Вера Кричевская о русской судьбе и о том, почему войны будут всегда

Вера Кричевская, автор документального кино, режиссер, продюсер. Работала на НТВ времен его расцвета, одна из создательниц телеканала «Дождь». Сейчас живет в Лондоне. Последний ее документальный фильм «Близкие» посвящен судьбе бизнесмена и благотворителя Дмитрия Борисовича Зимина. Он ушел из жизни до начала российского полномасштабного вторжения в Украину, однако война – один из сквозных мотивов этого фильма. Поговорили с Верой об уникальном герое ее кино, о войне, о причинах нынешнего взрыва антисемитизма, в общем – о нынешнем времени и о том, как в нем жить, сохраняя достоинство. Главный сюжет ее фильма и разговора – русская судьба. «Русская судьба – это когда даже самое прекрасное дело разваливается. Это когда самые талантливые люди уезжают из России…. Русская судьба – это судьба Дмитрия Борисовича, который похоронен на Кипре. Лет пять-шесть назад я ехала по Арбату и увидела на кинотеатре «Октябрь» гигантский плакат – там были лица людей, которыми гордится Россия». Наше все. Из них одна лишь Майя Михайловна Плисецкая не уехала из России… Однако ее родители были репрессированы, когда она была ребенком… И у нее никаких иллюзий по поводу русской судьбы не было».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Вера Кричевская. Я режиссёр, когда-то много лет телевизионный. Я работала в команде старого НТВ очень-очень долго. Мой последний проект на НТВ — это была программа «Свобода слова» с Савиком Шустером. А потом я уехала в Украину на несколько лет работать сразу после оранжевой революции. И мы запустили там такое же шоу «Свобода слова».

В 2008 году мы начали с Наташей Синдеевой обсуждать будущий новый независимый телеканал. Итак, я погрузилась в создание телеканала «Дождь». Я один из создателей телеканала «Дождь». Телеканал «Дождь» уже давно живёт, так сказать, своей жизнью, но я как-то вот всегда рядом намерена. И всё равно к телеканалу «Дождь» применяю слово «мы», «наш» там и так далее.

Вот, я снимаю документальное кино. Первая картина вышла в двенадцатом году. И вот сейчас вышел пятый фильм, который называется «Connected» или «Близкий», я так его перевела на русский язык. А до этого один из фильмов, который я делала, это был «Слишком свободный человек» о Борисе Немцове. Мы с Мишей Фишманом делали этот проект. Потом я делала кино, большое кино про Собчака. Потом я сделала фильм «F@ck This Job». Вот уже начиная с «F@ck This Job» — это двадцать первый год. Это уже я уже давно к тому моменту жила за границей. Это уже был полностью английский британский продакшен. И вот это кино последнее, которое вот в этом году вышло про Дмитрия Борисовича Зимина, это тоже уже, в общем, британская картина.

Вы одна из создательниц телеканала Дождь. Он вышел в 2010 году как оптимистический канал. В чём была природа тогдашнего оптимизма?

— Все вопросы по поводу оптимизма, розового цвета, слоганов «Optimistic Channel» — это всё к Наташе Синдеевой. Ко мне это не имеет никакого отношения. Это наш перманентный конфликт, как бы такой эстетический, и она очень долго смотрела на мир, как мне кажется, через розовые очки. Или она хотела, чтобы мир был лучше, чем он есть на самом деле. И я очень её в этом смысле понимаю. И они всегда все шутили, что как бы я могу только «Pessimistic Channel» делать, да, поэтому по поводу оптимизма это всё не ко мне.

Вы участвовали в реинкарнации «Дождя» сначала в Латвии, потом в Нидерландах. Почему для вас было важным, чтобы канал продолжал жить?

— Это очень сложный вопрос, потому что здесь очень много эгоизма. Ну, то есть для меня было важно, чтобы «Дождь» выжил, потому что это дело, к которому я имела непосредственное отношение. Это просто как бы спасти своё дело. Это потому, что фильм мой большой «F@ck This Job» выходил в прокат в Европе 24 февраля 2022 года. Это абсолютно такое случайное совпадение. Прокат был запланирован месяца за три до этого.

И вот в этот день, 24 февраля, у нас была премьера в самом таком знаменитом кинотеатре «Curzon» в Сохо в Лондоне, где мы должны были принимать прессу, а там гостей. И потом должен был быть ресепшен. И утром этого дня, Наташа, тогда был очень утренний самолёт из Москвы. Вот она прилетела, то есть она, грубо говоря, она осадила самолёт примерно параллельно с обращением Путина. И вот когда она прилетела, а я уже всё это знала, пока она летела в самолёте, я даже не могла её, я не могла, ну, я не могла сидеть дома, её ждать. Знаете, это такая как бы истерика, что тебе надо куда… Ну вот я бросила встречать её в Хитроу, потому что абсолютно невозможно было просто вот сидеть и как бы меня трясло. И, конечно, когда самолёт сел, в общем, к тому моменту, как она вышла в зал прибытия, уже всё она, естественно, знала. И мы вот видим друг друга. И опять же, она не знала, что я буду её встречать. И мы начали обе плакать и долго там стояли, не могли даже сдвинуться с места.

Вот, в общем, выходит этот фильм запланированной премьерой там по всему миру. Этот фильм о том, как эта группа людей, этот телеканал выживал, несмотря ни на что. Он давным-давно должен был закончиться. Его давным-давно не должно было быть. И как бы и вот так ну как бы и мы уже считали к двадцать второму году, что это уже такое, знаете, как ДНК, какая-то мифология, что это такое что-то неубиваемое. И у меня была очень высокая вот личная такая мотивация, что как бы это это как бы это уже мифология, которую ну нельзя убить. Но это я говорю про эгоистические свои такие мотивы, но а была такая страшная реальность.

Очень много сотрудников, которые, очевидно, пошли бы в тюрьму. Война началась в четверг. Через четверг Государственная дума приняла, через неделю, закон о дискредитации там и так далее, и так далее. И в субботу, по-моему, Владимир Путин его подписал. То есть было понятно, что там 10 дней на какую-то эвакуацию, потому что вот и надо было думать про людей. Потом, когда люди, огромное количество уехало, ну, надо было вернуться к делам, потому что только дело могло сохранить. Дело и антидепрессанты могли только сохранить какое-то здоровье ментальное у всех. У меня это время, март, а, как бы ассоциируется просто такой с бесконечной истерикой. Ну, то есть вот у меня в памяти это такая, а у меня вот реально каждый день в новой столице премьера фильма, и это всё было просто так невыносимо.

Насколько война для вас стала неожиданной?

— Из-за того, что у меня фильм выходил 24 февраля, я всю неделю до этого давала интервью британской прессе. И можно посмотреть эти интервью, а некоторые там даже с видео были интервью, где я смеялась им в лицо числа 18 февраля и говорила: «Господи, ну когда же вы прекратите, не будет никакой войны. Ну вы что? Ну уже нет сил с вами спорить». Это всё, ну, это всё бряцание мускулами, это как бы такое устрашение. И я всё время говорила, что Путин рационален, он про деньги. Ну, как бы тут с деньгами явно ничего хорошего не будет. Ну, в общем, короче говоря, я была из тех, кто я только вот поняла, что это неизбежно, когда случилось вот это вот обращение а Владимира Путина, где он прочитал лекцию о создании Украины, Ленин, потом потом те республики попросили признать их легитимность там и так далее. Ну, в общем, короче говоря, вот только там числа двадцать первого у меня начало как бы я начала сомневаться прямо. Я думаю, нет, ну не, ну неужели это по-настоящему? Ну то есть до этого момента я вообще не допускала, но я очень плохой прогнозист. Я всегда почти я очень редко делаю какие-то прогнозы, которые сбываются.

Кому принадлежит идея фильма «Близкие» о предпринимателе и благотворителе Дмитрии Зимине?

— Я встретила Дмитрия Борисовича Зимина в июле двадцать первого года. К тому моменту он первый раз в жизни уже полгода жил за границей. Первый раз в своей жизни. Потому что Дмитрий Борисович своей жизни вне России не видел вообще ни в каком виде. Ему надо было дышать вот этим воздухом арбатских переулков. И он всё время говорил: «Я же арбатский». Ну, то есть он был как бы таким ну огромным большим патриотом и России, и Москвы, и Арбата. И он никогда, ну, не мог себе представить, что там больше двух недель он будет вне родины. И вот я встретила его в июле двадцать первого года. Была интересная встреча, потому что, ну, вот он первый раз так долго за границей. Мы провели вместе, наверное, дня четыре и садились.

А я очень, как сказать, активный, доброжелательный слушатель. Я могу бесконечно слушать истории и очень как бы активно. Вот. И мы начинали там садились завтракать с Дмитрием Борисовичем. И так вот время бежало, бежало, бежало и уже к обеду там. И мы всё время он мне что-то рассказывал. Я очень-очень много про войну у него спрашивала, про Великую Отечественную, про его воспоминания, про эвакуацию, про то, как они смогли, так сказать, намутить разрешение вернуться в Москву вот в эти свои арбатские переулки чуть раньше, чем начали из эвакуации возвращаться эвакуированные. И, ну, в общем, про потерю карточек продовольственных. Ну, в общем, короче, это было какое-то бесконечное количество безумных историй. И я так уже так начала включать периодически диктофон. И всё это было страшно интересно. И про 9 мая, ну, как бы как он потерял тапочки там единственные свои в толпе, да, в общем, ну, много. И и я говорю: «Дмитрий Борисович, надо это снимать, надо снимать». Ну как это? Что это за безобразие? Значит, я это одна слушаю. Это надо снимать. Это всё, в общем, я так как бы начала занудствовать, а потом в сентябре он передал через Бориса, в общем, как-то, что, ну, вот если там хотите, то, ну, приезжайте. Вот.

И был ковид. Я нашла немецкую группу. Это была немецкая команда, потому что у них у всех были прививки там. Ну, в общем, вот и мы приехали туда на корабль путешествовать вместе с Дмитрием Борисовичем. Э, туда в этот же день прилетел Оги, его партнёр, друг. И мы, ну вот, начали снимать. Потом уже стало понятно, что Дмитрий Борисович, скорее всего, ну, не скорее всего, а так оно и есть, сыграл как бы с нами, со всеми такую как бы злую шутку, что ли. И он точно уже к тому моменту решил, что он уйдёт из жизни. Вот. И, собственно, мне кажется, что он хотел, он же не говорил там, давайте кино снимать. Он говорит: «Ну, давайте что-нибудь там внукам оставим там».

То есть, когда вы Дмитрия Борисовича снимали на корабле, то вы ещё не знали о его решении об эвтаназии.

— Документальное кино всегда построено на двух вещах: на доступе к герою и на его доверии тебе, чтобы герой максимально тебе доверял, раскрывался. Была такая ситуация, когда вот он захотел что-то, ну, под моим давлением, конечно, он захотел что-то оставить, ну, внукам, да, например. Я же тогда, это так часто бывает в документальном кино, ты вообще не думаешь ни про какое кино, ты начинаешь что-то там собирать, материал, а кино может быть вообще получится через 20 лет. И здесь тоже так было, но, короче, была дистанция, потому что мы вот мы сняли, потом Дмитрий Борисович ушёл из жизни в Швейцарии с помощью эвтаназии. Это был шок. А потом, э, началась война. Ну, то есть я вообще не думала об этом материале. Ну, как бы он лежал и лежал. Ну, потому что какое тут вообще мир рухнул. И тогда казалось, что всё, что вообще снято до войны, вообще никогда не будет актуально больше с точки зрения архивов, материалов.

В только летом двадцать третьего года я вернулась к этому материалу, потому что я почувствовала, что есть о чём рассказать. Ну то есть, понимаете, время же очень меняет линзу. Я как бы знала этот про этот материал. И люди, которые уезжали в двадцать втором году, они же все были, они надеялись вот-вот вернуться, да? Все уехавшие, они проходили такие одинаковые циклы и и сейчас проходят одинаковые циклы и и сопротивление этой реальности, и отрезвление как бы и от этого мира, в который они уехали, отрезвление от того, что они могут в каком-то ближайшем будущем вернуться, да, если вернутся ко мне, там будут нужны там и так далее. Ну, то есть как бы очень многие Я уехала в четырнадцатом году довольно давно, да, и я вижу, что все примерно проходят одни и те же фазы. Вот. И где-то летом двадцать третьего мне стало понятно, что как бы я знаю, про что будет это кино. Вот. И я вернулась к материалу. И дальше ещё ушло несколько месяцев, чтобы понять, как рассказать это. Так появился второй рассказчик в кино.

Почему вам был важен его рассказ партнёра и друга Зимина американца Оги Фабели?

— Отношения между Россией и Америкой казались тогда и в двадцать третьем году, и в двадцать четвёртом вплоть до выборов, казались, ну, как бы разрушенными навсегда. То есть казалось, что всё, что действительно было достигнуто президентами Рейганом и Горбачёвым, потом даже каким-то этим нажатием кнопки «reset» между Обамой и Медведевым, ну, ещё казалось, что как бы мы навсегда снова, значит, мы это даже как бы уже не холодная война, это какой-то другой вид войны, хуже, чем холодная, Но нету как бы прямого прямого конфликта, который скорее, ну вот казалось, что он вот-вот будет.

Мм, сейчас мы не знаем, как повернуться отношения между Трампом и Путиным. До сих пор мы не знаем. Уже хочется скорее понять, кто как это как бы чем эта коллизия завершается, да? Там Трамп будет последовательно поддерживать Путина или он вдруг вступит с ним в конфронтацию. Мы до сих пор не знаем, как это будет. Может быть, сейчас такая дружба начнётся, что никому мало не покажется. Вот. А может быть, не начнётся, но мы не знаем. Вот это Да, никто этого не знает. Я уверена, что они оба не знают. Вот понятно, что у них есть много как бы более сближающих качеств, но м так вот казалось, что вот это вот э вот эти две сверхдержавы, они поссорились навсегда. Всё обнулено. И мне казался, вот этот союз между Оги, ему было 25 лет. Какой 25? 21 год. Как сейчас Оги было 25 лет, когда они встретились с Дмитрием Борисовичем. Это был девяносто первый год. Ито молодой американец, шестидесятивосьмилетний, значит, э сотрудник с самым высоким секретным доступом, который был в Советском Союзе инженерным. Ну, как бы что может их только только как бы Рейган с Горбачёвым их как бы свели и соединили. И они как бы вот этот союз стал абсолютно символом того, что в какой-то момент произошло между двумя сверхдержавами. Мне показалось, что это такая прекрасная метафора. Всё-таки надо понимать, что мы жили в условиях тоталитарного режима. Тоталитарный режим не может существовать, если он не имеет врагов.

Как по-разному развивались их дороги, как они вдвоём создали первую такую российскую компанию, компания, которая не на недрах страны, значит, построила миллиардный бизнес на технологиях и которая стала первой российской компанией в истории, которая вышла на нью-йоркскую биржу. То есть, что это означает? Это означает, что американские иностранные инвесторы могли вдруг в девяносто шестом году становиться шейхолдерами, совладельцами как бы первой такой российской бизнес-будущей империи. Ну, в общем, всё это всё это мне показалось ужасно красивым, символическим рядом. И вот сейчас эта компания «Билайн» в «ВымпелКоме» там под санкциями и непонятно, да, как сложится её судьба. В общем, короче говоря, я увидела, что, конечно, Оги, а потом Оги всё-таки первый источник, ну, самый самый самый первый источник. Он провёл с Дмитрием Борисовичем все эти годы. Он его вдохновил, ну, даже не вдохновил, он исполнил. Он построил схему вот благотворительной части жизни Дмитрия. Короче, он придумал этот эндаумент, как он будет работать. И в общем, короче, там столько он такую огромную роль сыграл этот никому неизвестный американец. Аа даже как бы и не американец, он американец в первом поколении. Он его родители, мама из Колумбии, папа из Мексики. То есть он такой, в общем, не совсем американец. Они за несколько лет до этого переехали в Америку. Ну, в общем, такой ребёнок эмигрантов и и так много достигший, так много сделавший по факту для России далёкой абсолютно стране. Он толком по-русски не разговаривает. Вот мне показалось, что всё это очень красиво. Я подумала, вот он должен. И потом я же знала, что Оги, ну, вместе с Борисом, ну, Оги провожал Дмитрия Борисовича в Швейцарии в клинике в последнее вот это вот путешествие. Он был с ними как вот ближайший ближайший человек. Вот там вместе они прощались. Ну, феноменальная история. Американец, который вообще сыграл огромную роль в жизни России.

В фильме сталкиваются два понятия: американская мечта и русская судьба. А что такое, по-вашему, русская судьба?

— Русская судьба — это когда даже самое прекрасное дело разваливается. Это когда самые талантливые люди уезжают из России. Мы в фильме Не мы. Дмитрий Борисович вспоминает и Зворыкина, и Сергея Брина, и много кого. и стипендиатов, его премий, молодых научных работников, очень многие из которых физики, математики, которые последние 10 лет покидали Россию. Как только я показываю фильм в каком-то городе, где большой университет, обязательно приходит толпа всегда. либо биологов, либо каких-то нейробиологов, либо физиков. И они говорят, что мы как бы нам так помогло с точки зрения науки вот эти вот как бы премии, которые фонд Дмитрия Борисовича нам давал, чтобы мы помогал нам становиться учёными. Дмитрий Борисович дико переживал. Это в фильме звучит, что они уезжают. Ну что как бы уезжают мозги.

Ну так вот, русская судьба — это вот это кино и судьба Дмитрия Борисовича, который похоронен на Кипре. Это вот как бы это и есть русская судьба. Я очень хорошо помню, лет 5-6 назад я еду по Новому Арбату и на кинотеатре «Октябрь». Висит такой гигантский, весь ээ значит вот этот фронт кинотеатра «Октябрь», э ну какой-то что ли плакат. И там лица людей, которыми там пять человек было, я не помню толком, кто лица людей, которыми гордится Россия. как бы вот это вот наше всё. Из них только Майя Михайловна Плисецкая была единственной, кто не уехал из России, но она тоже такая женщина с непростой судьбой. Её родители были репрессированы, когда она была ребёнком, и её воспитывали родственники. Вот у неё никаких иллюзий не было по поводу русской судьбы. Она осталась одна в детском возрасте. И, но вот это, мне кажется, что это и есть русская судьба, когда через какое-то количество лет на главной улице страны появляются лица. Там Бродский был, я не помню, кто ещё. Ну, в общем, вот это вот как бы вот это наше всё, да, вот это вот и есть, мне кажется, русская судьба.

Нет ли у вас сейчас ощущения, что мир находится на краю большой катастрофы?

— Мир находится на краю катастрофы 100%, и очень хочется эмигрировать на другую планету. Я не знаю никакой страны мира, где бы я хотела жить. Для меня это сейчас самая главная загадка, где я хочу жить, в какой стране.

Вы участвовали в марше против антисемитизма в Лондоне. Почему для вас это важно?

— Я хожу на все акции после 7 октября. Я хожу почти на все акции в Лондоне. Я много наклеивала постеров. После 7 октября я уехала в Израиль работать на кухню. И работала на кухне. И 6 000 ланчей к 12 часам дня должны были быть готовы солдатам. И это была неслыханная по масштабу мобилизация. Вся страна работала только на то, чтобы как-то, ну, это не значит совсем, ну, я совсем не поддерживаю Нетаньяху, совсем нет, вообще нет. Но это к нему не имеет никакого отношения. мой как бы мой душевный порыв, всё, что я думаю по поводу Израиля. И а я считаю, что Нетаньяху чудовищно вредит Израилю. И и я ещё раз и ещё раз и ещё раз убеждаюсь, что ни один человек не может оставаться у власти долго. У меня как бы всё в порядке с самоидентификацией. Я всю жизнь с детства, э, спасибо такому махровому антисемитизму моей ленинградской школы. Я всю жизнь в первую очередь еврейка, а потом всё остальное.

Вы понимаете, откуда такой взрыв антисемитизма? После холокоста казалось, что этого не будет больше никогда.

— На этот вопрос ответить очень сложно. А, ну коротко точно. вообще ответа на этот вопрос нет, потому что, а, есть точка зрения, что антисемитизм настолько как бы глубоко живёт в ДНК человечества и христианского мира, и мусульманского мира. А-а, мне трудно сказать, у меня нету такого точного ответа. Я знаю, что евреев всего 15 млн человек в мире. Это ничто, но это население Москвы. И вот по какой-то причине эти люди, они не дают никому спокойно спать.

Вот я хочу процитировать одно одного очень просвещённого палестинского писателя, такого большого интеллектуала, который говорит: «Нам повезло, нам повезло, что наши враги евреи, поэтому о нас все знают». А если бы нашими врагами были бы египтяне, а-э, там, не знаю, ещё кто-то, шииты, не неважно кто там, о нас бы никто не слышал. Так, так же, как и не слышно ничего о Судане, о куче других войн. И вот этот вот палестинский интеллектуал говорит: «Нам просто повезло, что мы воюем с евреями, поэтому, как бы, мы всюду». Аа это какой-то абсолютно библейский феномен, я не знаю, человечества, почему так происходит.

И сегодня мы живём в Европе, которая бесконечно каждый день, а придумывает, как бы отменить евреев. В принципе, их не научил, мне кажется, абсолютно негативный опыт по отмене русских, потому что этот опыт только забетонировал режим вокруг Владимира Путина. Он только сделал их крепче. Но это моё такое моя точка зрения. Я считаю, что всё, что Европа и вообще всё, что как бы западный мир сделал санкциями, это более, ну, такого, это очень всё было неумно. Очень.

Вот сейчас каждый день пытаются отменять евреев. Вот, например, вот я сегодня прочла, какое ещё количество голливудских актёров и продюсеров подписываются под письмом, что они отказываются принимать участие в кино, где есть израильские актёры, где есть израильские продюсеры. И вот я думаю, кого они хотят отменить. Они хотят отменить Надава Апида или Амоса Гитая. Это это еврейские, израильские режиссёры, которые не сходят как бы с фестивалей, которые мало кто делает такое про, скажем так, пропалестинское кино, как они. И вот кого, потому что как бы вся киноиндустрия Израиля состоит из очень-очень левых людей. Это те люди, которые каждую субботу перекрывают дороги в Тель-Авиве. И вот этот вот мир голливудский, там Эмма Томпсон, прекрасная актриса, звезда, замечательная. Ну что она знает? Что она знает про Израиль? Что она знает про Газу? Что она знает про историю? Она подписывается, говорит: «Не буду, значит, принимать участие в кино, где есть, значит, израильское какое-то участие». Ты отменяешь самых просвещённых израильских кинематографистов? Это всё абсолютнейший бред. И это тоже, наверное, будет бетонировать ту часть населения Израиля, которая поддерживает, собственно, вот эту троицу Нетаньяху, Бен-Гвира и Смотрича. Вот, собственно, это такая красная тряпка там для всего мира.

Ну, с другой стороны, ни одна страна мира не может примерить на себя этот опыт. Никто никогда не был такой маленькой страной без всяких каких-то как бы с единственным ресурсом — это с мозгами людей, без каких-либо там натуральных ресурсов, без пресной воды, но зато с заводами по опреснению, которые позволяют зацвести пустыня Негев и так далее. Ну, то есть как бы никто не жил в окружении ээ врагов. Там живёт 10 млн человек, да, меньше 10 млн человек. И вокруг сотни миллионов мусульман, многие из которых совершенно не хотят воевать, они хотят жить в мире с Израилем. И я очень верю в эти в авраамические соглашения. Я считаю, что одна из больших причин того, что случилось 7 октября — это то, что Саудовская Аравия, одна из самых больших стран э этого региона, была в шаге от подписания э авраамических соглашений с Израилем.

То есть мне всё это очень не нравится. Я считаю, что мир не просто как бы несправедлив. Это, знаете, там у меня тоже такой был смешной опыт. Я периодически смотрю какие-то выступления в Европарламенте, и там вот одна, значит, депутатша Европарламента, которая абсолютно как бы поддерживала всю санкционную политику в отношении русских. Ещё раз, я считаю, что она ни к чему хорошему не привела, а только, ну, как бы она полностью получила такой негативный, с моей точки зрения, аа результат. Она, значит, а выступала и говорит в отношении палестинцев: «Мы не позволим никакого коллективного наказания. Коллективное наказание у нас в наше время не пройдёт». Я говорю: «Серьёзно». Серьёзно. То есть как бы это бесконечные двойные стандарты. То есть коллективное наказание, значит, против ээ палестинцев не пройдёт, против русских пройдёт, против израильтян пройдёт. Ну как бы я всё это говорю, но не хочу, чтобы возникло ощущение, что я каким-то образом поддерживаю Путина и Россию. Так как бы, ну такое впечатление не должно создаться. Я болею за каждую бомбёжку в Украине. Каждая бомбёжка вызывает у меня, ну, мне очень-очень плохо. Каждый день мне очень плохо. Каждый день уже три с лишним года я просыпаюсь в середине ночи и смотрю, сколько куда прилетело, летит в пути и так далее. Всё это очень-очень-очень бесконечный тёмный тоннель.

Чего вы боитесь больше всего лично?

— Лично я не хочу, чтобы все близкие были, ну, живы, здоровы, по возможности счастливы. Ну не знаю, как ответить даже на этот вопрос. Конечно, ну это же глупо говорить. Я хочу, чтобы как бы в XXI веке не было войн, но это глупо. Это, ну, я это не это практически невозможно.

Я сейчас абсолютно вот погружена в изучение истории арабского мира. Меня просто это очень будоражит и волнует. И когда ты вот изучаешь историю арабского мира, ты всё равно как бы параллельно изучаешь Великобританию, Францию, османскую империю. Ну, то есть все те страны мира, все те цивилизации, которые сыграли важнейшие роли, негативные там в арабском в арабской истории. И ты понимаешь, насколько война она бесконечная часть этого мира. Ну вот она неотъемлемая часть этого мира, к сожалению. Ты ничего с этим не можешь сделать.

Но я, ну, как бы я реалист, и я понимаю, что, к сожалению, вот люди вот как они такие, какие как они созданы, вот такие, какие они есть, они не могут жить без войн, к сожалению, к огромному сожалению. И всё это построено на безумных человеческих амбициях, иногда на просто ментальных расстройствах лидеров и так далее. Поэтому надо готовить себя, готовить своих детей к тому, что, ну, сколько мы будем жить, только, к сожалению, будут войны происходить. И непонятно, что с этим делать.

О чём вы мечтаете?

— Ну, у меня нету никакой мечты. Я хочу, конечно, очень хочу, чтобы те две страшные войны, которые по мне прошлись лично, это Украина и Израиль, чтобы это всё прекратилось. Но звучит это глупо, и я не могу даже сказать, что я об этом мечтаю, потому что мечта — это что-то такое, ну, позитивное, а когда столько людей погибло, ну, тут я не знаю, я не могу сказать, что я мечтаю. Я хотела бы как-то выжить в этом мире в том смысле, что найти как бы себя новую. Я там в поиске вот пытаюсь ответить на вопрос: кем я хочу стать, когда вырасту. И вот, ну, я не знаю, я не могу сказать, я уже ни о чём, в общем, не мечтаю, потому что это уже нету сил расстраиваться.