Александра Вахрушева: «Книги запрещают — тупыми легче управлять»
«Книги запрещают — тупыми легче управлять»
Александра Вахрушева — продюсер книжных проектов. Родом из Москвы. Работала директором московской библиотеки имени Тургенева. В 2016 году переехала с семьей в Прагу. После начала войны в 2022 году начала помогать украинским библиотекам и библиотекарям, а также семьям украинских беженцев в Европе.
— Многие бежали налегке и, понятно, книг с собой не брали, а книги очень нужны и важны, особенно детям, — говорит Александра. Оказалось, что книг на украинском языке в Европе очень мало. Так появился проект Книжки вслiд, с его помощью в европейские города доставляют книги из Украины.
Еще один проект — Ukrainian library renaissance — это поддержка и восстановление библиотек в Украине, особенно тех, которые пострадали от обстрелов. Библиотеки в прифронтовых областях — Запорожской, Херсонской, Николаевской, Днепропетровской, Сумской не только дают доступ к книгам и информации, но и служат местом, где люди находят утешение, психологическую поддержку. Это пространство для встреч и сохранения повседневной жизни посреди хаоса войны.
С 2024 года в Праге Александра Вахрушева организовывает книжную ярмарку «Пражская книжная башня», на которую съезжаются издатели со всей Европы и где можно купить книги, в том числе запрещенных в России авторов.
О помощи украинским библиотекам и детям беженцев, и о том, как библиотеки стали «культурным фронтом» Александра говорит в интервью «Очевидцам».
Расскажите о себе.
— Меня зовут Александра Вахрушева. Я приехала из Москвы. С 2004 года я работала в московской Библиотеке-читальне имени Тургенева. И до апреля 2016 года я занималась различными социокультурными книжными проектами. И когда я приехала в Прагу, то я не могла себя сразу найти в каких-то других областях. И в результате я опять вернулась к любимым книжным проектам.
Сейчас у меня, получается, три проекта. Два проекта, которые мы ведем вместе с украинскими библиотекарями. Это очень важный для меня проект. Один проект называется «Книжки вслід». Это помощь украинским беженцам в Европе и не только в Европе с литературой на украинском языке — учебной, художественной. Второй проект, который мы проводим вместе с украинскими библиотеками, это Ukraine Library Renaissance. Это библиотеки, пострадавшие от военных действий внутри Украины, прифронтовые территории или библиотеки, которые обслуживают переселенцев. И здесь речь идет о том, чтобы менять книги, потому что очень много библиотек пострадало, пострадали фонды. И мы помогаем закупать новые книги. И библиотеки еще получают ноутбук, потому что современная библиотека без компьютеров не работает.
Книги важны во время войны тоже?
— Библиотека сегодня уже перестала быть просто библиотекой не только в Украине, в Европе и в других странах. Библиотека сегодня — это такое место сборки местного сообщества. Это туда, куда приходят не только читать, туда, куда приходят не только учиться. И сейчас именно в условиях войны, в этом ужасающем кошмаре, в котором оказалась Украина, библиотеки стали таким настоящим культурным фронтом. Они помогают местным жителям, помимо литературы на родном языке, еще и психологической поддержкой.
Они помогают ветеранам-инвалидам, кто вернулся, с их социализацией. Они помогают кому-то учиться заново, читать. Если мы говорим о тех пострадавших воинах, кто теряет возможности обычной жизни, они помогают ветеранам вписаться в эту жизнь заново через чтение, через рисование, как это ни странно. Даже есть специальные, сейчас проводятся уроки рисования. Кто как может преодолеть эту травму, травму войны. И это тоже все происходит в библиотеках. Библиотекари приходят в госпитали и там помогают раненым, выздоравливающим. Сейчас мы пытаемся сделать мобильное библиотечное обслуживание в рамках этого проекта. Это библиобус, который нам помогут сделать польские коллеги, у которых уже большой опыт. Библиобус будет ездить по городам. Сейчас мы смотрим Киев и окрестности по областям, и там, где не хватает библиотечного обслуживания, он будет восполнять этот дефицит.
Насколько для вас неожиданной стала эта война?
— Конечно, неожиданной, потому что никто к этой войне не готовился. Было ощущение напряжения, было ощущение того, что произойдет нечто страшное, но то, что это произойдет так, как это произошло, для меня, конечно, это было, ну, по-своему, да, это личная трагедия. Потому что часть моей семьи живет и работает в Украине, достаточно большая часть, и переживания за них в первую очередь. Что с ними, как с ними. С другой стороны, я понимала, что… когда ты понимаешь, что ты беспомощен, ты не можешь ни остановить, ни как-то на это повлиять. Это уже произошло. И тебе нужно как бы пересобраться именно в этой точке боли и действия и подумать о том, что можно сделать дальше. Как можно помочь, если я не могу помочь своим в Украине, находясь в Праге, то, значит, я должна помочь здесь, там, где я нахожусь.
Я поэтому с 26 февраля уже была на Главном вокзале, в городской библиотеке, где открылся первый пункт приема беженцев здесь, в Праге. И, собственно, вот этот проект, который я уже упомянула, «Книжки вслід», он у нас начался в апреле 22-го года по инициативе директора Библиотеки имени Леси Украинки, киевской библиотеки, Ольги Ивановны Романюк, с которой мы связались и запустили вот эти первые передачи книг в Прагу, в Вильнюс. У нас были первые города в Германии, сейчас уже не помню. Потому что сейчас это уже большая карта. Это несколько стран: в Израиль, в Грузию, в Италию, во Францию. Практически во все страны Европы, где оказывались украинские беженцы, передавались эти книги. В основном это были детские книги, потому что бежали женщины с детьми. И, конечно, все, кто бежал, мы понимаем, что бежали налегке, то есть с чемоданом, с вещами. Я помню даже, что на Главном вокзале была семья, которая бежала с котенком, с попугаем. Ну, конечно, речь не шла о книгах. А книга — это такая вещь, которая, возможно, одна из таких помощей человеку, оказавшемуся в сложной ситуации. И когда эта книга еще или на родном языке, или та книга, которую ты любишь, или та книга, с которой ты отдыхаешь. Потому что отдохнуть тоже надо. И это возможно только с бумажной книгой.
Какие у вас отношения сейчас с вашими родственниками в Украине? Поддерживаете связь?
— Поддерживаем, общаемся, переписываемся и стараемся поддерживать друг друга. И надо сказать, что они с большим пониманием относятся к тому, что я делаю. И это тоже для меня важно, потому что мой отец, он не дожил до войны. И я по-своему думаю, слава богу, что он не дожил, что он этого всего не увидел, потому что он сошел бы с ума, конечно. И то, что вот сейчас с этими украинскими проектами, которые я веду, это тоже некая такая помощь, которую я могу оказать здесь и сейчас. И то, что я могу сделать. Потому что я не могу сделать ничего другого, кроме реальных дел.
Есть среди ваших родных или знакомых в России, кто поддержал войну? Пытались с ними разговаривать?
— Ну, я думаю, что здесь, как и у многих, есть те, кто относится к этому так же, как я, и они так и остались. И здесь я очень им благодарна. Мы с ними поддерживаем отношения, я с ними общаюсь тоже. Но есть и те, кто действительно перешел, скажем, на темную сторону. Их не так много. Их не так много, они есть. И я не могу сказать, что там в мой адрес какие-то сыплются проклятия. Притом, что я знаю, что они видят меня в социальных сетях. Ну, как отрезало. Вот есть несколько человек. Просто как отрезало, с кем мы общались до того и перестали общаться после. Но их не так много.
Вы в том числе доставляете книги в украинские библиотеки. Насколько это рискованно? Одну из них в Херсоне разбомбили.
— Областную научную библиотеку, да, которой мы тоже начали помогать. Мы собирали на нее средства для того, чтобы восстанавливать окна, потому что она стоит на высоком берегу, и она все время с начала войны страдала от того, что им все время выбивали стекла, ставили фанеры, собирали деньги. Нам помог фонд «Змена», и я ему очень благодарна, и Борис Акунин в этом тоже принимал участие в сборе средств, но, к сожалению, библиотеку все-таки разбомбили. Это областная научная библиотека, очень красивая, невероятная совершенно, вот ее фотографии, если посмотреть до войны. Но надо дать им должное, что, во-первых, библиотекари не сдаются. И это моя героиня, Надежда Каратун, директор Херсонской библиотеки, которая держится. Они стараются, переводят всю свою деятельность либо в электронный вид, либо они проводят семинары. Они постоянно продолжают работать в тех форматах, которые им доступны в это время. И это достойно очень большого уважения.
Что самое сложное в этой работе?
— Для меня лично самое сложное — это переписка в наших рабочих чатах. Потому что очень часто это заканчивается тем, что библиотекари пишут «спокойной ночи», но они пишут «спокойной ночи» в надежде на спокойную ночь. Она не всегда бывает спокойной. И то же самое, когда мы здороваемся с утра, бывает, что вопрос: «Как вы, что у вас?». И вот это для меня самое сложное. И Ольге Ивановне, когда я после очередной бомбежки Киева ей пишу: «Как вы?», я понимаю, что этот вопрос, он, с одной стороны, очень короткий, но ты понимаешь, что там люди под бомбами. И мой вопрос: «Как вы?». Вот это самое сложное, на самом деле. Потому что все, что касается технологии, закупки, пересылки, получения, — это уже технически все у нас как бы налажено. Это определенное библиотечное братство, которое я действительно тоже очень уважаю, потому что они очень сплоченные, они понимают, что они делают, зачем они это делают. Они понимают, как они могут помочь своим людям, своим читателям, своим посетителям.
За три с лишним года войны и вашей работы с беженцами, есть история, которая запомнилась или потрясла больше всего?
— Я здесь больше даже соглашусь с Димой Зицером, который говорит о том, что украинские дети травмированы все. Это правда, украинские дети травмированы все. Это большая травма. Я до сих пор помню 26 февраля, когда открылся пункт приема беженцев в городской библиотеке. В очереди стояла мама с сыном. Сыну лет 15 было. И она ко мне обратилась с тем, что: «Я его привезла, я поеду обратно. Но мне нужно найти ему семью, в которой он бы мог остаться здесь. Либо семья, либо лагерь». Но тогда еще не было такой… это первые дни войны. Все в определенном были, с одной стороны, шоке, а с другой стороны, только налаживалась эта система приема беженцев, распределения по городам, по домам, кто принимает. Она стоит вот с этим мальчиком и говорит: «Я должна вернуться назад. Я не могу здесь остаться. Мне нужно его кому-то оставить. Он может сам, он у меня самостоятельный». Вот это для меня самая такая больная вещь.
Второй год вы проводите в Праге книжную ярмарку. Как и почему возникла такая идея?
— Я начала об этом думать в феврале 2024 года, потому что здесь, если мы подумаем, мы возвращаемся примерно на 100 лет назад, когда первая волна русской эмиграции столкнулась ровно с тем же самым. Вот они бежали, потом они оказались в Праге, Берлине, Париже. И что они делали? Они открывали издательства. Они начинали печатать собственную газету, они открывали издательства, они печатали книги. Одно из старейших эмигрантских издательств, YMCA-Press, открылось в 1921 году в Праге ровно потому же, что убежавшие хотели почувствовать себя в связи со своей культурой, со своим языком, со своими привычками.
Что ни говори, и царская Россия, и потом советская Россия, и сейчас Россия всегда были литературоцентричными странами. Мнение писателя было важным. К нему прислушивались. Даже то, что мы сейчас видим: Борис Акунин, Дмитрий Быков — главные враги российской власти среди писателей, потому что к ним прислушиваются, их слушают. Сделать ярмарку нового тамиздата мне показалось настолько важным здесь и сейчас для тех издательств, которые открылись после начала войны, убежали, после 22-го года открыли, начали издавать книги. Для независимых книжных магазинов, которые в каждом своем городе становятся неким, ну, как раньше говорили, третьим местом для эмигрантского сообщества. Мне казалось, что объединить всех вместе и дать возможность им продать свои книги, предоставить возможность новым издательствам, которые издают свои книги уже за пределами России, которые работают и для иммигрантской аудитории, и в электронном виде для тех, кто остался в России, кому это не безразлично. Поговорить о том, где мы вообще сейчас, как мы здесь оказались и куда нам двигаться дальше.
На ваш взгляд, запрещенные в России авторы для кого сегодня в первую очередь пишут?
— На самом деле, мы же не первый раз оказываемся в такой ситуации. Для кого писала Цветаева? Для кого писал Набоков? Вот для кого они писали? На самом деле, мне кажется, что здесь и сейчас важно зафиксировать нашу жизнь и судьбу. Мы здесь вот оказались, да, и она точно так же передастся через эти тексты, через эти книги следующим поколениям, потому что у нас случилась эта трагедия, но для наших детей эта трагедия еще больше. И поэтому, мне кажется, это сейчас самое главное, что можно сделать. То, что, опять же, делают и Григорий Шалвович, и Дмитрий Львович, и Владимир Георгиевич, и все остальные, кто сейчас пишет на русском языке. Они фиксируют именно то, что здесь с нами сейчас произошло, чтобы потом эти тексты, так же, как и тексты предыдущих эмигрантских авторов, прочитали уже наши дети или наши внуки.
Есть ли смысл сегодня, в эпоху интернета, запрещать литературу? Почему власть в России так боится слова, даже художественного?
— Как и в Советском Союзе, это было очень важно. Здесь дело даже не в технологии, а во влиянии на голову, на мозги. На общее ощущение, где ты находишься. Потому что слово, книга, будь она бумажная или электронная, она всё равно заставляет тебя рефлексировать, она тебя заставляет думать, она тебя призывает к тому, чтобы ты начал делать какие-то выводы. А вот когда человек начинает делать какие-то выводы, то здесь уже начинается та грань опасности. А какие выводы он сделает? А что он после этого будет делать? К какому поступку его эта книга побудит? И вот мне кажется, что боятся до сих пор ровно этого. Того, что они не знают, что будет делать человек, который прочитал книги. Наверное, очень грубо прозвучит, но тупыми легче управлять.
Человек читающий, человек думающий, человек рефлексирующий — им не так легко управлять. Это человек, который уже может брать ответственность за свою жизнь. Если человек берет ответственность за свою жизнь, значит, он начинает по-другому смотреть на то, что вокруг него происходит. Если мы вспомним прошлогоднюю ярмарку, то там оказалось очень много посетителей, которые как раз вспоминали о том, что мы уехали, мы находимся в эмиграции, и нам очень не хватает того самого нашего нон-фикшена, который был. Нам очень не хватает разговоров, которые мы вели, нам очень не хватает этой интеллектуальной среды, в которой мы привыкли находиться, привыкли жить в Москве, в Петербурге, в Томске.
Эта среда была, она была очень тонкая, это очень тонкая прослойка, но она была, она только-только начала собираться. И вот мы, например, внуки войны. И я очень хорошо помню своих стариков, которые выжили, например, на 9 мая. Это был праздник не тот, который сейчас культивируется. Это был, скорее, поминальный праздник. Это был единственный тост: «Лишь бы не было войны». И они не любили говорить о войне. И они о ней не говорили, они ее не вспоминали. Это всегда достаточно строго, молча, часто со слезами на глазах. Но этой рефлексии, возможно, нам и не хватило. Они были вынуждены молчать, а мы, с другой стороны, уже не смогли. Нам не передали этих знаний о том, что такое на самом деле война. Не та война, о которой рассказывали ветераны, когда приходили в школы. А я очень часто такое помню выражение: «Ну да, встреча с ветераном…». Но надо говорить: тот, кто хорошо воевал, тот погиб. Это была такая приговорка по-своему, потому что это было страшно, это было кроваво, это было очень много всего, о чем нельзя было говорить. Откуда корни романтизации насилия и шапкозакидательства? Корни оттуда, от того, что были фильмы, которые положили на полку в том же самом Советском Союзе. Это были гениальные фильмы, как «Комиссар» или «Проверка на дорогах» Германа.
Почему так много людей в России поддержали войну? Литература не справилась со своей просветительской миссией?
— Дело не в самой литературе, а в глубине образования. В глубине образования в самом обществе. Потому что Моисей водил народ 40 лет. Даже с этой точки зрения, если посмотреть, не прошло этих 40 лет, потому что, если мы помним, Путин пришел к власти в 1999 году. Не было никак осуждено то, что происходило. Не было в России своего Нюрнбергского процесса. Те тексты, которые тогда все открылись, тот же Солженицын, тот же роман «Белые одежды», когда люди только начали читать и осмыслять весь масштаб этих репрессий, советских репрессий, который был, через который прошли все. Потому что я считаю, опять же, что нет нетравмированных семей. Каждая семья травмирована по-своему.
Одна из книг, к которой я достаточно часто в последнее время обращаюсь, — это книга психолога Татьяны Литвиновой «Сталин жил в нашей квартире». Потому что, если мы на самом деле вот так вот окунемся в историю семей, то мы выясним, что были репрессированные, бежавшие, депортированные, расстрелянные, с большим количеством умолчаний, когда бабушки, дедушки, родители, например, с нашим поколением не могли об этом говорить до того момента, когда распался Советский Союз. Но в 1999 году уже приходит к власти Путин. Не было по-настоящему проведено никакой ни судебной оценки, ни психологической. Вот как немцы изживали свою травму фашизма? Сколько лет они этим занимались? Ну, минимум 50. И то это не до конца. То есть мы видим большой плюс, например, Музей Нюрнберга, он совершенно потрясающий. Это одно из моих глубоких впечатлений за время жизни в Праге. Когда мы съездили в Музей Нюрнберга и посмотрели, как он раскрывает эту травму фашизма. Но в России нет такого музея. И вряд ли он появится. Это даже не Ельцин-центр, это про другое. Это, по идее, то, к чему должна была, наверное, прийти вся деятельность «Мемориала», которого в России теперь тоже нет. Мы упираемся ровно в то, что у нас все время идет развитие по спирали. Мы все время выходим из этого насилия, проходит какой-то короткий момент, и опять страна падает в насилие.
Почему страна падает в насилие? Что не так с Россией?
— Мне кажется, что пока Россия не пройдет свои 40 лет, пока не сменятся два поколения… Именно уже от той точки рефлексии о том, что происходит, почему это насилие, почему оно культивируется, почему это считается возможным. Да, даже просто обычное бытовое насилие, не говоря уже о военных преступлениях и о том, что сейчас происходит. Оно же все начинается с малого. Вот оно идет с малого и выливается в такие безумные трагедии и преступления.
Почему пропаганда в России оказалась столь эффективной и смогла так повлиять на сознание масс?
— Ну, здесь нельзя отказать в таланте. Она сделана очень талантливо, но опять же, если мы вспомним, она же сделана не за один день. Как и всякая пропаганда, она основана на тех же геббельсовских технологиях. Когда сначала 90% правды, 10% лжи, потом 20% лжи. И так потихоньку, потихоньку изменяется вся правда. И это происходило не один год. Она же не начала работать только вот прямо 24 февраля 22-го года. Пропаганда, она в том числе и в упрощении. Начали упрощать. Мы же можем сравнить телевидение конца 80-х, 90-х и телевидение 2015 года. Это же два разных телевидения. И не зря на самом деле первые шаги, которые были связаны с репрессиями внутри, они касались именно телевидения, независимых телекомпаний. Чтобы что? Чтобы было одно мнение, главное, необсуждаемое.
Распропагандировать людей можно?
— Я думаю, что можно. Вопрос, сколько лет? Во-первых, это нужно выключить этот телевизор раз и навсегда и включить другой телевизор. Но, чтобы включить другой телевизор, нужно где-то найти эти головы, ресурсы, идею. Кто наполнит этот новый телевизор. Я не знаю вообще, сколько для этого потребуется времени и кто это будет делать.
Как вы думаете, как надолго эта война?
— Если мы берем начало в 2014-м, то есть она уже идет 11 лет. Я думаю, что я конца этому не вижу. Я не знаю. Мне кажется, что… даже если мы сейчас в середине пути, это просто было бы, наверное, каким-то хорошим прогнозом. Но я думаю, что это надолго все.
Может наступить усталость от войны. Не боитесь этого?
— Многие этого боятся. С одной стороны. С другой стороны, мы частично в этом уже живем, потому что, конечно, это очень тяжело быть на войне 24 на 7, как это происходит в Украине. Украина воюет каждый день. Вне зависимости, человек на фронте или он живет и работает в том же Киеве и во Львове. На него сыплются бомбы 24 на 7. В любой момент. Это дичайшая психологическая нагрузка. Это очень тяжело. Конечно, никто к этому не бывает готов заранее. К этому, мне кажется, нельзя никак приготовиться. Можно, как мы сейчас находимся снаружи, можно помогать, нужно помогать. Но не надо забывать о том, что это может произойти и с тобой, и наше место проживания нас никак не оберегает от того, что война может пойти дальше. Поэтому мы просто вот в этом во всем живем. Вот нам выпала такая жизнь, что мы проживаем ее постоянно под угрозой, под реальной угрозой войны.
Самый большой страх у вас какой?
— Как у любой матери, самый большой страх — это страх за ее детей. Что я не смогу защитить, спасти, успеть что-то для них сделать, чтобы они выжили. Думаю, что это самый большой страх. Больше я ничего такого не боюсь.
А о чём вы мечтаете?
— Конечно, бы хотелось, чтобы война закончилась победой Украины. Чтобы Украина победила, чтобы зло было наказано, и была возможность уже выдохнуть и начать проживать эту жизнь заново. Но не знаю, увидим ли мы это. Я в это внутри себя верю, надеюсь. И каждый раз, как любят говорить чехи, держим пальцы за то, что это так и произойдет.
