насилие в том числе я видел. То есть не по отношению прямо к себе, ну вот именно прямое насилие, да, а там завели просто человека по сексуальной статье тоже в барак, и его там просто изнасиловали. Когда вот утром был обход и приходит там начальник тюрьмы, мы должны все были встать в шеренгу. И он, когда спрашивает, есть ли жалобы, «Кремль» нам всё время говорил, что никогда не жалуйтесь. Жалоб никаких нет. И тогда он сам уже спросил этого человека, что там с тобой сделали. «Ну-ка давай снимай штаны, показывай, что там с тобой сделали». Он снял штаны, у него там было всё чёрное. Ну то есть все ноги от пяток до пояса были сине-чёрные. То есть его там били и изнасиловали его тоже шваброй.

Как вам удалось покинуть Россию?

— Меня выпустили, мне изменили меру пресечения, сказали, что я просто не могу выходить в интернет, не могу связываться со свидетелями по делу. В остальном, не могу выезжать из города. Но по факту, видимо, никто это так и не контролировал. Потому что я не заметил за собой никакой слежки. У меня не было браслета. То есть максимально такой лайтовый режим. Даниил Кен. Он на тот момент уже сам эмигрировал. Он был тоже раньше муниципальным активистом вот в нашем же округе Светлановское. Про гуманитарную визу я вот от него узнал, что я могу это получить.

И дальше, когда я уже, соответственно, переехал в Бишкек, после этого я полгода жил в Кыргызстане, в Бишкеке, и ждал изготовления визы, главное, потому что паспорт у меня заграничный изъяла ФСБ, поэтому немецкое правительство, консульство в Бишкеке, выдало мне паспорт и визу. Ждал визу. Ко мне через некоторое время приехала моя жена с дочкой. Жена начала учить немецкий язык в Бишкеке. Так что мы уже понимали, что мы ждём визу, чтобы переехать в Германию. Я там никакой работы не пытался искать, просто потому что я вообще не хотел лишний раз где-либо светиться. Я не выходил в интернет, просто очень много читал. Очень много читал.

Что оказалось самым травмирующим опытом в эмиграции?

— Ну, наверное, это смерть любимого человека, самого дорогого. Жена долго болела, ну, то есть она ещё болела в Петербурге, видимо, под воздействием миграции, под воздействием вот этой какой-то новой среды, вот эта болезнь её усилилась. Мы ходили к психиатру. То есть я пытался её уговаривать лечь тоже в клинику. Там ей были даже прописаны таблетки. Ну, к сожалению, она их не принимала. Заставить её никак нельзя было это сделать.

Если ты дееспособен в Германии, тебя нельзя принудительно положить в клинику. То есть здесь такие законы. В России это немножечко по-другому. Диагноз у неё был шизофрения. В конце она, соответственно, ничего не ела. То есть у неё была анорексия ещё к тому же. Я так понимаю, что просто от истощения организма она скончалась. Вот это было, ну, действительно таким травмирующим событием. Ну что тут, что тут скажешь? Да, я как бы я пытался сделать всё, что я мог сделать. Мы ходили не к одному психиатру, мы ещё ко второму там ходили. То есть она и по-немецки, там я с переводом присутствовал с ней. И нашли потом русского тоже психиатра, ну то есть психиатра, который говорил по-русски. Не помогло.

Потеря близкого человека в иммиграции — это вдвойне тяжёлый удар. Как вы оцениваете, спустя полтора года, удаётся ли вам от него оправиться?

— Я думаю, что мне удалось. Да, возможно, я ошибаюсь, не знаю, за собой не замечаю, чтобы я там впал в какую-то излишнюю депрессию или, не знаю, запил, я не знаю, начал принимать какие-то наркотики и так далее. Ничего у меня такого нету. Просто живу дальше, занимаюсь, соответственно, ребёнком, работаю.

Как перенесла утрату ваша дочь?

— Я на самом деле опасался того, что она будет постоянно плакать, постоянно вспоминать. Такого не происходило. Возможно, это будет ещё в будущем, я не знаю. Возможно, надо будет ещё обратиться к психологу. Мы пока не обращались, но, наверное, надо. Я её спросил: «Ты будешь участвовать в похоронах?» Она говорит: «Да, буду». Ну, то есть она участвовала, она знает, где похоронена её мама. Периодически мы тоже ездим в Висмар. Ну, вот где мы раньше жили, куда нас сначала распределили, в том городе она и похоронена. Ну, понятное дело, что иногда она вспоминает, тогда мы с ней обсуждаем, что в прошлом происходило, что мы любили делать все вместе.

Как проходил для вас путь возвращения в профессию в Германии?

— Я начал с того, что я попытался сначала устроиться на курсы немецкого языка, как раз для других мигрантов. Для этого мне нужно было пройти переквалификацию в Гёте-Институте. К сожалению, я не нашёл ничего ближе, чем кататься в Мангейм. Поэтому в Мангейме я посещал эти семинары от Гёте-Института и получил эти сертификаты. И дальше где-то год, наверное, пока мы жили в Висмаре и потом, когда начали жить в Берлине, я работал как педагог немецкого языка на курсах немецкого для других мигрантов. В основном в Висмаре у меня были украинцы. Здесь в Берлине по-разному. То есть там и сирийцы, и турки, и афганцы. Здесь такая более разнообразная публика, чем в Висмаре была.

А дальше я подумал, что на самом деле неплохо было бы работать в школе, потому что изначально я, в принципе, в Петербурге работал в школе. Мне очень нравится именно с детьми работать, поэтому я вот сейчас участвую в программе Quereinstieg, она так называется. То есть это для тех людей, у кого нет немецкого диплома о педагогическом образовании, люди могут с высшим образованием участвовать в этой программе. Тогда полтора года они учатся и работают. То есть 3 дня я работаю в школе учителем немецкого языка, истории и политики. Два дня в неделю хожу, посещаю семинары, где нам рассказывают о методике, дидактике и так далее. Сейчас, на данный момент, пока я в рефендариате, ну, то есть на подготовке к уже полноценной учительской ставке, да, у меня где-то выходит около 3 000, чуть больше 3 000. Ну, это после вычета налогов.

Чем отличается работа учителя в России и Германии?

— Наверное, сейчас она отличается тем, что, мне кажется, в Германии педагоги намного свободнее, чем в России. Ну, то есть больше у них есть возможностей для высказывания, свободы высказывания. Они более свободны в выборе материала. Есть, конечно, учебник, но ты свободен, в принципе, самостоятельно создавать свою образовательную программу. Главное, чтобы ты развивал те компетенции, которые заложены у тебя в плане, то есть общем, земельном плане. Это проверяется, мои уроки тоже посещают другие педагоги. Потом у нас происходит такой диалог обратной связи. То есть они мне показывают, что я сделал то или не то. То есть мы это обсуждаем. И в конечном итоге будет у меня экзамен. Я должен показать урок немецкого в девятом классе и урок по истории в десятом классе.

Вы преподаёте в том числе политику. В чём вы видите главное отличие этих уроков в немецких школах от того, как в России преподают обществознание?

— В Германии есть некие такие базовые условия, базовое такое согласие, консенсус. Он называется Бойтельсбахский консенсус по поводу вот этого гражданского политического образования. То есть прежде всего нужно как раз избегать индоктринации, того, что вот ты заранее знаешь правильное и только оно, какая-то правильная мысль, и только она должна быть высказана и донесена до учеников. Или, например, ты хочешь подвести к тому, чтобы твои ученики поняли, как страшен, допустим, холокост, и ты показываешь им страшную картину, фотографию расстрела евреев. То есть ты пытаешься шокировать и подвести их, эмоционально перегружаешь, вот это запрещено, этого не надо делать.

Второй момент — это нужно и важно создавать дискуссии и показывать противоречия в любой теме. То, что дискутируется в политике, в науке, ты также должен на уроке показывать эти противоречия, что существуют разные точки зрения на вопрос, допустим, демократии в Европейском союзе или развитие экономики в Германии. И вот важно показать именно эти разные позиции.

Ну и третий момент — это то, что ученики должны непосредственно осознавать свои интересы в рамках этой дискуссии и анализировать конкретную актуальную политику. То есть не просто какие-то примеры, не относящиеся к их интересам, к их среде, а вот нужно именно показывать вот эту связь их жизни и актуальной политики. Ну вот так и пытаемся строить эти уроки.

Я думаю, что в России сейчас довольно сложно именно создавать уроки о демократии, допустим, говорить о правах человека, потому что тогда ты непосредственно сразу переходишь на разговор о том, а что делает конкретный политик в твоём регионе, как он нарушает права человека. То есть ты непосредственно на уроке будешь критиковать. У нас в школе, допустим, это просто обыденность. То есть мы можем критиковать, пожалуйста, что там сделал Олаф Шольц не так, что там сделал Фридрих Мерц не так и так далее. Мы можем про это дискутировать. Я сейчас не буду говорить за всех педагогов в России. Думаю, что кто-то, может быть, и создаёт такие уроки, но я предполагаю, что это связано сейчас с рисками для этого педагога.

Вернётесь в Россию, если ситуация в ней изменится к лучшему?

— Ну, допустим, если Государственная дума Российской Федерации принимает закон об амнистии всех людей, кто был несправедливо осуждён по статье 207.3. И, соответственно, тогда пропадает моя статья и преследование, тогда у меня будет возможность приехать. Мне заочно дали 6 лет, и эти 6 лет начнутся только после того, как меня, соответственно, смогут арестовать. То есть они ещё не начались, эти 6 лет. То есть у меня буквально такая, ну, сейчас, по крайней мере, такая вилка между тем, чтобы быть, условно говоря, в колонии и быть, ну, в более-менее приемлемых условиях, жить в Берлине.

Чего вы боитесь?

— Того, что, может быть, в России ещё больше как-то будут закручиваться гайки, будет ещё больше каких-то репрессий, что, возможно, эскалация ещё больше войны. Что, допустим, Путин захватит всю Украину и дальше начнёт войну против Европейского союза.

О чём вы мечтаете?

— Я мечтаю о прекрасной России будущего и о том, чтобы мы все жили в свободном мире без границ, чтобы мы могли переезжать и жить там, где мы хотим, и свободно. Я сохраняю оптимизм. Я считаю, что всё возможно изменить. Да, до сих пор. Хорошо. Вот сейчас такое движение. Возможно, через какой-то промежуток времени будет другое движение. Кто ожидал, допустим, той же перестройки там в каком-нибудь восемьдесят третьем или восемьдесят втором году? Ну, какие-то, может быть, аналитики и ожидали, но на самом деле это всё было не очень предсказуемо. Поэтому, ну, вот будем ждать вот этой какой-то другой перестройки, которая запустит какие-то другие процессы. Тогда появится какая-то новая возможность для развития России, демократии.