Алла Эбель: «Эмиграция вместо успешного бизнеса»

У Аллы Эбель в прошлом был успешный мебельный бизнес в Екатеринбурге. Путин ей не нравился с первого дня и с первого дня она поняла, что сам он никогда не уйдет. После 2014 года ей стало понятно что в условиях, когда контакты с Западом сворачиваются, ее бизнес особой перспективы не имеет. Политический режим в России тоже не внушал оптимизма. Вместе с семьей стали думать об эмиграции. Окончательное решение приняли после полномасштабного вторжения российских войск в Украину. В Праге входила в Антивоенный комитет, поддерживала украинских беженцев. Сейчас курирует Пражский книжный клуб, организовывает встречи с писателями. Поговорили с Аллой о войне, эмиграции и книгах.

Расскажите о себе.

— Я из Екатеринбурга. В Екатеринбурге я когда-то закончила юридический институт, теперь это академия, но не работала никогда по юридической специальности. Папа очень хотел, чтобы я была юристом, защитила кандидатскую диссертацию. Но это всё пришлось на слом Советского Союза, и это казалось совершенно никому не нужным, раз, а во-вторых, совсем неинтересным мне. И в этот момент у меня была такая богемная компания, все разговаривали на иностранных языках. Я выучила итальянский, английский, старалась работать переводчиком с итальянского и потом через три года уже пошла работать как бы как менеджер в мебельную компанию по работе с итальянцами.

И ещё через 2 года уже ушла и сама организовала свою компанию. Вот. И много, очень много лет. То есть компания с девяносто второго, ну, где-то 25 лет работала. И у нас была, в цветущий момент, сеть из четырёх разнонаправленных магазинов в достаточно высоком ценовом сегменте, связанных там с английским стилем, с восточной аутентичной мебелью. Это было очень интересно. Это красивые интерьеры. И я думаю, мы много сделали для того, чтобы в городе люди ценили красоту.

А где-то с четырнадцатого года, но после крымской истории пропало желание развивать бизнес и платить налоги. Всё это потихонечку начало сворачиваться. В двадцать втором году я полностью закрыла всю, ликвидировала компанию, потому что окончательный переезд состоялся в Прагу. Вот. А дети уже с четырнадцатого года ездили, ну, учились здесь.

У вас был хороший бизнес, вы были вне политики. Почему вы уехали из России?

— Это очень сложный вопрос. Невозможность сосуществовать в условиях, когда надо постоянно врать, да, говорить то, чего ты, ну, как бы не показывать то, чего ты думаешь. А если у тебя дети, то ещё и учить их в школе говорить что-то не то, что мы говорим дома. Я, в общем, выросла ещё в детстве. В детстве застала такой расцвет Советского Союза, когда вот это всё было. И для меня было настолько ужасно, что это может вернуться.

Вот. Ну и, лидер российского государства нам не нравился с первого дня. Причём с первого же дня у нас в семье было убеждение, что этот человек никогда добровольно от власти не уйдёт и что мы должны готовить какую-то запасную платформу, что мы начали делать с середины десятых годов — там документы какие-то для того, чтобы иметь возможность. Дело ЮКОСа, в общем, показало нам, чем рискует каждый бизнесмен, бизнес которого дорос до каких-то определённых интересных кому-то масштабов. У нас наш бизнес до этого не дорос.

А вот, но после четырнадцатого года уже не было никакого желания его развивать, то есть он потихонечку как бы сокращался, схлопывался. Ну и ситуация экономическая не способствовала. Всё-таки это было в luxury сегменте. Это всё сократилось после падения курса рубля и начала санкций. Вот и мы это дело, ну вот как бы сворачивали, сворачивали, то есть из четырёх обратно до одного основного салона. И, ну, а после начала войны с Украиной уже никакого не было у меня… Я всегда очень открыто свою позицию в соцсетях заявляла. И, в общем, это было всё очень известно, что я не согласна.

Директором школы в Екатеринбурге, в которой вы учились, стал участник СВО. Вы написали «Позорище». То есть вы до сих пор следите за жизнью в Екатеринбурге?

— Конечно, осталось очень много близких людей, и, конечно, от этого невозможно отключиться, даже если ты этого хочешь, да? То есть понятно, что здесь начинается какая-то другая жизнь. А, в принципе, я думаю, что это в целом хорошо для меня, потому что там она была такая уже устоявшаяся и начинавшая местами заболачиваться, да, потому что, ну, комфортно, удобно, всё построено, всё сделано, всё на каких-то рельсах катилось. Вот. А-а, но всё равно ты слушаешь эти новости и, ну, город-то, я считаю, что город Екатеринбург, он, конечно, особенный.

Вот у нас когда-то был такой замечательный журнал «Бизнес и жизнь», он был сетевой, во многих городах издавался. И они делали исследование о ценностях в разных городах. Ну, для того, чтобы, может быть, скорректировать редакционную политику. И Екатеринбург очень сильно отличался, потому что не модно было, не ценно было быть богатым, вот, или каким-то красивым, как-то хорошо одетым. Ценно очень было быть умным. Вот, то есть, я считаю, наш город он такой вот в этом плане особенный.

Вот. Ну и остались какие-то истории типа Жени Ройзмана, конечно, за которым всё равно я слежу. У нас там была такая замечательная, не знаю, как это сказать, общественная культурная институция, называлась «Поэтическое кабаре». Мы в течение 5 лет каждый месяц встречались, читая стихи на определённую тему хороших поэтов, то есть не то чтобы, ну, собственные, да. Вот. И это так уже было таким значительным явлением. И вот Евгений был одним из постоянных участников. Вот. Ну и вообще это была очень такая здоровская история.

Екатеринбург… У нас были управленческие бои по методике Тарасова. Такая прям очень бурная тусовка бизнесменов, опытных и нарождающихся… Судья по управленческим поединкам Российской Федерации, да. Так что мы вот осваивали эту методику. Это очень помогает в жизни, потому что переговоры — это всё равно основа не только в бизнесе, но и вообще в любой жизни, уметь вести переговоры — это очень важно. Вот поэтому с городом всё равно связь остаётся. Ну и школа… я в ней проучилась 10 лет. У нас был такой прям яркий класс. А вот и, конечно, представить себе, что после наших замечательных еврейских директрис и учительниц литературы сегодня там вот этот человек является директором школы, это тяжело.

Как вы считаете, как удалось так оболванить людей, что многие в России верят в нацистов в Украине?

— Я думаю, что ценность умения приспосабливаться в России гораздо значимее, чем все ценности свободы, да? То есть, если вот это вот взвесить, то у людей такой тяжёлый семейный опыт, что, собственно, никто вообще никаких времён-то, когда ты был свободен лететь на своих крыльях, не знал и не помнил. И просто люди… то есть у меня вот был с очень близкой подругой спор по этому поводу, то, что у неё дома работает телевизор, она мне тут что-то такое про хохлов, которые… Да, у них всегда, они вот такие фашисты. И я, когда начала с ней вот так вот уже в лоб спорить и на повышенных нервных тонах, в конце она мне закричала: «Что ты от меня хочешь? У меня бабушка сидела на Лубянке. Ты хочешь, чтобы я тоже села?»

То есть я как бы понимаю, что на самом деле люди, что это механизм приспособленчества, это не глупость, это механизм приспособленчества срабатывает, наработанный в семьях многими поколениями, да. Вот кто помнит этих свободных людей, которые до семнадцатого года жили в России, там, не знаю, были какие-то купцы, или крестьяне, или кто были, не знаю, еврейские ремесленники. Никто их уже не помнит, этих прапрадедов, ни имён их, ничего. И мы все, как Екатерина Шульман правильно сказала, мы все командировочные были в этой стране. Вот у нас даже и не у нас, квартира это называется, да? То есть мы вечно расквартированные люди, без… мы не должны были ничего помнить, ничего знать. Вот. И поэтому я считаю, что это вот так гладко прошло.

Я не думаю, что действительно 80% разделяют эти взгляды. Да, думаю, что по каким-то там типа 30, вот что-то такое, а у остальных очень хорошо заработали приспособленческие механизмы, потому что если это бизнес, то у тебя деньги, ты зарабатываешь. Вот потом у тебя ипотека, семья, все не могут уехать, у кого-то родители, и у всех по-разному вот эта вот история срабатывает.

А как вы считаете, что должно произойти в России, чтобы народ опомнился?

— Холодильник должен действительно победить телевизор, чтобы он не работал, этот механизм приспособления. Причём чем лучше ты приспосабливаешься, тем больше ты получаешь. Что, эти z-блогеры или кто-то вот эти вот, или Владимир Соловьёв, он что, в это верит? Чем больше, чем лучше ты приспособился, тем больше ты зарабатываешь. То есть механизм работает. Когда он станет нерабочим, как это в Советском Союзе, нефть упала до девяти долларов за баррель. И всё, и перестали все эти механизмы работать. Вот если что-то такое только экономическое случится.

Вас часто можно встретить в Праге на вечерах писем для политзаключённых. Почему для вас это важно?

— Такая прям тема. Я там смотрю на этих подростков или на Женю Беркович. Ну это то немногое, что я вообще могу ещё как-то сделать, да? То есть если все вышедшие оттуда вот, ну, выцарапанные, скажем, там даже такие знаменитости, как Илья Яшин, говорят, что это помогает, это держит на плаву. Хотя, я думаю, он получал какие-нибудь, не знаю, сотни, тысячи писем, да, то я всегда выбираю людей, которым мало пишут. Сейчас стали организаторы, ну, помечать тех, кому пишут мало. То есть я либо пишу девочкам, либо пишу тем, кому мало пишут. Ну, просто что-то о Праге, что мы вот здесь, что мы вот помним, что нам важно, что вы есть, что-то такое вот, чтобы поддержать людей, потому что страшно очень даже, ну, представить.

Вы организовали в Праге книжный клуб. Расскажите о нём. Как вы выбираете гостей, кто уже был и кого бы хотели видеть?

— На самом деле это заделье было ещё до моего приезда. И когда-то Александр Морозов сделал два или три таких, ну, выпуска. Вот. И я тогда обратилась к нему, а вот что я готова быть там, не знаю, каким-то организатором, привезти и увезти, какую-то техническую поддержку. Вот. Но, ну, он очень занятый человек, поэтому, в конце концов, я у него просила разрешения сделать это самостоятельно. Вот. И с тех пор делаю самостоятельно.

И, ну, гости, ну, во-первых, это какие-то мои знакомые, про которых я знаю, что они написали книгу. Во-вторых, это сейчас есть уже связи с издательствами. А потому что в прошлом году я участвовала в оргкомитете Пражской книжной ярмарки и уже, в общем, познакомилась со всеми издателями там, европейскими и израильскими. И с ними, когда у них что-то новое выходит, мы договариваемся о представлении. Очень часто писатели пишут сами и говорят, что мы будем в Праге, давайте устроим. Вот. А, ну это не политический клуб. Это клуб именно читательский, формат состоит в том, что мы представляем автора с его новой книгой, стараемся привезти, самое тут сложное логистически — это привезти там 20 штук откуда-то там этих книг, чтобы люди могли купить, потому что, ну, хорошо автор расскажет, ну, и как бы и что…

А что из новой волны русской литературы зашло особенно вам лично? Кого бы вы порекомендовали?

— Ну, вы знаете, я, конечно, прочитала вот Ерофеевский «Великий гопник». Это нелёгкое чтение такое, но я, конечно, считаю, что его нужно всем прочитать. Потому что это вот важное про нас, про всех. Понятно, что эта книга как бы про Путина, но это очень такая хорошая литература, требующая, правда, сосредоточенности и терпения.

Вот. И потом для меня вот очень важно, если так вспоминать сейчас, была важная книга Николая Эппле. «Неудобное прошлое» она называется. Вот, она о том, как разные комьюнити, разные страны переживали постыдные моменты своего прошлого, да, и о том, как важно, чтобы был консенсус современного населения о том, что произошло, ну, в каких-то там, не знаю, 50 лет назад или 80 лет назад, и о том, в чём твоя страна виновата, да. И у него там есть такая замечательная фраза, я не помню цитату точно, но что если этого консенсуса нет, то на территории определённого государства одновременно проживают как бы два разных народа абсолютно, у которых совершенно разное и прошлое, и настоящее, да?

То есть вот есть успешные примеры, ну, Германия более или менее, да? И, допустим, не очень успешный пример Испании, где замолчали. Это просто там консенсус о том, что мы молчим о Франко, о франкистских временах, и что это влияет даже на экономический рост, да, что пока вот этого консенсуса нет, страна не может дать честного бизнес-успеха, скажем даже так. Вот поэтому вот это было очень интересно прочитать.

Почему российские власти так взъелись на писателей? Окунин, Быков — уголовники. Многих приличных писателей объявили иноагентами. Они реально боятся силы слова?

— Я бы сказала, что они за поэтов сначала взялись, потому что, ну, мне эта тема близка, так как я была куратором «Поэтического кабаре» в Екатеринбурге, то есть мы были всё время связаны, это читали, искали новых каких-то поэтов, там, не знаю, ту же самую Веру Полозкову, да? Спорили об этом. Является ли это поэзией или мы там только с Пушкиным и Тютчевым должны продолжать?

Вот, что, потому что именно поэзия очень ярко первая отразила вот этот весь ужас, вот, который нормальные люди испытывают, пребывая в стране-агрессоре, да, возможно, потому что поэзия — форма более короткая и более эмоциональная. И, соответственно, я вот вижу, что, ну, те, кто убежали — убежали, а там та же Беркович, ведь это же совершенно явно, что «Финист Ясный Сокол» является подложкой их уголовного дела. Уголовной подложкой уголовного дела являются стихи Жени Беркович, которые расходились по интернету просто.

Да, стихи Жени Беркович, которые расходились по интернету и были просто, ну, манифест, наверное, плохое слово, но это было для нас… кто-то, кто умеет выразить словами то, что мы мучительно переживаем. Всё-таки, ну, психотерапевтический эффект никто не отменял, когда ты в слова обращаешь, как-то, слова же они дают тебе выдохнуть. Вот. Ну, не знаю, один из моих любимых — Амарголис, это поэт. Он в сумасшедшем доме. Сейчас его посадили в сумасшедший дом принудительно. То есть поэты пошли первыми, писатели пошли следом, потому что их всё-таки смотрели на их предыдущее творчество. Ещё нового чего-то там в двадцать втором году они не успели написать. Это сейчас уже к двадцать пятому много книг об этой войне.

Ну так ведь и Сталин был великим специалистом по литературе и языку. То есть то, что оказывает влияние на умы. Хорошо, ты пропаганду всю подмял. То есть всё вот это ежедневное, что несётся из радиоприёмников, телевизоров, оно как бы… ты уже всё, там уже ничего не скажет. Но книги-то у людей на полках стоят, да, в интернете они где-то есть, читать их можно. И поэтому, ну вот построили, потом до театра дошло. Сейчас вот театр разносят со страшной силой.

В последнее время есть ощущение, что снова наступают варвары и цивилизация проигрывает. Вы согласны?

— Я понимаю, почему в России это происходит. Да. Потому что, да, в России в течение 20 лет политика образования, когда в учителя идут самые, ну, я не знаю, ну, те, кто нигде себя больше не найдёт, да, что-то это… отсутствие престижа, и чем меньше образован человек, тем легче им управлять. Тут мне как бы вот с этой политикой всё очень сильно понятно, но оказалось, что и не только здесь, что и во всём мире какой-то поворот к безумию.

Вот. Страшный происходит. Я, конечно, не могу анализировать, почему это происходит в Америке или во Франции, например, да, потому что я там, ну, не живу, я не являюсь экспертом. Даже приблизительное мнение никакое не могу высказать, почему побеждает Трамп.

Но, ну это какое-то такое… в какой-то такой, как это сказать? Ну, что политическая же жизнь, она же идёт по принципу маятника, да? Вот если после этих студенческих революций, протестов шестьдесят восьмого года так сильно вектор сместился влево, да, и вот это вот, что нужно помогать слабым, нужно учитывать интересы меньшинств, и в каком-то момент оказывается, что интересы меньшинств учтены больше, чем интересы большинства, да, что тоже очень странно. Мало того, точно так же люди начинают этим как бы пользоваться. Все, кому некомфортно, там пытаются стать трансгендерами, ещё что-то, потому что люди как бы понимают, что им это облегчит существование.

И тогда этот маятник начинает катиться вот так вот вправо, сметая вообще всё без разбору вот на своём пути до каких-то правых, праворадикальных движений, праворадикальных партий, которые тоже очень страшные. Вот, не знаю, я надеюсь, что всё-таки западный мир за счёт разнообразия, большого количества стран в Евросоюзе, да, какой-то вот найдёт механизмы равновесия и чтобы это, ну, не дошло до такой совсем крайней позиции, да. Ну, вот, ну, понятно же, что вот недовольство какое-то приводит к Гитлеру, да, как вот в Германии. Ну, то есть вот, чтобы туда уже прямо не закатилось куда-то.

Вот. А почему этот?.. Ну, я была бы, наверное, очень богатым человеком, если бы я знала. Да ну, это очень страшное такое вообще. Потому что что не включаешь, всё страшное. Русские новости включаешь — страшные. Израильские новости включаешь — страшные. Сегодня в первый раз в Праге подвергся вандализму магазин еврейский. Написали «Холокост 2025». Представляете? То есть не то, чтобы там про Палестину, «Холокост 2025».

После начала войны вы были среди тех, кто организовывал помощь украинцам. Расскажите об этом.

— Я начала интересоваться здесь какой-то политической жизнью, какими-то там митингами. Участвовала в деятельности Пражского антивоенного комитета, собирала там деньги на какие-то практические вещи типа печек для Украины. У нас были такие хорошие… ну, то есть я не занималась конференциями и разговорами, а я как раз помощью, причём помощью адресной, потому что, ну, я не знаю, как работают какие фонды. То есть я предпочитаю… если у нас были друзья в шелтере на польско-украинской границе знакомые, то мы вот им конкретно там, им нужны были чемоданы, вот мы их все взяли, им накупили, отправили там большой грузовик с этими чемоданами, с вещами. Если там делали акцию «Тепло для Украины» и можно было купить в Польше опять же печки и генераторы и тоже отправить логистикой куда-то конкретно. Вот я звала людей это делать, и мы тогда много, в общем, много всего купили. Вот, то есть, ну, вот такими вещами.

То есть для меня вот я вышла в какое-то поле общественной деятельности. Вот. И, ну, это не было процессом, который меня очаровал, в общем, в конце концов, да, что это, конечно, да, вот, к сожалению, российские какие-то… ну, я не буду за Катей Марголис называть какими-то имперскими замашками, но отсутствие ценности компромисса, во-первых, да, что есть вот какая-то общая цель, и нам нужно всем немножко поступиться со своими личными интересами, чтобы всё-таки что-то сделать вместе. Если весь мир выходит на общую акцию протеста, да, как были первые там год таких вот несколько крупных акций, то нам тоже надо выйти. Ну наши лидеры тут местные говорят: «Да что же это я буду там с кем-то там ещё ходить, мне это ничего не надо». Ну подождите, ну мы пытаемся миру показать, что у нас есть какая-то российская оппозиционная… ну, что-то есть в этом мире, да? Поэтому, да, может быть, вам там конкретно человек, который этим, не знаю, в Италии или в Бельгии занимается, не нравится, но есть же общий интерес. Вот. И это вот каждый раз наталкивалось на такое вот.

Поэтому, но всё равно, надо сказать, что много всего хорошего получилось сделать. Вклад какой-то свой собственный мне помог справиться с этой, скажем так, ситуацией моральной, потому что ты же начинаешь помогать просто от невозможности, ну, как бы пережить это внутри. Вот. И бежишь.

Ну, во всяком случае, с моей семьёй мы очень долго, лично… у нас был такой предприниматель в Екатеринбурге, такой концерн «Калина», не помните вы, огромное предприятие, которое всё-таки ему пришлось продать, какое-то поступило предложение, от которого он не смог отказаться и уехать когда-то. Он когда-то написал большую статью как раз в этом журнале «Бизнес и жизнь» о том, что вот, ну, благотворительность — это не деньги, то есть ты должен быть сам волонтёром. Вот тогда это типа благотворительность. Ну я не… любая помощь хорошо. Но мы лично вот 2 года по воскресеньям, и дети мои, когда были здесь не на учёбе, мы ходили в отель на Сокольской с детками занимались. То есть, ну вот я, что я могу сделать? Ну чешский я не настолько знаю, чтобы помогать беженцам с переводом, да? То есть не настолько в себе уверена.

А здесь мы ходили вот там, ну, ребятки разного дошкольного-школьного возраста, и мы по воскресеньям с ними ходили гулять, играть в футбол, в соседний парк. И это было вот, ну, как бы регулярно, они росли на наших глазах. И думаю, что это был моим самым важным вкладом. Вот я, потому что они пишут мне до сих пор, дети, они уже разъехались, кто в Канаде, кто в Шотландии. Вот. Ну что, потому что они тоже оказались, семьи, в такой ужасающей ситуации в одной этой комнате, в гостинице. И когда у ребёнка есть вот, ну, воскресенье, он знает, что мы пойдём. Есть какие-то другие взрослые с другим миром, более широким. Это было вот как-то очень важно. Ну, для меня очень важно. То есть я вот… потому что сначала было волонтёров безумно много, а потом уже никого не осталось.

Как вы считаете, война может перекинуться на Чехию, на Европу?

— Чехия не первая в ряду. Да. Я национального российского лидера могу подозревать в чём угодно. То есть я думаю, что если бы авантюра с Украиной успехом для него закончилась, то это более чем реальная была бы перспектива, потому что, ну, диктатура порождает войну. Это как бы объективная закономерность вот развития, потому что, ну, если у тебя нет никакого политического движения внутри, да, то тебе это, как американцы вокруг флага, периодически надо затевать вот эту вот патриотическую накачку.

Вот. Но я считаю, что и до сих пор реально, конечно, ну, это же очень заметно, потому что прибалтийские страны первые отцепились и тут же вступили в НАТО. И как бы уже с девяносто девятого года у наших силовых структур главная задача, чтобы остальные страны вокруг не вступили в НАТО. И мы смотрим: Молдавия, Грузия, Украина, то есть Беларусь. Что они только не делают, они просто буквально… вот эта стратегия — отрезать кусок, сделать положение в стране юридически, не дать ей юридической возможности вступить ни в какой альянс, потому что страна, в которой нет определённых чётких границ, либо в которой происходит военный конфликт, не может вступить ни в какой альянс, ни в ЕС, ни в мирный, ни в военный, потому что устав что НАТО, что ЕС, это запрещает. У страны должны быть чётко определённые границы.

Первое, что Россия… всё вот, вот прибалты заскочили в этот поезд, остальные не успели. И, конечно, существование, ну, НАТО как большого союза, я думаю, это, ну, реально реальный стопор, да, потому что там понимают только силу. Но и угроза, да, думаю, что да, может, вот думаю, что в случае удачи, вот этого ощущения того, что у него получилось в одном месте, он пойдёт и в другое.

Чего боитесь больше всего?

— Образ, на который у меня нет ответа. Лично, лично я мало чего боюсь. Не знаю. Ну, потери близких, наверное. Вот недавно папа, ну, папу я перевезла сюда, мама давно умерла, а папу я перевезла сюда, когда он вышел на пенсию, и он уже здесь заболел онкологией и умер 2 года назад. Ну вот это вот, когда уходят близкие, очень страшно. Этого боюсь.

О чём мечтаете?

— Конечно, у меня двое детей. Сын в Израиле, дочь в Милане учится, пока ещё не закончила, последний год. Конечно, я мечтаю о том, чтобы у них как-то хорошо и удачно сложилась жизнь. Они нашли пару, там построили какую-то свою интересную, счастливую жизнь. В связи с чем, я очень сильно для себя мечтаю, чтобы в Израиле нормализовалась ситуация. Вот. И чтобы это всё перестало быть таким жёстким, военным. Хотя я не знаю, как это сделать, потому что линий разлома там очень много. И это не только линия разлома с окружением арабским по соседству.

Вот. А для себя, ну, вы знаете, я, наверное, мечтаю ещё всё-таки… я когда был ковид, я закончила два курса по управлению культурными институциями. Университет Боккони, там Heritage Management и московская арт-школа, как управлять галереей. Я всё-таки хочу какую-нибудь галерею, наверное. Вот это если про мою личную мечту, чтобы я могла. Я всё время считаю, видите, бизнес-опыт, он же, он вообще, блин, дофига тебе мешает. Потому что когда ты провёл несколько сотен интервью на приём на работу, то ты уже, когда даже людей не принимаешь на работу, просто с ними разговариваешь, ты настолько чётко вот эти сигналы тебе капают, что тебе, ну, невозможно очароваться, да? То есть ты как бы уже сразу понимаешь, что можно ждать, а хочется очаровываться ещё, вот в какой-то персональной, не знаю, личной, дружеской жизни.

А, во-вторых, ну вот с этой мечтой я как бы сажусь, всё время беру… Я очень люблю на таких больших форматах А4, разлинованных листах что-то себе, такую карту чего-то там, чего я представляю. И вот я на ней начинаю считать вот по галерее здесь в Праге. И расчёты меня не приводят ни к какому положительному… как бы проект — это не самоокупаемая история, только в случае там каких-то грантов или ещё чего-то вот такого, да. Но вот я бы, конечно, хотела что-то делать с искусством, хотя искусствоведческого как такового у меня нет образования. Вот. Но мне очень нравится организовывать какие-то вещи вокруг предметов искусства.