Алина Безрукова: «Боюсь смириться с той реальностью, что нас окружает»

Алина Безрукова — координатор службы поддержки «Ковчега». Она из Пензы, но уехала в Тбилиси. Оставаться на родине ей, как представительнице ЛГБТ-сообщества и противнице войны, стало опасно. Сейчас она помогает людям с антивоенными взглядами, покинувшим Россию. Алина мечтает оказаться в безопасном месте, где она могла бы создать семью.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Алина, я из города Пенза — это Россия. Я работаю в «Ковчеге», занимаюсь службой поддержки, координирую её работу.

С началом войны вы поняли, что в России у вас нет будущего. Почему?

— Я поняла, во-первых, что наступил какой-то трэш, и нужно вообще что-то решать и думать. И из-за того, что я лесбиянка, я понимала то, что если до этого была какая-то надежда на светлое будущее России, то с начала войны я поняла, что сейчас это затянется ещё на много-много лет, и непонятно, что будет дальше. И поэтому потом начали принимать новые какие-то законы, в том числе про ЛГБТ-пропаганду и так далее. И я понимала, что теперь точно уже назад пути нет, и нужно скорее думать об эмиграции. Потому что была мысль, когда я уже уехала сюда, была мысль, что если бы я не была лесбиянкой, не была бы ЛГБТ-представителем, то, возможно, я бы ещё осталась и бороться, вот это вот всё ещё какая-то вероятность была. А из-за того, что такой комплект получается, антивоенная лесбиянка, то как будто бы без вариантов.

Вы пытались как-то протестовать, находясь в России? Зелёные ленточки, антивоенные надписи. Или не было никакой возможности?

— Это было опасно и страшно. И я, на самом деле, уже после начала войны сходила только на одну такую мини-акцию, можно её назвать. Я была в Пензе в тот момент. Это прямо перед уездом в Грузию было. Когда Алексей Навальный умер, я пошла класть цветы. На какое-то место, которое мы там через «Ковчег», в том числе, нашли место, куда можно прийти и положить цветы. И в итоге мы возложили цветы, и вечером уже стоял наряд полиции, и там просто караулили. Вот так вот вблизи. То есть это было уже страшно и небезопасно, тем более Пенза — это не Москва, это маленький страшный город. И как будто бы я прямо тряслась, вот так подошла и это делала.

Сталкивались ли вы лично с какой-то дискриминацией из-за своей ориентации?

— Нет, я достаточно закрытую жизнь, к сожалению, жила в России. И у меня такой путь, что я достаточно поздно поняла, что приняла свою ориентацию. И из-за этого, в том числе, во взрослом возрасте, мне кажется, намного сложнее, чем в подростковом, рассказывать родителям и друзьям и так далее. Вот, и поэтому дискриминации как таковой не было. Какие-то были единичные случаи, там, когда мы просто там с девушкой гуляли, сидели там на лавочке, причём ничего такого не происходило. И там какие-то, ну, как их назвать? Ну, короче, приезжие, тоже иммигранты в Россию, они там что-то могли сказать, что там типа лесбиянки. Ну, с какой-то агрессией я не сталкивалась.

Как вы считаете, почему власти так ополчились именно против ЛГБТ-сообщества?

— Я тоже задаю себе этот вопрос, на самом деле, и непонятно. И как будто бы это просто выбрали какую-то группу людей, которые типа представляют какую-то опасность. И просто на них сфокусировались, потому что действительно очень много. Там начались облавы по клубам и там разным местам, где наше сообщество представлено, вот. И как будто бы они понимают то, что нас очень много, и мы как будто бы имеем всё равно какую-то силу и какое-то слово, что мы можем что-то сказать. И из-за этого решили прямо очень сильно пресекать.

Коснулись ли вас лично облавы в клубах?

— Меня не коснулось, слава богу, потому что они начались уже, ну, прямо такая активная фаза была вот в прошлом году, по весне, когда я уже была здесь. Друзья, кто остались в России, причём у меня очень много друзей. Осталось в России, именно ЛГБТ-представителей, и они очень сильно закрыли свою жизнь после начала войны, после принятия законов. И сейчас, ну, насколько я знаю, никто особо и не ходит по клубам, по барам, каким-то таким тематическим. Хорошо, что все в безопасности, ну, в относительной безопасности, и никого не дискриминируют, никакого насилия не происходит с моими близкими. Но то, что они и так жили закрытую жизнь, а теперь ещё более закрытую жизнь должны вести, это очень грустно.

Было ли вам страшно в Москве?

— Мне было страшно, когда я была в отношениях, например, и мне просто было страшно как-то в открытую проявлять, я не знаю, там, за руку взять, например, приобнять свою девушку или что-то такое. Если мы говорим про феномен именно войны, что началась война, то я просто ходила там по центру Москвы, например, и везде стояли эти автозаки. И мне просто, не знаю, морально было сложно рядом с ними проходить, потому что, ну, ты идёшь и думаешь, точно ли я не сделала что-то не так, что я могу нормально пройти спокойно, и меня там, не знаю, ничего у меня там надежды, я не знаю, не найдут привлекающего внимания там, или что-то такое.

А в Грузии страшно?

— Первое время, ну, мне кажется, все иммигранты там шугаются полиции и всё такое. А потом ко мне даже вот московские друзья как раз летом приезжали. И мы просто идём где-то в старом городе, и они такие: «Так, Алина, там типа менты стоят», — что-то такое. И я говорю: «Расслабьтесь, всё хорошо». «Типа здесь они помогают, нам всё хорошо». В общем, да, стало спокойнее здесь. Но опять же, если не лезть на какие-то митинги и всё прочее, потому что тоже я читала очень много грустных историй с русскими, в том числе. Подкидывали там наркотики, например, иммигрантам, которые приходили просто на митинг в поддержку Грузии. И всё такое. Ну, по-моему, избиений прямо каких-то не было, но я, когда смотрю даже на грузин, что там с ними происходило, вот в ноябре особенно, которые были вот эти вот самые жёсткие, наверное, протесты после прошлого года. Про иноагентов. Ну, это какое-то бесчеловечное отношение, конечно. И, к сожалению, в России как будто бы было то же самое, и я не была там внутри, о чём я даже, мне кажется, немножко жалею, то, что я не участвовала так активно в митингах в своё время, но, может быть, оно и к лучшему.

Почему вы не ходили на митинги до войны?

— Я вот сегодня утром тоже думала, и я вспомнила классную фразу, которую мне кто-то из знакомых друзей сказал, что мы как будто бы постепенно расширяли нормы дозволенного. То, что мы остаёмся в России, или там ходим на митинги, не ходим. И то есть я не участвовала в активной политической жизни России до, наверное, приезда Навального в Россию. И в целом до начала войны не так активно включалась. Ну, это не значит, что я была там на какой-то другой стороне, или что-то такое, просто это было очень страшно. У меня знакомые ходили, и я, ну, я прямо сидела с телефоном и ждала сообщения, что «тебе всё хорошо». Ну, то есть это просто, это страх, который, не знаю, мне кажется, в ДНК в твою зашит, и ты не можешь этого делать. До какого-то момента. И вот когда вот эти вот нормы и границы расширяются, то ты уже просто не можешь это терпеть и начинаешь говорить об этом.

Обсуждалась ли война среди ваших близких и друзей?

— Были обсуждения на кухне с друзьями, когда просто что-то происходит, и непонятно, что происходит, и что будет дальше. Были знакомые, которые, например, украинцы, и жили уже очень давно в Москве. И они буквально на следующий день после начала войны уехали, сказали, что они в Россию вообще больше не вернутся. Некоторые, к сожалению, спустя три года войны начинают говорить, как будто бы, ну, всё нормально, мы привыкли, и, ну, как будто бы ничего не происходит. И я иногда не понимаю, что это, ну, каким-то образом так работает пропаганда, или просто люди реально уже живут в этой реальности, и просто адаптируются под неё, и не хотят менять, ну, привычный план жизни.

А есть ли среди них те, кто поддержал войну?

— Да, есть, к сожалению, есть. Но это больше родные, семья. Но из друзей всё-таки больше, наверное, все, с кем я до сих пор общаюсь, все не поддерживают. Но просто кто остаётся в России, выбирают не обсуждать это, не говорить, и всё такое. И когда даже, не знаю, была у меня такая история, что я подруге в «Инстаграме» написала, ну, что-то там, не знаю, про Путина или про войну. И она сказала: «Ты что, типа, не пиши, я же в России нахожусь». Я говорю: «Ну, «Инстаграм» запрещён в России». Ну, как-то так на шутку это всё перевелось. Ну, короче, им страшно, они молчат. И это добавляет ещё больше грусти, потому что они не могут уехать. Кто-то, у кого-то там, не знаю, семья, дети уже и в целом родители. Я, ну, стараюсь максимально поддержать их. И как-то пободрить то, что они там находятся, но, к сожалению, это не всегда получается, и они как будто бы всё равно ждут, что я скоро приеду, скоро вернусь, или что-то изменится, что-то произойдёт.

Чем вы занимаетесь в «Ковчеге»? Кому помогаете?

— Мы в «Ковчеге» помогаем иммигрантам и помогаем тем антивоенным россиянам, которые остаются внутри России, которые не согласны с режимом. И мы оказываем психологическую, юридическую помощь. Обучение разное делаем, языкам обучаем. И это всё абсолютно бесплатно. Также мы помогаем с экстренным жильём. Если какое-то преследование или срочно человеку нужно уехать из России, или из Армении, в Грузию, или ещё в какую-то страну, то мы в нескольких странах предоставляем экстренное жильё. На какое-то первое время, чтобы человек устроился, сделал документы и смог сам жить уже.

Расскажите, с какими историями вам приходится сталкиваться?

— Очень много обращаются тех, кто, например, находится за границей, у них кончается срок действия паспортов. И они не могут, естественно, поехать в Россию, чтобы что-то сделать с документами, и они ищут вообще пути, как это сделать в другой стране. Это не так просто оказалось, как, не знаю, в Грузии, например, сходить, сделать загранпаспорт. Я сама вот недавно получала. Обращаются те, кто находится внутри России, которые не могут уехать, у которых тоже нет документов, либо люди, которые бывшие военные, например, или которые были на войне. И они хотят уехать, потому что они поменяли свои взгляды, какие-то или каким-то случайным способом попали на войну. Пытаются переехать, вывезти семью, и это очень проблематично. Но «Ковчег» не помогает напрямую вывозить. Но у нас очень много коллег, которые как раз-таки это делают. Мы перенаправляем, либо помогаем в моменте, какие-то моменты с документами, допустим, решить. И много обращается тех, кто хочет запросить убежище в разных странах. И здесь мы как раз-таки консультируем людей, какая процедура вообще, как лучше написать кейс. Даже проверяем кейсы, которые люди пишут, чтобы их там большая вероятность была, что их одобрят.

Скольким людям удаётся помочь?

— У нас в месяц в службу поддержки, ну, сейчас, если по этому году, по 2025-му судить, обращается там 400–500 человек. Большая часть из них где-то, ну, процентов там 60–70. Это тем, которым мы помогаем как раз-таки в юридической какой-то консультации, либо мы предоставляем как раз-таки бесплатную юридическую помощь, либо это вопросы какие-то, связанные с изучением иностранных языков, ну, убежищ, в том числе. Остальных мы отправляем просто к коллегам, которые занимаются точечно какими-то ситуациями.

Что вам тяжелее всего даётся в эмиграции?

— Самое трудное в эмиграции то, что ты приезжаешь, и тебе нужно выстраивать свою жизнь абсолютно с нуля. Я не думала, что так будет, хотя я уже слышала опыты других людей, которые уже по два года жили в эмиграции. И я не понимала: «Ребят, в смысле, есть те же магазины, я не знаю, больницы, и всё вот это вот бытовое, такое простое, что ты делаешь?» «То же самое, просто на другом языке, грубо говоря, разговаривают». Но по факту это очень сложно, потому что есть очень много нюансов, которых, я не знаю, нет в России, там, с той же медициной, допустим, если взять. И ты приезжаешь в новый город, я в Грузии вообще никогда не была до эмиграции. И ты вообще не понимаешь, я не знаю, там, какие продуктовые, где там что покупать. То есть ты не заходишь в большой супермаркет, ты не покупаешь сразу всё, как там, типа, в России. Ты мог это сделать. Здесь нужно как-то локально вот так вот. И, наверное, самое сложное — это находить новый круг общения. Потому что мы сюда приехали с бывшей девушкой, и когда вы вместе, всё равно попроще. И она была уже здесь, в Грузии, до этого. Она как-то чуть-чуть понимала, где у меня деньги, как оформить карту и всякие такие примитивные штуки. И у неё были здесь знакомые. И я понимала, что у неё есть знакомые, даже друзья какие-то. Что делать мне, мне было непонятно. И, наверное, я прямо так жёстко социализироваться начала только через полгода, наверное, как я была здесь. Не знаю, это какие-то просто тусовки, какие-то там общие друзья приводят тебя куда-то, и ты начинаешь просто общаться, узнавать людей. И мне очень нравятся здесь люди, которые собрались, потому что это очень открытые люди. И вы в любом случае сошлись на какой-то общей трагедии, грубо говоря, чтобы все здесь оказались. Очень просто оказалось заводить новые знакомства, и я рада, что у меня за этот год появились люди, которые, я считаю, уже близкими. Людьми, по которым там я буду скучать, которые, я надеюсь, там поедут, но не со мной прямо, но мы где-то встретимся ещё потом, в какой-то стране. Почему так легко сойтись с людьми в эмиграции? Это магия, потому что вы я не говорю, что вы со всеми точно сконнектитесь, но как будто бы при первичном каком-то контакте сразу чувствуется, типа, вайб есть или нет. И ты понимаешь, сможете ли вы продолжить общение на какой-то, не знаю, на долгосрочную плюс-минус перспективу, либо точно нет. Потому что здесь, я не знаю, это в том числе, мне кажется, грузины такие открытые, широкая душа, и вот это вот всё. И как будто бы здесь люди вклинились вот в этот менталитет, как будто бы, и они становятся похожими на них. То есть, если у меня в России был очень узкий такой круг людей, моих близких, с кем я общалась. И в целом я не могу себя назвать интровертом, конечно, но я была достаточно закрытая. То здесь у меня каким-то чудом реально раскрывается то, что я хочу куда-то ходить, с кем-то знакомиться. И вот это вот постоянное движение, короче, требует душа.

Вы сами хотите уехать из Грузии?

— В Грузию я приехала, и начали приниматься те же законы, которые в России принимаются. И я понимаю, что на долгосрочную перспективу здесь у меня тоже нету какой-то свободы и какой-то свободной жизни. Но я изначально ехала в Грузию, как и, наверное, многие из нас, как перевалочный такой пункт, чтобы дальше уехать, ну, куда-то дальше, в общем. Но в Грузии ещё есть вопрос легализации, потому что, ну, примерно никак здесь можно легализоваться, вот. А это как будто бы очень важный момент. Последний год для меня, потому что мне хочется получить второй паспорт, легализоваться в стране, где будет безопасно. Ну, короче, я буду себя чувствовать намного лучше, чем в России, и сейчас уже в Грузии тоже как будто становится не очень безопасно.

Собираетесь ли вернуться в Россию?

— В ближайшие годы точно нет. Даже если, не знаю, ладно, когда закончится война, в любом случае это очень быстро ничего не поменяется в стране. И я понимаю, что мне хочется там семью, детей и прочую свободную жизнь. И даже когда закончится война, это в любом случае уйдут десятки лет, чтобы всё восстановить. И чтобы там что-то изменилось, если вообще это когда-то изменится, к сожалению. Хотя я знаю кейсы друзей, даже, которые встречаются, заводят детей. Сейчас в России, и я очень разделяюсь внутри в этот момент, потому что я очень счастлива и рада за неё. С другой стороны, мне очень страшно, что будет дальше. И в целом, как будто бы сейчас воспитывать детей в России тоже очень сомнительная такая история, исходя из того, чему их учат в школе, какие дополнительные уроки вводятся и всё прочее.

Путин надолго?

— Очень сложно понять, потому что почти всю мою жизнь он у власти. И как будто бы очень трудно верится, что он может быть не у власти. Но также хочется верить, что человек не может быть вечен. И что с ним точно, скорее всего, что-то случится. И я не знаю, просто какое-то осознание к нему придёт. То есть, если отвечать на вопрос, надолго ли он, надеюсь, что нет, но посмотрим. Короче, надеемся на лучшее.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь не видеть близких своих, которые остались в России, семью. Потому что не у всех есть возможность переезжать и видеться где-то там на нейтральных территориях. И я боюсь, что мы привыкнем тому, что происходит настолько, что мы уже не будем осознавать, что, грубо говоря, война — это плохо. И что мы просто смиримся с той реальностью, которая нас окружает. Что здесь что-то опять началось, здесь, здесь, и со всех сторон, и ты просто со всех сторон тебе это давит, и ты думаешь: «Я говорю, Господи, когда это всё закончится, это не может настолько быть всё плохо». Вот это страшно.

Что даёт надежду?

— Вера в себя, я думаю, даёт надежду. И уверенность в том, что мы справимся, и что в первую очередь я справлюсь. И будут рядом люди, с которыми мы вместе сможем как-то соединиться и прийти. Вот к тому, на что мы надеемся. Должно быть что-то хорошее, где нам будет классно, комфортно и безопасно, в первую очередь.