Анифе Девлетова: «Почему Путин всё ещё у власти: выживает не сильнейший, а приспособленный»

Анифе Девлетова, ЛГБТК+ и политическая активистка, ведет частную практику и волонтёрит как психолог в проектах Выход, Маяк, Псибатискаф, Kvira. Работает с уязвимыми группами — ЛГБТК+ людьми и антивоенными россиянами. В Москве у Анифе был бизнес — сеть магазинов мармелада. Ее сотрудники ходили на протестные митинги, а каждое 24 февраля одевались в черное.

Мы поговорили о том, действительно ли люди верят Путину, что будет с поддерживающими войну россиянами после его смерти. Анифе верит в Прекрасную Россию будущего и говорит, что это лишь вопрос времени.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Анифе Девлетова. Я психолог, квир, политактивистка. Это сложный вопрос, кто я вообще по профессии, потому что у меня, кажется, очень много всякой разной деятельности. Когда я говорю, что я квир-политактивистка, это, наверное, в первую очередь про психологическую какую-то поддержку именно как волонтёрка, потому что я работаю сейчас не только как психолог частно, за деньги, но ещё работаю просто от души. Я не знаю, для людей, которые антивоенные, для тех, кто уехал в эмиграцию, для тех, кому сложно и нет сейчас возможности вообще оплачивать себе сессии. А также для ЛГБТК+ сообщества. Это люди, которые сейчас находятся в России и находятся в довольно плохом состоянии. Вот поэтому я раньше так не говорила, а сейчас, кажется, я говорю, что я активистка, раз у меня есть такая деятельность. Я из России, я родилась в Москве и, наверное, последние лет семь до миграции я жила в Подмосковье. Это город Королёв. Вот как-то так.

Какое соотношение у вас частной практики и волонтёрской?

— У меня есть табличка, где я записываю свои сессии с клиентами. Ну, мне просто нравится, в принципе, структурно как-то жить. Я сегодня посчитала, что у меня за этот год было 98 бесплатных консультаций, 84 льготные. То есть льготные консультации — это те, которые со скидкой 50%. Я просто говорю человеку сразу цены на 50% меньше, потому что для человека и так это много уже, и это такой способ поддержать. Вот так. Что, кажется, это, наверное, что-то типа 40% моей работы — бесплатной.

Насколько люди ценят бесплатные консультации? Насколько считается полезной такая работа?

— На самом деле, есть какое-то большое заблуждение у психологов. Я часто встречаю это в профессиональном сообществе, что если человек не заплатил ничего за консультацию, то как будто бы она ему не такая ценная, не такая важная, человек не так много берёт с этой консультации. Я раньше тоже, мне кажется, так считала, и так даже было в начале моей карьеры, когда я бесплатно консультировала людей, но именно для того, чтобы наработать практику. Например, во времена ковида я так часто делала, я давала, не знаю, там четыре сессии бесплатно, просто чтобы мне для диплома готовиться. А сейчас ко мне приходят люди именно из НКО, из организаций. В России есть несколько очень крутых компаний, не знаю, проектов, медиа, да, которые помогают людям. Я вот, например, сейчас волонтёр в «Выходе», я волонтёр в «Маяке» — это дальневосточная организация для ЛГБТК+ людей, и в «Псиbскав» — это именно для антивоенных людей. И вот из этих трёх организаций, мне кажется, люди приходят какие-то нереально крутые и очень заряженные.

Когда я провожу с ними консультации, я никогда не понимаю, что они бесплатные. То есть нет такого, что человеку всё равно на эту работу. Человек реально вкладывается, и люди очень благодарны. Они пишут какие-то отзывы, кто-то иногда донатит. Я иногда такая: «Нет, не надо, не нужно мне никаких донатов, типа, вам и так сложно, всё о’кей, всё супер, у меня есть возможность, у меня есть ресурс сейчас проводить для вас эти консультации». Так что я бы сказала, что бесплатные сессии работают, и люди реально как-то, вообще-то, улучшают своё состояние.

В «Выходе», например, всегда каждому клиенту, клиентке, персоне мы выдаём четыре консультации. То есть раз в неделю человек должен прийти на сессию в одно и то же время. Ну, понятно, что можно поменять, но в целом система такая, что вот на месяц у тебя есть психолог, и она правда работает. Я прямо замечаю, как люди приходят в таком остром кризисном состоянии. И на четвёртой сессии это уже более спокойный, какой-то расслабленный человек, который может вообще так говорить о своих чувствах и в целом сформировать, что мы смогли сделать за эти четыре встречи. Это прямо очень круто. Это важнее, не знаю, любых денег, на самом деле.

Расскажите немного о проектах, в которых вы работаете.

— Я не очень хорошо знаю, на самом деле, историю самих этих проектов. Я знаю, что «Выход» — это организация, которая помогает ЛГБТК+ людям очень давно. Они изначально вообще ещё были в Санкт-Петербурге. Сейчас большая часть команды, конечно же, живёт за границей. И анонимно можно получить поддержку психологическую, юридическую. Есть даже карьерные какие-то консультации, в том числе. И это то место, в которое любой квир-человек может реально обратиться и получить профессиональную помощь. Мне очень понравилось то, как они меня вообще брали в команду. Я никогда не видела такой подготовки. Типа было огромное интервью, меня обо всём расспрашивали, там меня попросили диплом, например, и я была очень удивлена. Ну то есть обычно, когда ты приходишь психологом-волонтёром, все такие: «Просто приди и всё, больше ничего не нужно». «Выход» прямо серьёзно относится. Есть отдельная система, например, где ты получаешь клиентов именно подходящих, соответственно, твоему, например, опыту, тем темам, с которыми ты работаешь, или там слотам твоим. Это всё прямо автоматизировано. Я считаю, что это очень крутая организация, и прямо у меня к ним очень большое доверие. Очень-очень могу рекомендовать тем людям, которые чувствуют, что нужна поддержка, обращаться. Это правда бесплатно, это правда работает.

Если говорить про «Маяк», то это маленькая организация. Они находятся на Дальнем Востоке изначально, и там проводили всякие встречи, тоже группы поддержки, психологическую помощь. А сейчас на её основательницу завели уголовное дело, насколько я помню. Она эмигрировала. Вся работа сейчас происходит вот так дистанционно. Немножечко даже смешно. Просто так в личку тебе пишут, типа, есть такой-то клиент. Вот возьмёшь ли ты его? И ты тоже так в личку просто отвечаешь там, да, давайте возьму. Это прямо так точечно, аккуратно как-то происходит. Помогаем, в общем, людям. Там не так уж и много запросов, но они есть. И это прикольно, когда приходят какие-то клиенты, не знаю, с Сахалина. Я такая: «Вау, я вообще не знала, как вы там живёте на этом Сахалине». Это прикольно.

И третья организация, где я волонтёрю — это «Псибатискаф». Это ребята, которые уже не для квир-сообщества, а в целом для людей с демократическими ценностями, с феминистскими ценностями, в том числе. И это небольшая команда. Я думаю, что у нас что-то типа пятнадцати, наверное, психологов, вот которые очень тщательно беспокоятся за безопасность. И это, конечно, отдельный какой-то пласт работы. Мы много уделяем времени безопасности, тому, чтобы люди чувствовали себя как-то спокойно. И мне очень нравится, в «Псиbскав» приходит много именно политических активистов, ребят, которые делают невероятно важное дело. И мне всё время кажется, что мы работаем как какая-то цепочка, потому что, ну, к примеру, приходит девушка, которая находится в группе поддержки политзаключённого, и она помогает этому политзаключённому, но она сама выгорает, и она потом приходит в «Псиbскав», ей дают психолога, и вот, например, этот психолог помогает ей. Это правда такая вот цепочка. А потом психолог пойдёт на супервизию к какому-нибудь тоже бесплатному помогающему супервизору. Вот это круто.

Как поменялись запросы людей за 3 года войны? — Я думаю, что как будто бы в начале было очень много запросов, именно связанных с эмиграцией, с тем, чтобы как-то уезжать и адаптироваться. Сейчас мне кажется, что всё-таки этих запросов сильно меньше. В большинстве своём я работаю уже, получается, с людьми, которые остались в России и которым нужно как-то адаптироваться к тому, что сейчас происходит. И зачастую это люди, у которых не очень много денег, не очень много каких-то связей, не знаю, знакомств, возможности просто сорваться, уехать. Ну, грубо я скажу, но, наверное, большая часть тех, у кого была такая возможность, они уже уехали, да. И сейчас эти люди продолжают жить в России. И основной их запрос — это типа как мне вот здесь сейчас быть собой и чувствовать себя вообще не одиноко. Кажется, вот эта вообще тема одиночества прямо сквозит последние, не знаю, полгода особенно часто. Прямо люди даже в запросе в основном прямо пишут: «Изоляция, одиночество».

Вы много работаете, не чувствуете выгорания?

— Было смешно. Короче, где-то, наверное, год назад, я думаю, я делала мероприятие онлайн в зуме, встречу про выгорание в активистской среде. И мы собрались три психолога поговорить про выгорание. Это был, мне кажется, мой пик вообще выгорания полностью. Это было очень смешно, как я с умным лицом про это разговариваю, при этом чувствую жуткое выгорание, вообще просто ужасное. Ну я поменяла тогда работу. Вот я поняла в какой-то момент, что мне прямо очень тяжело. Я работала в одном политическом проекте, и мне прямо так стало сложно уже это вывозить. У меня появилось ощущение, что сменяемость власти — это правда очень важно, потому что как бы я ушла, и проект, мне кажется, задышал, и я задышала, всем как-то стало лучше. Вот. Но как психолог я не могу сказать, что очень сильно чувствую выгорание. Я как-то, не знаю, сохраняю этот баланс. У меня много знакомых, много друзей, у меня есть партнёрша, я много путешествую, и это как-то такой баланс.

Как война изменила вашу жизнь?

— Я иногда думаю очень плохую штуку. Мне иногда кажется, что как будто бы, с одной стороны, было очень плохо, когда наступила война, а с другой стороны, как будто бы я даже рада, что сейчас нахожусь вот в этой точке. Если бы, если бы война не случилась, то я бы, не знаю, не познакомилась с кучей крутых людей, я бы не сделала кучу крутых проектов, я бы, не знаю, не работала тем, кем я работаю, например. Кажется, для меня просто это был классный толчок именно в эмиграцию. И за это, наверное, не знаю, я просто рада тому, что это произошло. Ни в коем случае не рада тому, что это произошло за счёт войны.

И моя жизнь довольно сильно изменилась. Когда наступила война, я была бизнесменом, бизнесвумен. В России у меня была сеть магазинов, кондитерских магазинов. Это такие мармеладки в бочках, типа, ну, в России, наверное, самое популярное — это, не знаю, «Пират-Мармелад», например, ребята. Вот. А у меня был бренд, который назывался «Мармелаж». У нас было всё классно, типа мы развивались довольно стремительно, у меня там появлялись какие-то первые сотрудники, мы только пережили ковид, и вообще всё было супер. И мы возили мармелад из Европы, из Испании и из Италии и немножечко там или из Нидерландов. И тут вот так всё просто накрылось.

Было очень стрёмно, потому что у меня были сотрудники, в том числе парни, и нужно было что-то срочно с ними делать, нужно было их увольнять. Потому что было, правда, страшно. Сейчас их придут, заберут, я обязана буду что-то там подписать. Я не знаю, всякие пугалки ходили по торговым центрам, нас там ловили, типа ты предпринимательница, давай там, ну, в общем, какие-то жуткие были штуки. Я не могла уехать, на самом деле, потому что я очень хотела уехать. Было прямо такое острое желание, что надо отсюда валить, что всё это как-то жутко, всё это страшно, много чувства вины. Но получалось так, что у меня уже на тот момент было что-то около 15–20 человек в штате, и я понимала, что если я сейчас уеду, они не уедут. Ну то есть это люди, кто работают на складе, или это продавцы, консультанты, и нет возможности сейчас всех их взять и забрать. У нас ещё не настолько там какой-то крутой бизнес с большим количеством денег, чтобы просто всем вот так вот их выдать и отправить куда-то за границу.

Война прямо поменяла вообще какое-то отношение ко всему. Денег стало катастрофически мало, потому что всё время нужно было людям там продолжать платить зарплату, а покупательская способность упала. В торговом центре люди стали ходить ещё меньше, чем ходили раньше. В целом какая-то огромная паника у всех вокруг. Плюс я, как психолог, в тот момент тоже уже консультировала, так старалась сделать это активнее из-за войны. Были какие-то жутко вообще маниакальные дни напролёт, протесты там. Ты днём предприниматель, вечером ты психолог, а ещё вот в перебежках ты ходишь на протесты. Я людям даже отгул давала на протесты и зарплату платила. Типа если пошёл на митинг, то как будто работал. Когда началась война тоже, мы ходили, люди клали цветы, например, к памятникам. Вот мы делали акции, например, мы в магазине 24 февраля, получается, вот сколько, 3 года мы это делали. Мы были в трауре, мы мы ходили, то есть магазин «Мармелад». Вы можете себе представить? Это магазин «Мармелад». У нас жёлтая униформа, очень яркая. Мы все просто надевали — весь склад, все продавцы, администраторы — мы все надевали всё чёрное и были все в чёрном. И ребята просто приходили на смену не чтобы поработать, а чтобы просто показать, типа, что вот я тоже в чёрном.

Как изменилась Москва с двадцать второго по двадцать четвёртый год? Как изменилась Москва и Россия после начала войны?

— Наверное, самое такое яркое, что вообще бросалось в глаза — это баннеры и зетки. Меня это просто ужасно бесило. Этих зеток было очень много. У нас в Королёве, я не знаю по какой причине, больше даже, чем в Москве, было машин вот с этими зетками сзади на стекле. Я делала очень мерзкую штуку. Я их отрывала. Я каждый раз очень сильно боялась и смотрела на камеры, но всё равно их отрывала. Вот. И в какой-то момент люди начали делать какой-то скотч, который не отрывается. Видимо, это была реальная проблема, потому что сначала это было легко оторвать, а потом это было прямо суперсложно. И уже там, не знаю, без ножа, например, не справиться. А как будто с ножом стоять около машины, ну, уже совсем страшно. Типа скажут, что, не знаю, разбой какой-то.

Вот баннеров было очень много. Ужасно просто эти призывы куда-то идти. И я помню ещё, когда я в гости к кому-то ходила и домой заходила, то в подъездах или в лифте всегда висели призывы типа на мобилизацию, вот пойди в армию там. Ну, в общем, всякие такие штуки. Я их постоянно тоже все выдирала. Каждый раз ходила. Мне просто все карманы, мне кажется, были в этих бумажках. Это очень смешная какая-то такая война бумажками. Кто-то их клеит, а кто-то их, наоборот, сдирает.

Как вы считаете, почему Путину удалось оболванить столько людей? Почему люди ему верят? Это страх или любовь?

— Это очень сложный вопрос, на самом деле. Мне кажется, тут правда очень многогранный ответ может быть, потому что много разных причин, почему люди верят Путину. И тут хороший вопрос, насколько они ему верят. Я не думаю, что очень много людей на самом деле прямо супер ему верят и являются такими яркими пропутинистами. Да, всё-таки большая часть людей, наверное, не хотят проблем. Я бы так это назвала. Если психологически это разбирать, то есть такая интересная штука, как некие границы нормы, и они могут быть крайне подвижными. Я это очень хорошо наблюдала просто на самой себе, потому что я [ __ ] И когда я помню, в России хотели принять закон о пропаганде среди совершеннолетних, я подумала, что если его примут, я уеду из страны. Когда его приняли, я подумала: «Ну ладно, меня это ещё пока напрямую не касается».

Потом, когда были разговоры про войну, именно полномасштабную войну, я помню, что я тоже разговаривала с сотрудниками, сказала: «Блин, если типа такое начнётся, я уеду». И когда вот просто 24 февраля, ты просыпаешься утром, ты узнаёшь, что началась война, и я никуда не уезжаю. То есть находится просто миллион каких-то причин, отговорок, я не знаю, каких-то важных и не очень важных моментов, из-за чего ты решаешь, что ты остаёшься. Потом я помню, что я подумала: «Ну, о’кей, когда начнутся прямо вот, ну, какие-то на нашей стороне уже бои, например, ну тут уже как бы невозможно, но я точно уеду». Двадцать второй-двадцать третий год, вообще-то, уже были ситуации, когда напрямую на территории России уже были бои, уже напрямую на территории России люди умирали, и я всё ещё никуда не уезжала.

Это такое ощущение, что твой мозг просто, ну, твоя психика, она приспосабливается, потому что есть необходимость выживать. Это самое главное, что есть у человека — просто выжить. И в целом, говоря, наверное, нашей психике не так сильно важно, как ты именно выживешь. Просто вот в этот момент кажется, что проще подстроиться, проще сделать вид, может быть, даже, что ты веришь Путину, что ты веришь, что эта война была нужна, например. Это не так больно, это будет не так страшно, если каждый день думать о том, что ты не веришь и что ты просто, не знаю, слабак, ты трус, ты не смог принять решение, ты по какой-то причине не смог найти, не знаю, там, денег или какой-то воли своей. Это очень грустно. Просто грустно признаваться самому себе, что ты вот такая личность. Но мне бы мне было бы грустно. И в итоге твои границы нормы, они сдвигаются, и у тебя появляется ощущение, что сейчас нормально. Да, всё нормально. Я когда общаюсь с людьми, которые сейчас живут в России, они же так и говорят: «Да, нормально». Ну, типа, ну, дроны летают. Ну, нормально, да? Уже привыкли, типа, к такому.

Я не думаю, что на самом деле кто-то хочет, очень маленький процент есть людей, прямо каких-то психопатов, да, которые на самом деле хотят воевать, на самом деле хотят убивать. Я искренне верю, что у большей части вообще людей на Земле, в целом у homo sapiens, вот это ощущение какой-то доброты, любви к людям, желание развиваться, оно выше. Оно правда выше. Но сейчас такие обстоятельства, такие условия, и человек под них подстраивается. Выживает не сильнейший, выживает наиболее приспособленный. Поэтому Путин продолжает быть у власти. Не потому, что он какой-то невероятно крутой или делает умные вещи. Просто так вышло.

Как вы считаете, если вдруг Путин умрёт и будет разоблачение культа личности, насколько болезненным будет этот процесс?

— Я думаю, что это будет болезненный процесс для людей, для некоторых людей, понять, что они заблуждались. Ну, понять, что ты во что-то там верил, пытался верить. Не знаю, не знаю, насколько много тех людей, которые испытают прямо какую-то очень сильную боль. Вот я думаю, что большая часть людей, она была на середине, останется на середине и скажет что-то типа: «Да, мы знали, что он не очень, типа такого на самом деле». Но, конечно, однозначно найдётся какое-то количество людей, которые осознают весь тот ужас, да, если будут подниматься какие-то документы, если об этом будет говориться и будет говориться об этом довольно громко, то части, наверное, населения им будет нужна какая-то психологическая помощь, им нужна будет, правда, поддержка в том, чтобы не заколебаться в этом чувстве вины и принять, что мы все можем ошибаться. Такая реальность.

Что в психологической природе человека помогает ему полюбить старшего брата?

— Я бы поспорила с формулировкой этого вопроса по поводу слова «любить». Я не уверена, что у нас есть любовь к старшему брату, если мы всё-таки подразумеваем какое-то такое око всевидящее и контролирующее нас. Я бы здесь скорее сказала, что это чувство страха, а не чувство любви. Это ужасно, но, к сожалению, мы довольно часто путаем страх с возбуждением, например, каким-то. У меня есть ощущение, что это похожий сценарий, когда ты просто боишься и у тебя ничего не остаётся. Вот этот страх как бы побуждает желание, не знаю, подчиняться, играть по этим законам. Я сейчас приведу не самую лучшую параллель, на самом деле, но когда мы изучаем, как психологи, жертв сексуального, сексуализированного насилия, то есть вот это вот разделение понятий, что человек может почувствовать, подумать, что сейчас испытывает возбуждение, но на самом деле жертва насилия в этот момент будет испытывать огромное чувство страха. И вот это вот будет путаться, это ощущение, да, как будто бы сейчас, не знаю, вот кто-то возбудился, но это не так. И вот это что-то похожее, мне кажется, как будто бы мы любим этого старшего брата. Но нет.

В видео про иммиграцию вы говорите, что мы все уезжали не к чему-то, а от чего-то. А от чего уезжали вы?

— На самом деле, мне кажется, я бы осталась в России, если бы не была лесбиянкой. Это, возможно, звучит странно, но как будто бы как политическая активистка я бы скорее оставалась и условно там боролась до конца. Но вот этот вот двойной какой-то фактор давления, он был уже слишком сложный, чтобы это выдерживать. Поэтому я уезжала, чтобы просто быть собой, потому что это ощущение несвободы, какое-то ощущение запертости, не знаю, какое-то чувство клаустрофобии, мне кажется, у меня в какой-то момент прямо было. Ты находишься в огромной стране, в стране, которая такая: «Мы огромные, столько свободы, простора». Но ты себя чувствуешь, как будто бы ты просто в маленькой клетке, в коробочке, что-то такое. Невозможно что-то говорить. Очень стрёмное, очень неприятное.

Ты постоянно фильтруешь свою речь, реально. Потому что, например, в магазине, когда я работала, приходят какие-то клиенты, и ты никогда не знаешь, что это за клиент. Была ситуация, например, что у одной девушки, я не помню, в каком тоже подмосковном городе, у неё была кофейня, и она что-то там нагрубила одному, значит, человеку, потому что они сцепились из-за войны. И это кафе просто чуть ли не стёрли вообще в прах. Там писали ужасные отзывы, к ним приходили, говорили всякие гадости, и мне всегда было очень стрёмно. Я прямо думала: «Блин, вот в любой мой магазин сейчас могут прийти, не знаю, избить моих продавцов, например. Я не могу говорить ничего». Мы раньше писали на Хедхантере, например, что мы берём на работу ребят с демократическими ценностями. Вы можете быть любой ориентации, там, не знаю, национальности и расы. Нам всё равно, мы там всех любим. Буквально мы так писали. А потом двадцать второй, двадцать третий год мы писали что-то типа: «Мы дружелюбные». Потому что мы пошли в «Выход», по-моему, и посоветовались с юристами. Нам такие: «Ребят, ничего не пишите».

И ты постоянно ходишь просто вот так вот всё фильтруешь и реально на кухне дома ты можешь что-то сказать. Жесть. Или я помню, что я с девушкой шла просто в метро, и я такая, типа что-то беру за руку. Она мне говорит: «Не надо, типа, не бери за руку, не целуйся, ничего не делай». Это ужасное чувство, просто ужасное.

Какие поддерживающие фразы об иммиграции вы не любите больше всего?

— Я скажу не свои мысли. Сейчас скажу мысли моих клиентов, на самом деле. Но чаще всего, кажется, что всех очень сильно бесит, когда путают миграцию и туризм. И есть ощущение, что если, не знаю, например, говоришь: «Я улетаю в Грузию», то люди такие: «А, вино попьёшь, хинкали поешь». Или ты такой: «Лечу в Таиланд». И все такие: «О, на море, чилл, мы к тебе пригоним». Типа пальмы, кокосы, будешь кайфовать. Это смешно. Ну, потому что, ну, как бы нет, это не так работает. У тебя, правда, могут быть пальмы, кокосы, но, вообще-то, ты должен, не знаю, снимать жильё, платить аренду, ходить на работу, как-то находить возможности легализоваться в этой стране тем или иным способом. И это не туризм, это, наверное, такое самое вообще бесячее ever.

Как с одной стороны не травмироваться о новости о войне, а с другой, не привыкать и не нормализовать происходящее?

— Это правда какой-то важный баланс, который стоит найти. Я не смотрю новости, вообще ничего не читаю, но при этом я говорю с людьми, например, или стараюсь, по крайней мере, делать какие-то хотя бы маленькие шажки в каком-то политическом активизме. И это правда значимо, потому что если мы просто тратим силы на то, чтобы переживать и волноваться, никто от этого не станет жить лучше, к сожалению. Но если, не знаю, письмо политзеку написать, например, то ты уже вроде как не нормализуешь войну, и ты понимаешь, что всё это ужасно. И, например, сейчас человек сидит за то, что он, не знаю, пост сделал. Звучит жутко. Это как-то помогает держать этот баланс. В целом, мне кажется, говорить с людьми, с разными людьми в целом, оно как-то здесь поддерживает. И можно новости так тоже узнавать, кстати говоря.

Вы верите в прекрасную Россию будущего?

— Я бесспорно в неё верю. Это было бы странным, если бы я в неё не верила. Политический активист, который не верит в Россию будущего. Я точно в неё верю. Я точно знаю, что она вообще случится однозначно. Тут вопрос только когда. Вот это очень важная штука. Я на самом деле даже верю, что это случится ещё при моей жизни. К счастью, я не так стара, и у меня есть много шансов. Ну не бывает такого, чтобы что-то было вечным. Так мир устроен, так природа устроена. Путин точно умрёт. Как бы мне не нужно здесь быть гадалкой, чтобы гарантировать это каждому. Вот все, кто сейчас смотрит, — он точно умрёт 100%. Вопрос когда, но тут тоже можно математику включить, как бы вряд ли, не знаю, до 100 лет доживёт. Так что, ну, не так долго, по некоторым меркам, нам осталось ждать.

Чего вы боитесь?

— Я знала, что сегодня мне будут задавать этот вопрос. И сначала я думала, что я ничего не боюсь. Я такая: «Ну, я реально ничего не боюсь». Ещё немножечко покопавшись, я подумала, что мне очень-очень не нравится чувство вины, и я боюсь, что с этим чувством вины останется огромное количество людей в России и не только в России. Да, я не знаю, я в том числе испытываю это чувство вины, и мне вообще не хочется его испытывать. Это ужасная вещь, когда ты думаешь, что, с одной стороны, ты виноват, что ты уехал, ты не остался, ты бросил кого-то. С другой стороны, ты думаешь: «Я вот сейчас уехал, ну я, не знаю, делаю недостаточно, я могла бы больше». Это прямо очень неприятное ощущение, на самом деле. Я бы хотела, чтобы люди не чувствовали вообще чувство вины, в принципе. И мне очень страшно, что оно есть у меня, что оно может остаться у меня, что оно есть в целом у людей из России, из Украины, из Беларуси. И как будто ты это чувство вины несёшь в себе, как какой-то огромный мешок с камнями. Хочется его скинуть.

О чём мечтаете?

— Я отвечу очень приземлённо, наверное, но я мечтаю купить автодом и поехать просто путешествовать. Вообще полная свобода, полный кайф, посмотреть огромное количество всяких прикольных штук в этом мире. И, конечно же, если мы говорим не про конкретно мою жизнь, то о мире и возможности, вообще-то, быть свободным каждому человеку. И политзаключённому, и квир-человеку, живущему в России, эмигранту, кому угодно. Просто чтобы наконец-таки все это чувство свободы ощутили в полной мере. Вот об этом я мечтаю.